Доля дочери

Девочка в прелестном голубом с серебром платье внимательно слушала, как величественная фигура, почти небожитель в глазах ребёнка, читает политический трактат. То совершенное безразличие фигуры, что книга совершенно не предназначена для женских ушей, только подчёркивало её природу не от мира сего. Фигура, дочитав очередную главу, и свиток растворился в воздухе, принялась отвечать на вопросы маленьких слушателей. Давала наставления через вопросы, позволяя прийти к выводам своим, подчас причудливым путём, и не порицала за ход мысли, если ответ оказывался верным. Девочка была горда, будто прикоснулась к откровению, и нужно было быть достойной такого дара.

***

Кочка на дороге выдернула Се Хуэйи из не крепких объятий сна. В мыслях женщина ругалась на долгую дорогу, совсем не подающим благородной госпоже образом, и мечтала в какой раз о собственном летающем мече. Но делать это приходилось безмолвно, дабы не потревожить сон дочери, заснувшей под боком. Мэйхуа, как и Се Хуэйи в том сне, мне страшно была интересна мамина книга, но многочасовая тряска по трактам вымотает даже взрослого человека. Не то что шестилетнюю, хрупкую девочку. Благо даже несовершенство дороги не потревожило крепкий детский сон. Пейзажи за окном сменились на до боли знакомые, ничуть не затерявшиеся в памяти за годы, прожитые в другой стране. До отчего дома осталась всего ничего, и мать в душе хотела бы, чтобы дочь хорошо запомнила первую поездку в дом дедушки. А вот в саму женщину сон привел в смятение. Се Хуэйи глубоко уважала и любила отца. Но сколько боли ей пришлось вытерпеть, просто чтобы понять: отец — простой человек, а не небожитель, который по капризу поселился среди людей. И сколько бы сам отец и Минъяо, которая единственная тогда радовала отца трезвым отношением к его персоне, не убеждали её так не считать — всё было бесполезно. Се Хуэйи лишь сделала вывод, что отец слишком скромен, и умолкла. Но молчание и согласие далеко не всегда одно и то же. И хоть признание правды стоило ей дорого, кем другим Се Хуэй могла считать отца? Ведь знала, что девочек её круга обучали разве что минимальной грамоте, искусствам и ведению домашнего хозяйства. Но обращение с финансами, землёй, тонкости государственного управления и политики, точные науки? Или активная физическая подготовка, обращение с кинжалом? Совершенно не женское дело, но у отца было иное мнение на этом счёт. «Я не хочу, чтобы мои дочери оказались беззащитны, стоит только им оказаться одними. А если моё желание противно Небесам, я готов за это ответить.» На самом деле отец не верил, что намерение чистое в сердце может быть противно Небесам, и вины в себе не видел. Он ведь не обучал её ничему, до чего женщина не может быть допущена ни под каким предлогом. А то, что это небольшой список вещей по сравнению с её братьями — вопрос отдельный. Она с юности видела эту разницу и знала, сколько высока цена отцовской любви. И ни разу в юности не усомнилась в его мудрости и силах. Почему она должна это делать, когда в неё саму родители безотчётно верили, даже если она проваливалась или не достигала желаемого? И поэтому была ошарашена и возмущена, когда Минъяо без энтузиазма отнеслась к выбранной партии. Сестра прекрасно помнила, что внучка ювелира, и потолок её брачных перспектив ограничен четвёртым рангом, но тысячник шестого ранга трезвым взглядом выглядит как пренебрежение. Се Хуэйи уже захотела отругать сестру за глупость, пусть и сама не совсем понимала, что отец задумал. Но едва ли отец охладел к сестре, да и не в его ли интересах, чтобы дочери были устроены во влиятельные дома? Но к тихому шоку девочки сестру скорее похвалили: – Не стоит устраивать ссоры, но твоя бдительность похвальна, дитя моё. Никому не стоит без вопросов и ропота отдавать принадлежащее по праву. Кто бы ни пытался это сделать. Но и я не пытаюсь тебе притеснять Яояо, напротив — дать шанс. Сестра тогда даже извиняться не подумала, лишь спросила, какой ей уготована судьба, лучше самой Хуэйи понимая одну истину. Отец им указывает дорогу, даёт знания, чтобы её пройти, и готов лечить расшибленные колени… Но пройти по ней нужно самим. И совершенно не лишним спросить, какой остроты камни окажутся под ногами. Выяснилось, что отец ещё полтора года назад повстречал Сунь Яо под видом такого же скромного офицера. Отец, часто облачаясь скромнее титула и должностей, гулял среди людей, дабы понимать обстановку самостоятельно. Он брал с собой детей, хотя матушка, обычно поддерживающая отца, от этого была не в восторге. Разговорившись волею случая, отец, пробираясь через тернии косноязычия, бессмысленной скромности и нелюдимости, всё же углядел светлый ум Сунь Яо. И ошарашил его на следующее утро приглашением на аудиенцию, где пообещал учителей и поддержку в обмен на старательность и лояльность. Сунь Яо, по словам отца, оказался прилежным учеником и был своему покровителю абсолютно верен. Ни словом, ни жестом не намекал, кто взял его под опеку, и поэтому не мог прокладывать себе дорогу знатным именем. И всё же, используя полученную науку общения, собственные познания в военном деле и шлейф слухов вокруг себя, показал себя в подавлении недавних мятежей. После чего отец окончательно понял, что не ошибся в случайном знакомом, и рассказал о Сунь Яо. – Он должен был исчезнуть: сначала его бросили родные, потом пыль и бури скрыли его свет. Я лишь узнал этот свет, когда он чуть мерцал. Но те бури стихли, будь в том уверена, дочь моя, и мне страшно отдать тебя в его руки. Он увенчает своё имя славой полководца, а рядом будешь ты, Яояо, нужно лишь набраться терпения и выдержки. Минъяо, хоть мало смыслила в искусстве войны, с тогда казавшейся необоснованной недоверчивостью, а на деле похвальной основательностью, выпытала у отца все понятные ей подробности его жизни и службы. Выяснилось, что Сунь Яо в сущности был сиротой при живых родителях: воспитание младшего сына легло на мало монашествующую в миру мать и холодного отца. Вот и вырос неуклюжим среди людей молодой офицер. И только узнав всё у отца, Минъяо глубоко поклонилась ему и со всей благодарностью высказала почтение за заботу о её доле. В своём браке Се Хуэйи не сомневалась никогда и даже не думала роптать против выбора отца. Даже без его советов и наставлений родителей девушка изучала эдикты правителя Вэй и видела в них будущую силу… и угрозу, если обернётся против них. Отец предпочёл видеть в этом возможность, и потому решил выдать её дипломатическим браком в царство Вэй. Но женщина до сих пор живо помнила тот вечер, когда отец впервые заикнулся о её браке перед императором. Сын Неба же… был жалкой тенью человека, который некогда пытался создать посвящённую империей, и сделать своё государство чудом из легенд. Деда сумбурные, резкие и всеобъемлющие перемены до смерти перепугали, и тот стал, как стена, противиться высочайшей воле. Как и многие другие высшие дворяне и сановники… А вот отец, молодой, горячий, идущий своим дао в жизни, принял речи императора очень близко к сердцу. Но против собственного отца и дядей противиться был не в силах. А когда дедушка отошёл к предкам, сам Сын Неба начал осмеивать собственные идеи, решив так для себя обосновать их провал. Но обычно люди без причины не выглядят так плохо полтора десятка лет, при том, что разумно питаются, не балуются алкоголем и дурманом. Правитель не был своим сыном, тонущим в наслаждениях и пороках, и вел умеренный образ жизни, соблюдал все духовные практики… Но делал себя только хуже, ведь сила в союзе с душевными демонами оборачивалась против человека. Как и тот огонь, что император зажёг в сердце юного дворянина, в итоге обернулся проклятием для царства Лянь. Отец не отказался от устремлений юности, разорившись во власти, затих, но продолжил искать того, в ком его идеалы могли воплотиться. И через годы нашёл в молодом владыке Вэй того, кто проводил схожие по сути реформы, которые пытался внедрить император Лянь, но более упорядоченные, постепенные и не пугающие знать своим существенным изменением. Но в её родном царстве ещё жива была память о ранних годах царствования нынешнего императора, и реформы у соседей не восприняли с должной осторожностью и бдительностью… Но не отец и Ди-хоу, будь старый змей неладен. Пусть родитель никогда про это не говорил, но говорила мать: – Будь проклятым тот день, когда твой отец и Хоу окажутся по одну сторону. Как бы ни сталось, чтобы его окончательное решение не продиктовано гордостью и желанием поступить назло. Но Се Хуэйи тогда не послушала, в общем-то оказавшуюся правой матушку, не веря, что отец в таких важных для судеб целых государств делах руководствуется столь неприглядными мотивами. В сердце больно кольнула: матушки не стало ещё четыре года назад, но больно было точно так же. Она ведь не была так уж стара — всего пятьдесят лет… Но любые духовные практики только выводят организм на предел его сил, а человеческое тело отнюдь не всемогущо перед болезнями. И даже сложно сказать, что именно случилось: холодная зима, привычка не жаловаться и постоянная занятость замаскировали многие симптомы. Но в один страшный день матушка просто не проснулась. Лекари, не найдя ни яда, ни воспалений органов, сказали — сердце стало. А Хуэйи… узнала всё из писем и даже не смогла приехать на похороны. Амадала слишком далеко, от родного города, а в такую суровую зиму, реки оказались скованны льдом, а горные перевалы заметены снегом и обледенели. К тому же сама женщина была по уши занятые выгрызанием прочного места при дворе. Опала была хорошим уроком, нужно быть тем, кого не получиться безболезненного отправить в ссылку. Было больно, но Се Хуэйи успокаивала себя тем, что с того света матушка не хотела бы, чтобы долгожданное, вымоленное и выстраданное у судьбы дитя в будущем мучилось больше, чем уже пришлось пережить. С матушки, хоть её нрав был не совместим с политикой, сталось бы, но мать была наблюдательной и всегда знала, где чувство стоит отложить в сторону, чтобы в будущем не наступило беды. И вот Се Хуэйи направляется в отчий дом, четыре года спустя, на новую свадьбу отца, чувствуя себя немного виноватой. Ведь она не приехала на похороны матери, но явилась на новую свадьбу отца. Нет, женщина ничего не имела против госпожи Юань: заклинательница была достойной женщиной и в юности готовила Хуэйи к реалиям царства Вэй, будучи выходцем оттуда. Женщина вовсе не желала видеть отца всю оставшуюся жизнь тоскующим вдовцом. Но чувство неправильности не покидало её. Из невесёлых мыслей Се Хуэйи трухнувшей на очередной кочке горного перевала, карета встряхнулась. Мэйхуа завозилась под боком и наткнулась рукой на что-то твердое, искренне заинтересовавшись этим в полусне. Женщина испуганно перехватила руки дочери, деликатно. – Милая, маленьким детям нельзя играть ни с чем острым. Женщина не расставалась с оружием в дороге, сколько бы вокруг ни было стражников. Горцы — народ лихой, и к честному промыслу склоны далеко не всегда. Приходилось защищать себя, когда на её экипаж в голодный год напала особо крупная шайка бандитов. Те перерезали горло одному из своих, видя в богато одетой женщине лишь мешок с деньгами, но не угрозу. Но это было бы просто кошмаром, и мрачную шутку судьбы нужно признать: дочь могла пораниться об кинжал, который шесть лет назад не дал оборваться хрупкой жизни. Везло Се Хуэйи на бандитов в жизни в плохом смысле слова. В тот страшный день, когда А-Ин отправился на охоту, она хранила и так скромные финансы от лишних трат, и чего греха таить — это спасло ей жизнь. В ветхой сельской резиденции, которая десятилетие не видела ремонта, остались только стражник, сама Хуэйи с дочерьми — старшей и новорожденной, служанки и девчонка из ближайшей деревни, взявшаяся помогать с готовкой. Но, видимо, прошёл слух, что в поместье завелись знатные господа без большой охраны, и пришли нажиться на чужой беде. Хуэйи и та самая деревенская девушка чудом отбились от пробравшихся в дом бандитов, убив троих. С остальными расправился оставшийся в доме стражник и А-Ин, который, не иначе как волей Небес, вовремя вернулся с охоты. Се Хуэйи сама не знала, откуда у неё, едва отошедшей от тяжёлых родов женщины, нашлись силы отправить к праотцам трёх крепких мужчин, но в минуты опасности боги даруют человеку последний шанс. – Конечно, матушка, — сказала девочка. — Но разве я буду вынимать его из ножен? Можно тогда посмотреть? Се Хуэйи улыбнулась и решила уступить детскому любопытству, достав спрятанный меж ткани кинжал изящной работы. – Раз так, смотри, но аккуратно. Девочка закивала и аккуратно приняла холодный металл в руки, с живым интересом рассматривая изящные рельефы и эмалевые вставки. Но открывать ножны, как обещала Мэйхуа, даже не пыталась; однако подражать отцу и проверять, как ощущается вес в руке, ей ножны не мешали. Се Хуэйи и её спутницы улыбнулись этому, но сама женщина задумалась о другом. Девочка была уже достаточно взрослой, чтобы начать тренироваться на деревянных кинжалах, но тем не менее… «Может, по приезду попросить отца, чтобы дочь присоединилась к Юйцзе?» — подумала она. Тетка, конечно, была на два года младше племянницы, но вырастет заклинательницей, и пусть она и склонна к медицине, к оружию её приучали с раннего детства. Вполне подходящая компания для Мэйхуа. Да и чего греха таить, Се Хуэйи хотела бы, чтобы у дочери было больше поводов общаться с семьёй. А вот служанка смотрела слегка настороженно, видимо, думая о том, о чём госпожа размышляла чуть ранее. А-Хуа ведь была той девушкой, которая, не имея никаких представлений о бою, стала рука об руку с госпожой и её дочерьми. Получив ранение, она всё же помогла Се Хуэйи. Женщина, уезжая в столицу, забрала А-Хуа с собой, тронутая её смелостью и искренностью. Сколько ли ещё людей пожертвовали бы собой ради опальной знатной дамы, которая, отрезанная от мира, страшилась за своё будущее? Но добро, хоть и не всегда, возвращается. И А-Хуа сама была очарована дамой, которая даже в изгнании не растеряла благородства и учила местную детвору грамоте. Хотя помощь по хозяйству и подготовка приданного съедали всё её время, брат и сестра девушки у госпожи учились, и разумная А-Хуа понимала цену этим усилиям. Хотя изначально импровизированная школа была лишь отдушиной ребёнка, Се Хуэйи за всю свою жизнь не привыкла праздно проводить дни. Со временем это превратилось во что-то большее — тихий протест и символ того, что её достоинство не сломлено. И возможно, эта внутренняя гармония, найденная в обучении детворы, и дала Мэйхуа появиться на свет. Матушка, перед рождением Хуэйи, окружённая заботой и уходом, потеряла несколько детей, не успев их родить, а потерять дитя, живя в атмосфере страха перед казнью, было вовсе не мудрено. Се Хуэйи не забыла, что селяне сделали для них. Взамен на нехитрые, в глазах хорошо образованных женщин и Цяо Ина, знания, они старались всячески облегчить их долю: по очереди помогали по хозяйству, передавали рис, овощи, то, что могли найти в лесах за пределами границ, которые чете Цяо было запрещено покидать под страхом смерти. И потому, даже уехав из сельского имения, Се Хуэйи не забыла помощи, и приказала построить на свои деньги при мечети, а жители деревни, выходцы из народа полумесяца, основали то, что в древности называлось труднопроизносимым словом «медресе». Но школа при храме останется ею, как бы её ни называли. В окно кареты заглянул стражник и сказал: – Госпожа, вы велели предупредить, когда тракт будет спускаться в долину. Мы почти на месте. – Остановите карету. – Да, госпожа. Когда экипаж остановился, женщина аккуратно забрала у дочери кинжал. А с женщиной с оружием ещё могут мириться, если она не выставляет этого напоказ, но демонстративное ношение меча дозволено только заклинательницам. Но где орудия провидения, а где простые люди? – Пойдём, Мэйхуа, не стоит пренебрегать ритуалами. По правде, поездка оказалась подозрительно спокойной: ни погода, ни коварные горные перевалы, ни люди не вызвали больших хлопот. А матушка всегда говорила: «Цени то, чего добивалась своим трудом, и будь благодарна за полученное в дар.» Се Хуэйи сама не знала, довольны ли её дети, Юйхэн, и не чинят ли они себе больше проблем, чем люди сами себе могут устроить, или же боги защищают её и ту задачу, которую она должна выполнить. Или же женщина слишком много о себе думает, и её путешествие — лишь удачное значение на костях Минъян? Не зная ответа, женщина, хоть и воспитанная в духе даосизма, ощущала Юйхэну как саму землю — некогда истерзанную, но столь же несгибаемую. Все остальные боги на этой земле лишь добрые гости, и благоразумный человек, какой бы выбор ни сделал его сердце, всегда помнил об этом. Вот и сейчас, выбравшись из камеры и прихватив заблаговременно срезанный цветок, Се Хуэйи отправилась к обелиску. Омыв руки в удачно стоявшем ручье, она и её дамы вознесли небольшую, но искреннюю молитву в благодарность за спокойную дорогу. Изящная ветвь хризантемы нашла своё место в общей вазе, полнящейся другими цветами, как подношение. Хотя сама А-Хуа, не показывающая миру ничего кроме лица и запястий и держащая устои старой веры крепче, чем иной имам, не молилась вместе с остальными. Женщина говорила, что для народа Полумесяца и всех остальных почтение Юйхэну принимает разные формы, и лишь молила не принимать за оскорбление привитые ей с детства традиции. Се Хуэйи в общем-то было всё равно, как и кому молится её окружение, пока это не перерастало в конфликты и не мешало службе. Но после того, как А-Хуа полностью показала, как ей дорога её вера, становилось предельно ясно, что поместье для опалы было выбрано не случайно. Ужиться в окружении людей, выросших в традициях буддизма и даосизма, ой как непросто. Но тут императрица — а точнее, кто-то из её советников — проявила благоразумие и доброжелательность, качества, способные сломать многие культурные барьеры. Однако сложно было не заметить, могла ли подумать Се Хуэйи, проезжая свадебным картежем мимо этого алтаря, что её ждёт? «Нет», — ответила она себе. Молитва закончилась, но старые, занывшие шрамы на душе не дали так быстро вернуться в карету. Решив собраться с мыслями, женщина кликнула своих дам: – Остальтесь тут, на горных тропах не стоит толпиться. Её свита, выросшая на равнинах и в горах, чувствовала себя, мягко говоря, неуютно и совсем не горела желанием отпускать госпожу одну. Это читалось на их лицах, хотя они ещё и рта открыть не успели, но Се Хуэйи лишь добродушно посмеялась: – Я дома и знаю эти горы. На самом деле Се Хуэйи говорила эти слова своему встревоженному сердцу, которое после прожитых лет и тысяч ли от дома уже не так безотчётно верило в них. Стражник всё же решился переспросить: – Госпожа, вы уверены? – Вполне. – Она взяла дочь за руку, и любопытный ребёнок крепко сжал ладонь матери в ответ. – Пойдем, Мэйхуа, рядышком есть место, с которого открывается прекрасный вид на долину. В глазах ребёнка загорелась искра предвкушения. – Не бросай мою руку, Мэйхуа. – Конечно, матушка. Спуск в долину и так был не самым пологим, а тропа круто уходила вверх. Площадка открывала удивительные виды. Се Хуэйи вспоминала, как некогда этими же тропами её вел отец, и не преминула рассказать об этом дочери. Она всегда радовалась, рассказывая истории о дедушке, которого Мэйхуа никогда не видела. «Сколько лет прошло, сколько всего изменилось, а величие гор неизменно», — думала Се Хуэйи. Цяо Мэйхуа была умным ребёнком и понимала, что творится с матерью. Пусть Се Хуэйи и радовалась, рассказывая о своей юности и дедушке, казалось, что вместе с тем её мысли были где-то ещё. Поэтому Мэйхуа внимательно слушала, не задавая лишних вопросов. К тому же рассказы матери и виды, от которых захватывало дух, занимали детский ум в достаточной мере. – Всё в порядке с дыханием, Мэйхуа? – спросила мать. Большая часть свиты плохо переносила горы, особенно высокогорные перевалы, им не хватало воздуха. Горный воздух требовал привычки, но дочь была её крови, и этот странный воздух на неё почти не влиял. Тем не менее, Се Хуэйи не могла не переспросить. – Да, матушка, – с улыбкой ответила девочка, а затем спросила: – Можем подойти ближе? Они стояли у дальнего края площадки. – Да, но не отпускай мою руку и не заходи дальше меня. Нам повезло — облака высоко над головой, и местность перед нами открывается как живая карта. Се Хуэйи принялась живописно рассказывать о долине, так живо, что Мэйхуа казалось, будто она сама оказалась там. Девочка понимала: из-за свадьбы дедушки они едва ли смогут исследовать долины, в лучшем случае — окрестности города. Но мать вкладывала душу, чтобы это не казалось упущением. Сама же Се Хуэйи будто была слушателем собственного удивительно живого рассказа, погружаясь в память. Даже приход стражника, который, испугавшись долгого отсутствия госпожи, пошёл следом, не отвлёк её. С высоты женщина увидела родной дом и остро ощутила, насколько изменилась за одиннадцать лет. Она стала другой, почти чужой. Старые шрамы ныли безбожно, не давая ехать дальше, и Се Хуэйи невольно прокручивала события прошедших лет, чудом не теряя нить повествования. Слова, срывавшиеся с губ, были изящными и выверенными, но холодными: годы при дворе приучили её не терять самообладание. Се Хуэйи глубоко верила в отца и была очарована рассказами о славном генерале, который по указу Провителя перестраивал армию в непобедимую силу. Рассказы не скрывали трудностей, но умело подчёркивали достоинства Цяо Ина. За последние шесть лет ей пришлось немало сожалеть и отрекаться от миражей юности. Но о браке Се Хуэйи ни на один день не пожалела. Несмотря на изменчивость нравов и душевных потребностей, они с мужем всегда находили в друг друге опору и утешение. Подлинное чудо — когда души людей находят приют друг в друге, даже если брак изначально строился лишь на холодном расчёте. Её муж никогда не был из тех, кто, не прилагая усилий, занимает своим присутствием всю комнату и зажигает сердца. Он не любил шумные и многолюдные сборища и прикладывал немало усилий, чтобы не теряться среди людей. За лёгким донесением мыслей до масс у А-Ина, некогда Его Высочества, а позже — у Хуэйи и князя Хэ, скрывалась большая тщательность и внимание к деталям. Супруг, понимая отсутствие в себе природного очарования, вырос человеком тихим, задумчивым и методичным. Он относился со всей последовательностью и упорством ко всему: от войны до любви. В будущем А-Ин поймёт, что не всё в жизни поддается планированию, и научится открывать сердце, доверять интуиции. Но это будет в будущем. А в день свадьбы Хуэйи, столь же гордая своей возложенной ролью, сколь и испуганная, встретила его — возвышенного господина причудливой внешности, где переплелись ханьская кровь отца и кровь старого народа матери. В его задумчивости Хуэйи чётко видела, что мир для него измерен и под контролем. В этой уверенности, трепещущей, как встревоженная птица, её душа нашла покой. Правда в том, что Хуэйи не копалась в причинах — она просто грелась у этого тепла. Так же и А-Ин грелся рядом с яркой, гордой женой, которая не стеснялась своих неженских занятий и умений. Он гордился Хуэйи, учился у неё, позволяя этой «райской птице» парить и сражать всех наповал. Но он так и не заметил, что жена не всегда понимает людей так, как кажется. «Так влюблённые были и так слепы...» — промелькнула грустная мысль. Эта слепота едва не стоила им жизни. Но правда открылась лишь через долгие пять лет брака, казавшегося на первый взгляд благополучным. В первые годы брака жене генерала, обласканного двором, подозрительно легко удавалось находить связи и рычаги давления на окружающих. Это было так просто, что стоило насторожиться. Сам же генерал строил новую армию среди послушных подчинённых, которые не проявляли инициативы, но и не перечили напрямую. Предупреждающие сигналы, на которые ни Се Хуэйи, ни Цяо Ин в силу своего характера не обратили внимания, были очевидны постфактум. Женщина была слишком воодушевлена своей ролью и хотела видеть успех там, где он был спорным. Муж же в те времена был человеком приказа, а не инициативы, и не видел ничего криминального в поведении подчинённых. Но всё это рухнуло в Бесконечную Бездну, когда император умер молодым, оставив после себя десяток принцесс, единственного восьмилетнего сына и его взбалмошную мать, обладавшую цепким характером и совершенной заинтересованностью в реформах. Неудивительно, что Цяо Ин оказался под ударом одним из первых, будучи напрямую связанным с реформами, которые, по мнению многих, привели императора к преждевременной смерти, а перемены показались богам чрезмерными. А за исключением немногих искренних сторонников покойного императора, которые не захотели так быстро предать его память и похоронить будущее царство, остались лишь единицы. Кто не хотел перечить трону, кто-то пострадал от реформ, кто-то почуял наживу. А осужденным смутьянам… кто повинился и спасался, кто пошел бунтовать и был утоплен в крови. Цяо Ин же слишком долго колебался, когда все его планы рухнули. Он не успел покаяться, но и армия такого кабинетного стратега не поддержала бы. Императрице на это обстоятельство было плевать: слишком долгое молчание Цяо Ина восприняли как угрозу. За смутьяна и чужачку заступаться отчаянных было мало. Но они всё же были офицерами армии и хорошими знакомыми Се Хуэйи, которые убедили, что с клана Цяо пока хватит воспитательной отправки в сельские поместья под надзором армии. На все угрозы отца и прошлой императрицы-матери, самой родственницы Цяо, действующей императрице было плевать. Так Се Хуэйи и Цяо Ину пришлось провести несколько месяцев в сельской местности — месяцы, пропитанные сожалением, признаниями, новой любовью и страхом перед безумием правительницы и её свиты, которые в памяти отпечатались как годы. Се Хуэйи мучилась тем, что не оправдала надежд отца. Она должна была быть опорой семьи в чужой земле, но при первых же неурядицах сама оказалась в беде! А Цяо Ин… ещё до опалы он понимал, что в этом ступоре и неведении скрыто нечто темное, но тогда было не до разбирательств. В опале разговоры стали одним из немногих способов не сойти с ума. И многое узнала о, казалось бы, прекрасно знакомом человеке. Вот так и живёшь душа в душу с неведомо кем! Оказалось, что отец Цяо Ина был требовательным, строгим и не терпящим личной воли сыном. Потому и вырос человек протокола: послушный, исполнительный… и теряющийся, когда привычные инструкции не работали. Се Хуэйи, выросшая в доме, где детей растили как диковинные растения, была в тихом ужасе от того, сколько боли и несправедливости вынес её муж от собственного отца. Слушая рассказы, накопившиеся за годы, женщина постепенно убеждалась, что никакой отец, который требовал больше, чем имел право, ей больше не страшен. И стыдно не было: родители вправе требовать уважения и почтения, пока сами не ломают душу и жизнь ребёнку. Цяо Ин был единственной живой душой, которая понимала, как трудно жене признать, что отец — мудрый политик, но не божество. Мужчине, которому вместо отцовской любви достались лишь упрёки и требования, такое возведение родителя на пьедестал было чуждо. Но Цяо Ин, её солнце, был неизменно рядом и сумел объяснить, провести её своим тёплым присутствием, пусть советчик из него был неважным. И это было не столь важно: Се Хуэйи могла разобраться в себе, но беременность и опала сжирали душевные силы. Муж помогал ей, ведя под руку по крутой горной тропе душевных метаний. Се Хуэйи злилась на отца, который не спешил помогать, и одновременно чувствовала вину за своё бессилие. Она завидовала сестре Минъяо, которая осталась в родном царстве под бдительным присмотром отца. Она, всего лишь дочь наложницы, тонула под тяжестью неподъёмного долга. Где же справедливость? Позже Се Хуэйи взяла себя в руки и устыдилась, поняв, что винить можно лишь себя и злую судьбу. Винить отца за то, что он верил в Хуэйи? За то, что не может волшебным образом пересечь три царства и объединить аристократию Вэй? Или завидовать удаче сестры? Какой стыд и позор, и чудо, что Цяо Ин не стал относиться к ней иначе. Напротив, месяцы опалы обнажили их сердца — все в шрамах и кровоточащие. Пятигодичная влюблённость превратилась в настоящую любовь, как в легенде: сердце замирает и бросается в пляс от одного вида любимого человека. Они самонадеянно и безумно думали, как стать сильнее, оказавшись снова при дворе. Размышляли, как взять знать за чувствительные места, чтобы в случае новой беды слова дружбы не растаяли, как дым. Как помочь тем, кто заботился о них, и как сделать офицеров армии не просто исполнителями приказов, а соучастниками великого дела. Но великая шутка судьбы заключалась в том, что эти разговоры, ради разговоров, сослужили им верную и блестящую службу. Опала клана Цяо закончилась так же внезапно, как и началась. Всё возвращалось под мудрым попечительством трона, включая имущество. Женщина почувствовала досаду от мысли, что придётся мириться с императрицей, проявляющей благополучие только под давлением. Письмо отца, доставленное императорским гонцом, не оставляло сомнений. Супруги отнеслись к этому философски: им нужно было время, чтобы отрастить клыки и когти, чтобы больше не стать лёгкой добычей. И Се Хуэйи была глубоко благодарна Се Мину за этот шанс, обещая себе и ему не упустить его. Однако письмо отца, которое она начала читать с детской радостью, выскользнуло из рук и оставило её одеревеневшей. Оказалось, что императрица оказалась на грани гибели: к массам сомнительных опальных и подавлению мятежей недовольных добавились события, ещё хуже сказывавшиеся на её репутации. Каприз возмутительницы, племянника императрицы — Хэ Вэйляна,которому ещё предстояло оправдать своё имя. Этот олух задумал затянуть в свою постель бессмертную деву с Двенадцати Пиков, забыв, что никто под солнцем и луной не имел права требовать руки и девичества таких женщин. А императрица — и вовсе согласилась, не послушав никого. Нетрудно было догадаться, что заклинатели, явно с неодобрением наблюдавшие за чистками на ровном месте, были в ярости, когда сумасбродство женщины дошло до них. И посягательства на свои права они терпеть не стали. А отец… к горечи Се Хуэйи, видя, как рушатся его чаяния, предпочёл этого не замечать. Ему подали «кость» в виде свободы дочери, и он поспешил заговаривать зубы горным лордам. Пожертвовал дочерью, бросив её в общество безумия ради своих миражей! Се Хуэйи расплакалась от бессильной ярости и ужаса: казалось невозможным вразумить отца, чей разум помутился в горячей скорби дочери. Цяо Ин не был тронут болью предательства, но понимал, что старый дуаньхуанский лис всех провёл вокруг пальца. И хоть мужчина пытался убедить жену не делать поспешных выводов, его слова не убеждали даже его самого. Но делать было нечего: нужно было возвращаться в главное поместье и обдумывать, как распорядиться свободой действий. Се Хуэйи написала вежливый ответ отцу, не доверяя ни бумаге, ни имперскому посланнику, и воздержалась от полемики с ним о разуме императрицы. От последствий такой дурости мог спасти лишь небожитель, а собственная жизнь и жизнь близких была дорога Се Хуэйи. Но когда супруги с детьми преодолевали размытые осенними дождями дороги, до них начали доходить странные слухи. Будто бы в столице начали судить ближайших советников императрицы за расхищение казны и присвоение имущества опальных семей. Се Хуэйи и Цяо Ин не сомневались в невиновности этих людей, но могла ли змея наказывать других, пока их не трогают? Или всё же начала кусать их, а точнее — убедил ли Се Мин в этом императрицу? Правда ли это на самом деле — было не важно. Хотя, зная советников императрицы, отцу явно было чем их упрекнуть и списать на них беды женщины и страны. Чуть остывшая Се Хуэйи была вынуждена признать, что это уже больше походило на отца, которого она знала и любила: дальновидного, прозорливого, почти с пророческим даром, играющего на грани. И хоть её задело, что втянули её в такое безумие без предупреждения, смириться с этим оказалось проще. Проще было убедить себя, что отец не захотел считаться с ней, а не нашёл безопасного способа предупредить. И отец оказался прав: императрица, наломав дров, обернулась разумной женщиной. Искренне проявив себя во всём, она решила, если не простить, то хотя бы «закопать топор войны». Ирония состояла в том, что именно слепое следование идеалам, которые она проклинала после злополучного письма отца, заставило Се Хуэйи верно служить трону, несмотря на горькие уроки императрицы. Она верила в реформы, как верил отец, и ради будущего оказалась в опале, служа женщине, которая сослала её и лишила всего, кроме жизни и семьи. «Дочь своего отца — ничего не скажешь». И теперь, благодаря планам, зародившимся в осаде, и благоразумию императрицы, Цяо Ин и Се Хуэйи, когда реформы и собственные планы принесли плоды, пожинали их. Однако сколько душевных мук стоило Се Хуэйи осознание, что отец не небожитель, а человек, да ещё непростого нрава! Его любовь к взрослым дочерям не была опекающей: он давал всё, что мог, но взрослая дочь должна была идти своим путём. Но он верил в своих дочерей, как мало какой родитель, и эта мысль вернула ей душевное спокойствие. – Ты ещё наслушалась Мейхуа, а теперь возвращаемся домой. Девочка искристо улыбнулась матери.