my baby blue

Ее матери незнакомо слово «умеренность». Бальный зал Невермора задрапирован бархатом и шелком, окутан плотным до тошноты запахом живых цветов и освещен сотней свечей. Место для школьных танцев стараниями Мортиши превращено в Palazzo Ducale, резиденцию дожей. Всюду Венецианская лазурь и Флорентийское золото. Маскарад в разгаре. Уже прозвучали приветственные речи, отгремел школьный оркестр. Вот-вот начнутся танцы, и Уэнсдей осматривается, стараясь опередить опасность, которая всё ещё висит над Энид как дамоклов меч. Она ещё не вполне оправилась от больничной койки, другим не объяснить тот факт, что он всё-таки застает ее врасплох. Зайдя со спины, как трус, Тайлер кладет широкую ладонь ей на талию и, склонившись к самому уху, шепчет: — Давай прогуляемся. Уэнсдей косится на него. Белая рубашка, синий жилет и в цвет ему маска, скрывающая пол-лица. — С кого ты снял этот костюм? — Не беспокойся, парень жив. Всего лишь заперт в шкафу со швабрами. — Тайлер понижает голос до угрожающего рыка: — И остальные тоже будут в порядке, если ты просто уйдешь со мной. Уэнсдей кивает. Ей тоже ни к чему свидетели. За подвязкой чулка у нее острый нож, в лифе платья припрятано два сюрикена. Тайлеру не выбраться отсюда живым. Не в этот раз. Он ведёт ее сквозь толпу, все также придерживая за талию. Внезапно на их пути встаёт директор Дорт. — Мисс Аддамс, окажите честь и откройте бал первым танцем со своим кавалером, — говорит он громко. Уэнсдей кожей чувствует внимание толпы. Она открывает было рот, чтобы ответить язвительным отказом, когда Тайлер вдруг шепчет ей: — Соглашайся. Станцуем по старой памяти. Его пальцы сминают ткань платья, и она считывает угрозу. Уэнсдей сухо кивает директору, и они выходят в центр зала. Она кладет левую руку Тайлеру на плечо, он подхватывает ее правую ладонь в свою. Крепко, до хруста, сжимает ей пальцы. — Мне больно, — безэмоционально комментирует это проявление власти Уэнсдей. — Тебе больно? Ты хоть знаешь, что со мной делали в Уиллоу Хилл? — Ничего, чего бы ты не заслужил, — парирует она. Если он сломает ей пальцы, это осложнит план, но не изменит ее намерений. Уэнсдей смотрит ему в лицо. Из прорезей маски на нее смотрят все также горящие ненавистью глаза чудовища. Вальс начинает медленно плыть над залом, и Уэнсдей не успевает спросить, обучен ли Тайлер классическим танцам — он начинает вести. Его движения уверенные, сильные, властные. Уэнсдей чувствует себя лепестком, упавшим в водоворот, опавшим листом, подхваченным ветром. — Как ты могла так поступить со мной, — сдавленно и зло шепчет вдруг Тайлер. Уэнсдей лишь вопросительно приподнимает бровь. — Не юли, ты прекрасно понимаешь, о чем я, — добавляет он. — Ты о том, что я отвергла твое предложение соединить наши черные сердца и сеять хаос вместе? При очередном повороте Тайлер резко наклоняет ее, и Уэнсдей смотрит на него снизу вверх. Невольно вспоминает, как он всякий раз ловил ее, когда у нее случалось видение. — Ты ходатайствовала о том, чтобы нанести мне визит задолго до того, как умер мой отец. Ты хотела меня увидеть, — Тайлер возвращает ее в вертикальное положение и снова кружит. — Хотела увидеть тебя в камере. Уэнсдей чувствует, как когти Хайда прокалывают ее платье и касаются кожи. Нельзя его злить здесь, среди людей, когда он в любой момент может обернуться и устроить побоище. Но разве она может удержаться. — Ты стал моим первым трофеем, моим первым серийным убийцей, посаженным за решетку. Но не думай, что ты особенный. Ты просто вычеркнутый пункт из списка сделанных дел. Ты никто для меня. Он останавливается. Музыка омывает их как вода, и толпа всё ещё смотрит. — Когда решишься наконец посмотреть правде в глаза, найди меня, — шепчет Тайлер, едва не задевая губами ее висок. Он отпускает ее и свободно уходит, оставляя Уэнсдей стоять одну посреди танцпола. Она не идёт за ним. Лишь провожает взглядом, позволяя музыке заполнять пустоту внутри нее.