my baby blue

Ей пришлось посетить Публичную библиотеку Нью-Джерси, чтобы скачать с сайта Уиллоу Хилл все необходимые для заполнения формы документов. Она методично и подробно заполнила бумаги в двух экземплярах. Сложила их в черный конверт формата А4, который запечатала сургучной печатью с литерой «W». После этого конверт еще три дня лежал на ее столе, как мертвец в ожидании погребения. Уэнсдей не верила в психотерапию. Так почему же ей так сильно хотелось «закрыть гештальт», как наверняка выразилась бы ныне покойная доктор Кинботт? Потому что ей надоело думать о нем. Потому что ей надоело внутренне вздрагивать от внезапных напоминаний и ассоциаций. И наказывать себя за это. Она перестала пить кофе и перешла на мате-чай. Кладбища стали вызывать у нее смешанные эмоции. Целующиеся парочки отныне вызывали не просто дурноту, а яростное желание зайти за угол и сунуть два пальца в рот, чтобы проблеваться. По пути в Канзас ее соседкой по бизнес-классу была миловидная блондинка, настолько похожая на Эль Вуд, что Уэнсдей мгновенно накрыло воспоминаниями о первом и единственном ее свидании с мальчиком. Все ее оружие, все колющее и режущее было отобрано на контроле. Но, по счастью, столовые приборы в бизнес классе были настоящими, не пластиковыми. Нож не мог бы порезать и желе, поэтому Уэнсдей взяла с собой в туалет вилку, и, приподняв юбку, с силой всадила ее себе в мякоть бедра. Боль вернула ее в текущий момент, заставила сосредоточиться на миссии. Ей нужно было закончить с Тайлером, закончить с прошлым, чтобы он больше не влиял на ее настоящее. Поэтому она отправила конверт. И получила разрешение на посещение Уиллоу Хилл. Она думала навестить его в дату их первой встречи, но жизнь и смерть бывшего шерифа внесли свои коррективы. Ее пульс остался прежним. Дыхание ровным. Ее вегетативная нервная система была полностью под контролем, когда она вошла в камеру, напоминающую бункер. Затхлый воздух. Тусклый свет. Решетки и цепи. Не камера — клетка для зверя. Он поднял взгляд, когда она вошла. Безумие и заточение будто сняли с него старую кожу, обнажили настоящие черты. Улыбка, что раньше освещала комнату, стала опасной. Он потянул цепи, подошёл ближе, и Уэнсдей даже на расстоянии почувствовала резкий запах пота. Тайлер заговорил и его голос звучал так, будто ему давно не приходилось им пользоваться. Его речь, будто позаимствованная из дешёвых бульварных романов, не произвела на нее никакого впечатления. Как и попытка задеть. Хорошо. Надо запомнить его таким. Обезвоженным, жалким, клянчащим, готовым в любой момент сорваться. Пусть эти воспоминания вытеснят все, что было в прошлом. Она рассказала ему об отце и не увидела ни тени грусти. Спросила о деле. Получила в ответ только сарказм и глупое ехидство. Ее речь в ответ на угрозы в адрес Энид была чистым экспромтом. Но до чего же приятно было излить яд, копившийся в ней все это время. Сказать то, в чем она не решалась признаться сама себе. Что имела глупость влюбиться в одного из тех, кого всегда презирала. Пустышка, школьный задира. Один из тех, кто до конца жизни носит перстень выпускника, потому что это единственное, чем он может похвастаться. Уэнсдей чувствует злую радость, когда слышит за спиной его полный ярости крик. И ещё облегчение. Она в его голове занимает куда больше места, чем он в ее. И это убивает его куда быстрее, чем затхлый воздух Уиллоу Хилл.