my baby blue

Тайлер не видит лица Уэнсдей, когда она спрашивает: — Ты когда-нибудь слышал о се́лки? Это не тот вопрос, который думаешь услышать, когда в ванной комнате на краю раковины лежат три использованных теста на беременность. — Нет. Уэнсдей сидит на краю кровати, Тайлер — на полу, оперевшись о стену. Его тело гудит от усталости после смены в ресторане, он не успел принять душ, и запахи кухни окружают его как кокон. — Это перевертыши, чей второй облик — тюлени. Веками живут у берегов Шотландии обособленными общинами, большую часть жизни проводят в море. Не чураются контактов с нормисами и другими изгоями, но всё-таки предпочитают общество себе подобных. И девушки, и юноши отличаются красотой, которая всегда влекла к ним нормисов. Есть одна легенда про рыбака, что украл у девушки-се́лки ее тюленью шкуру, когда она была на берегу, тем самым не дав ей обратиться и уплыть обратно в море. Она стала его женой. Со временем полюбила своего супруга, родила ему детей. Но однажды ее маленькая дочка спросила, что за серебристую ткань отец прячет в сундуке на чердаке их дома. Се́лки бросилась на чердак и нашла в сундуке свою шкуру. Едва та попала в ее руки, она бросилась к морю, обернулась тюленем и навсегда покинула своего мужа-рыбака и детей. Тоска по морю, по свободе и сородичам оказалась сильнее семейных уз и привязанности к детям. Уэнсдей замолкает. Они этого не планировали. Они даже не были парой. Ведь нельзя же в самом деле назвать отношениями их короткие, слишком яркие, слишком жгучие встречи, до которых Уэнсдей снисходила, когда не была в очередной экспедиции по заданию Смитсоновского института, или когда искала вдохновения для новой книги. В комнате темно, и Тайлер этому рад. Ему не хочется, чтобы Уэнсдей сейчас читала по его лицу. — Ты выбрала затейливый способ сказать, что этот ребенок тебе не нужен, — выдавливает он. Ему кажется, что Уэнсдей уже все решила. Тишина длится несколько секунд, а потом крошится от неожиданного мягкого: — Я не собираюсь избавляться от нее. — От нее? — у Тайлера вдруг начинает щипать в носу. — Я уверена, что это она, — в голосе Уэнсдей слышен намек на мрачное веселье. — Только девчонки обладают такой волей к жизни. Она не только обошла все чинимые ей препятствия, нормисовские и магические, но и обманула меня. Таилась до момента, когда стало поздно что-то предпринимать. Тайлер умеет считать. Он знает, что по законам штата, в котором они живут, медицинское вмешательство ещё возможно. Но Уэнсдей, видимо, думает о другом. — Но то, что я собираюсь привести в этот ужасный мир новую жизнь, ещё не означает, что я сменю свои привычки и откажусь от образа жизни, которым дорожу. Тайлер меняет позу, в одно движение оказывается рядом с кроватью и обнимает колени Уэнсдей. — Тебе придется перестать дневать и ночевать в ресторане, и пройти через это все вместе со мной, — она кладет руку ему на макушку, словно палач, который сподручнее устраивает голову подсудимого на плахе. — Я буду рядом. Я буду читать нужные книги, и буду ходить с тобой к врачу. Я найду квартиру получше и куплю все необходимое… — бормочет он в такт своему быстрому, счастливому сердцебиению. — И ещё, Уэнсдей… — Да? — Я не стал бы прятать тюленью шкуру в сундук. Я повесил бы ее на крючок, на самом видном месте. Уэнсдей начинает нежно гладить его по волосам. — Я знаю.