my baby blue

Первая мысль, которая пронзает мозг при пробуждении — он ослеп. Но через полсекунды подключаются другие органы чувств. Тайлер ощущает прикосновение грубой ткани к лицу и жар выдыхаемого воздуха. Голова раскалывается, во рту — пустыня. Он облизывает сухие губы. Последнее, что он помнит — странный вкус воды, которой запивал таблетки. — Думал, я позволю тебе просто сгнить в той камере? — знакомый голос приглушен из-за мешка на голове. Тайлер дёргается, пытаясь осознать положение своего тела в пространстве. И тут же приходит боль. Руки крепко привязаны к подлокотникам — он слышит скрип кожаных ремней, когда пытается их поднять. Ноги как будто в кандалах. Голая спина упирается в жёсткие перекладины. Тонкие пижамные штаны всё ещё на нем. — Не дергайся, — Уэнсдей Аддамс снимает с него мешок, и Тайлер жадно вдыхает холодный, слегка сырой воздух. Оглядывается. Он в подвале. Прикован к старому стулу с высокой спинкой, создатели которого явно не особенно заботились о комфорте на нем сидящих. — Мой дед выкупил эту «старую коптильню» у тюрьмы Синг-Синг, когда штат Нью-Йорк отказался от применения смертной казни, — она стоит за его спиной, как палач.        — Серьезно, Уэнсдей? Думаешь меня можно напугать пытками электричеством после всего, через что я прошел в Уиллоу Хилл? — целая фраза даётся нелегко, но он не хочет показывать, что ослаблен и всё ещё сбит с толку.        — К середине нашей встречи ты будешь мечтать о том, чтобы вернуться в психушку. А к ее концу — умолять меня о быстрой смерти.        Она наконец появляется в поле его зрения. Тонкая, как хлыст или опасная бритва, красивая как смерть.        — И не переживай, этот стул скорее для антуража. У меня с собой целый набор других замечательных инструментов, которые я готова пустить в дело.        Она тянется к двухуровневой тележке, что стоит рядом, и поднимает с верхнего металлического подноса нечто похожее одновременно на щипцы и ложку, с помощью которой делают ровные шарики мороженого. Против воли Тайлер ежится. Он вдруг четко осознает, как именно это приспособление может быть использовано.        — Мне кажется, ты забыла, что мы тут не одни. Хайду это не понравится.        — Именно поэтому ты и привязан к электрическому стулу, Тайлер, — Уэнсдей приподнимает брови. — Едва Хайд захочет выбраться наружу, вы оба получите разряд. Ты никогда не отличался сообразительностью, да?        — Я водил тебя за нос несколько недель, — аргумент бесконечно устаревший, но хороших карт у него на руках нет.        — Ну, теперь посмотрим, что я смогу сделать с твоим хорошеньким носиком, — Уэнсдей меняет щипцы на скальпель.        — О, так ты считаешь меня хорошеньким, — Тайлер снова облизывает губы и проходится взглядом от макушки Уэнсдей до ее ботинок на платформе. На его счастье, черная водолазка и узкие джинсы обтягивают ее фигуру как вторая кожа.        — Ты и правда считал, что я увлеклась твоим сложным внутренним миром? — она склоняет голову и кривит губы в едва заметной ухмылке. — В тот вечер я пришла в кофейню, чтобы отпраздновать. Но получить я хотела не кусок торта.        Уэнсдей прикасается к его щеке обушком лезвия, ведёт им к уголку рта. Как художник, который делает набросок будущей картины.        — Ты не против потерять пару зубов? Или сразу начнем с глазных яблок? — она спрашивает немного растерянно, будто не может сделать выбор и искренне интересуется его мнением.        — Мне кажется, ты хочешь совсем не этого… — Тайлер сипит, и Уэнсдей, положив скальпель, берет в руки стакан с крышкой, из которой торчит трубочка, и подносит к его губам. Тайлер обхватывает трубочку губами и жадно втягивает содержимое, молясь чтобы это была вода, а не острый соус, как ещё один способ его помучить.        Вкус ярко выраженный, минеральный с лёгкой цитрусовой кислинкой.        — Хочу, чтобы ты не хрипел, а кричал в полную силу, когда я дотронусь до тебя, — поясняет этот милосердный жест Уэнсдей, когда отнимает у него питье.        Она скользит к нему на колени, сложив ноги, словно русалочий хвост.        — Что ж. Расскажи мне, чего я хочу на самом деле. Времени у нас много.        — Ты всё ещё хочешь отпраздновать. Ты всё ещё хочешь того, зачем пришла во «Флюгер». Так возьми это, — сердце у Тайлера стучит как бешеное. Близость Уэнсдей мгновенно его опьяняет, топит. Боль притупляется, хотя он всё ещё чувствует жжение в запястьях и тяжесть в ногах.        Она касается его покрытой испариной груди зазубренным лезвием маленького инструмента, который ловко лежит в ее ладони. Зубцы вспарывают кожу, оставляя за собой нить крошечных кровавых капелек. Это почти не больно.        — Я бы хотела вскрыть твою грудную клетку и посмотреть, насколько сильно прогнило твое сердце, насколько оно черно на самом деле.        Уэнсдей склоняется, чтобы губами и языком собрать кровь Тайлера. Ее макушка перед его лицом, и он думает, что при всем желании ему не добраться до ее уязвимого горла. Он напрягает мускулы, собираясь рвануть вверх привязанные руки, когда из угла подвала доносится треск радионяни.        «Мама?..»        Через секунду Уэнсдей уже там, отвечает Кэсси, что все в порядке, они с папой в прачечной и сейчас поднимутся наверх.        — Плохой сон?.. — спрашивает Тайлер. Его голос наливается спокойствием и силой. Сегодня они уже не доиграют.        — Иногда я ненавижу материнство, — разочаровано бормочет Уэнсдей. Она подходит, чтобы освободить правую руку Тайлера. — С остальным справишься сам?        Он кивает, и Уэнсдей поднимается по лестнице на первый этаж. Тайлер ждёт, пока возбуждение сойдёт на нет. Оглядывает подвал, вздыхает. Стабильная семейная жизнь имела свои незначительные минусы. Но все же хорошо, что годы их с Уэнсдей вражды остались позади и находили отражения только в играх.