Взаимопомощь

— Рамлоу. Надо поговорить. Сперва Брок решил, что тронулся умом. Или что вчерашнее домашнее вино оказалось палёным. Или что он впал в кому и теперь пускал пузыри из слюней в палате интенсивной терапии. Преследуемый по пятам образами из бурного прошлого, не иначе. Допился, тоскливо подумал он и украдкой ущипнул себя за бедро, уже бородатые Кэпы мерещатся. Но галлюцинация, сурово хмурящая светлые брови, никуда не делась, а бедро болело. Пришлось признать очевидное: на белую горячку грешить пока было рано. А вот что Стив Роджерс, который внезапно обзавёлся густой растительностью на лице, но остался всё таким же холёным, светлоглазым и, чего уж греха таить, горячим, как Ад, в этом своём тесном костюмчике, делал на пороге его дома… Ох, детка, какая такая нужда толкнула тебя в мои объятия? И как, любопытно, он его нашёл? В своё время Брок позаботился о том, чтобы подчистить за собой следы; до сих пор ему казалось, что в крошечной Вернацце его не отыщет ни одна живая душа. Впрочем, Кэп всегда славился упрямством. — Чем обязан, Роджерс? — осведомился Брок вслух, скрестив руки на груди. — Решил вспомнить старые обиды? Список, что и говорить, был впечатляющим: и за ЩИТ, и за Гидру, мать их. С другой стороны, вздумай сиятельный Капитан надрать ему задницу за стародавнее предательство, и давно отошедший от дел агент Рамлоу — Кроссбоунс; международная премия за худшее исполнение роли злодея — не успел бы и за жопу-то его схватить напоследок. Не то что выдать целых два осмысленных предложения. Взгляд Роджерса коснулся его лица, той его стороны, которую изуродовали до неузнаваемости шрамы и ожоги. И тут же испуганно отпрянул. Брок болезненно оскалился: годы шли, а чистенький и правильный Кэп, с этой его рафинированно-кукольной красотой, так и не привык к его новой внешности. Не то чтобы были поводы привыкать. — Ты позволишь мне войти? — нетерпеливо спросил тот, справившись с крошечной заминкой. — Дело срочное. Как если бы ему было не насрать на Срочные Дела Знаменитого Кэпа. Однако Брок всё равно отлип от дверного косяка и равнодушно махнул рукой: — Милости прошу. Пока он шёл по узкому тёмному коридору, преследуемый по пятам Роджерсом, практически пыхтящим ему в затылок, в голове у него вертелись самые разные предположения о причинах, толкнувших Капитана Ледышку на этот визит. Если подумать, у Кэпа не было никаких поводов искать с Броком встречи; от мощной широкоплечей фигуры за его спиной разило волнением и чем-то вроде раздражения; следовательно, на внезапную вспышку нежных чувств и примирительный минетик рассчитывать не приходилось. Оставалось надеяться, что Кэп вторгся в его налаженную тихую жизнь не для того, чтобы разнести её по кирпичику. Брок добрался до кухни. Кивнул Роджерсу на один из стульев. Предложил — без особенного энтузиазма: — Чай, кофе, что покрепче? — Нет, спасибо, — мрачно отозвался Роджерс, опустившись на стул; тот жалобно заскрипел под его весом. — Я спешу. — Неужели, — буркнул Брок себе под нос и тоже уселся за стол. — Ну, я тебя слушаю. Роджерс помедлил, кусая порнушные пухлые губы, посверлил его задумчивым взглядом, а потом открыл рот — и принялся вываливать на него скупой перечень фактов, один охуительнее другого. Из всего этого парада трёпа Брок с некоторым трудом вычленил три основных момента. Первый: ряды знаменитых Мстителей значительно поредели за время его отсутствия в Штатах (не то чтобы Брок испытывал по этому поводу какие-либо сожаления). Второй: не так давно уцелевшая горстка супергероев столкнулась с Часовым, который, похоже, превосходил по могуществу и Роджерса, и его хмуророжего Барнса, и всяких там второсортных стажёров, которых эти двое ещё не успели распугать (Брок находил это чрезвычайно ироничным). И, наконец, третий: желание победить Часового, защитить мир от новой угрозы и дальнейшее бла-бла-бла из супергеройской методички вынудили Роджерса пойти на сделку с собственной совестью и обратиться за помощью даже к тем, о ком он и не вспомнил бы в обычное время (Брок Рамлоу, если вы не поняли, относился именно к этой категории лиц). Вот Роджерс и явился. Чтобы зарыть топор войны, помахать белым флагом и, умильно блестя влажными голубыми глазами, попросить примкнуть к не очень-то стройным рядам Мстителей 2.0. Ради общего блага. Просто очаровательно. Наконец Кэп выдохся и замолк. Брок тоскливо подумал, что следовало всё-таки плеснуть себе — им обоим; выглядел Роджерс скверно, под неправдоподобно светлыми глазами залегли глубокие тени — чего-нибудь высокоградусного, но в конце концов ограничился ленивым: — И что требуется конкретно от меня? — Содействие, — негромко ответил Роджерс, сложив руки под внушительной грудью, на которой почти лопался обтягивающий костюм. — Несмотря на все наши прежние… разногласия. Брок практически чуял его напряжение. Не-е-е-ет, Кэп не заявился бы сюда, будь у него хоть какая-нибудь альтернатива; следовательно, хвалёные Мстители пребывали в отчаянии. Что открывало перед ним целый горизонт новых перспектив. Славно. — Кроссбоунса больше нет, — заметил Брок вслух, стараясь не скалиться слишком уж очевидно. — Агента Рамлоу, как тебе известно, тоже. — Но твои навыки и способности никуда не делись, — парировал Роджерс, дёрнув щекой, и с силой хлопнул ладонью по столу. — И они могут нам пригодиться. Заматерел, паршивец. Сделался ещё привлекательнее — с этой его аккуратной бородой, придавшей прежде чрезмерно смазливой роже волнующий налёт мужественности. Такого бы — да на хуй, валять по кровати, тискать и натягивать, пока не взмолится о пощаде… А впрочем, почему бы и нет? — Понял, — сказал Брок, откинувшись на спинку стула. — Твоя позиция мне ясна. Я только одного никак не могу в толк взять, Роджерс… Помедлил. Выдержал театральную паузу, любуясь тем, как темнеет от напряжения чужой взгляд. И вкрадчиво добавил: — С чего ты взял, что мне это нужно? Помогать вам. Рисковать собственной шкурой за ваши идеалы. Снова лезть в супергеройское осиное гнездо. Роджерс ожидаемо посмурнел. — Это вопрос мировой безопасности, — начал было он, — и все мы просто обязаны… Ах. «Все мы просто обязаны». Ну что ты за прелесть, Стив. Брок подался вперёд, почти соприкоснувшись грудью со столом. Накрыл широкую ладонь Роджерса своей, изувеченной, обожжённой. Насладился тем, как судорожно дёрнулась под его пальцами чужая рука. И шепнул: — Да срать я хотел на мировую безопасность, детка. Если хочешь, чтобы я вписался в это дерьмо, тебе придётся предложить мне аргумент посолиднее. Роджерс нервно облизнул губы. Брок повторил движение его языка взглядом, отодвинулся, с изумлением отметив, что его сердце сбилось с привычного ритма, а в животе знакомо потянуло — надо же, старые привычки укоренились в нём глубже, чем он привык считать. В той, прошлой, жизни агенту Рамлоу так и не перепало этого великолепия — сиятельный Капитан Америка слыл неприступной ледышкой, и он так и не подкатил, пока ещё была возможность. Побоялся, что ли, зубы обломать об эту вечную мерзлоту. Но, раз теперь у Кэпа не было других вариантов… — Чего ты хочешь? — устало спросил Роджерс после непродолжительного молчания. Быстро же он принял его правила. Хороший, хор-роший мальчик. — Тебя, Кэп, — ласково ответил Брок. — В моей постели. Подо мной. Раскрасневшегося, стонущего, возбуждённого. Принимающего мой чле… — Достаточно! — щёки вскочившего на ноги Роджерса очаровательно зарделись. — Рамлоу, ты… — …один из немногочисленных агентов ЩИТа, переживших крушение Трискелиона, — подсказал Брок. — И единственный агент Гидры, который сумел уцелеть после твоей, Роджерс, попытки зачистить территорию. Супергероев у вас осталось негусто, не так ли? Раз на счету каждый, кого ты и твой Барнс не успели перебить. Роджерс тяжело дышал. С такого ракурса он казался ещё выше, чем был в действительности, ещё шире в плечах. Взбудораженный, взвинченный, разъярённый, как роющий землю копытом скакун. Что ж, Брок сумел бы его объездить. — Послушай, Роджерс, — произнёс он со вздохом, тоже вставая на ноги, — я не собираюсь заниматься благотворительностью. Своё условие я озвучил; ты можешь принять его или отвергнуть. Отказаться. Вернуться к своим дружкам в обтягивающих шмотках с прочувствованным рассказом о том, как ты всё проебал. …и охнул, закашлялся, засипел, влетев спиной в твёрдую хромированную поверхность холодильника: осатаневший Роджерс схватил его за горло, впечатал в дверцу с такой силой, что на ней наверняка осталась вмятина. Навис над ним, восхитительно взбешённый, с потемневшими до черноты злыми глазами. — Ты, — прошипел он, сомкнув пальцы на шее Брока, — не имеешь никакого права выдвигать мне ультиматумы. — Нет? — Брок сипло, лающе хохотнул. — Я предоставляю тебе выбор, детка. — Выбор? — свистящим шёпотом осведомился Кэп. Брок оскалился: — Одной сделкой с совестью больше, одной меньше, какая разница? Воспринимай это как взаимопомощь: ты окажешь услугу мне, а я — всему миру. Вполне равноценный обмен, тебе не кажется? И потом… Он накрыл чужое запястье ладонью, испещрённые ожогами пальцы скользнули по обтянутым плотной тканью перчаток костяшкам. Выласкали, выгладили, тронули там, где заканчивался костюм и начиналась голая кожа, гладкая и нежная, ни единого шрама. Глаза Роджерса — две синие бездны — изумлённо расширились. Голова склонилась ниже, к нему. И Брок прошелестел в самый этот подбородок, покрытый жёсткими короткими волосками: — Если хочешь поставить мужчину на колени, сперва потрудись встать на четвереньки. Роджерс чертыхнулся и отпрянул; Брок пошатнулся, приложившись о холодильник локтём, но устоял на ногах. Мгновение они переглядывались — свирепо и удовлетворённо; растерянно и предвкушающе, — а затем Роджерс издал презабавный маленький звук, в чьих угодно ещё устах прозвучавший бы как полузадушенное «блядь», и пулей вылетел из его кухни. Брок растёр ладонью побаливающее горло, дождался громкого хлопка входной двери, оповестившего его о том, что незваный гость соизволил покинуть дом, и, чрезвычайно довольный собой, полез за початой бутылкой вина. Он не сомневался: Роджерс вернётся. Через час или, может, через день — в зависимости от того, какие именно временные рамки охватывало его понятие спешки. А до тех пор… О-о-о-о, Брок никогда не жаловался на скудное воображение. Особенно в отношении Капитана Америки и его ослепительной жопы. Ждать пришлось даже меньше, чем Брок предполагал — он как раз колдовал над ужином, когда дверь снова хлопнула. А спустя несколько мгновений раздались тяжёлые шаги. Упругие и вибрирующие. Чёткие. Раздражённые. Кто-то не в духе. Брок ухмыльнулся. — Ты вовремя, — сказал он, когда шаги оборвались. И, не оглядываясь, ссыпал в разогретую сковороду только что нарезанные помидоры. Вооружился лопаткой. — Яйца по-неаполитански, Роджерс. Пальчики оближешь. Не стану возражать, если возьмёшься за мои. — У меня нет времени на чёртовы яйца, — прорычал Роджерс, и Брок, всё-таки обернувшись, с наслаждением обнаружил, что сиятельный Кэп всё ещё полыхает щеками и ушами. — Очень зря, детка, — мягко отозвался Брок. — Рекомендую внести мои яйца в твой, несомненно, загруженный график. Если Роджерс — невиннее пятиклассницы, даром что столетний — и понял всю глубину игры его слов, то никак этого не продемонстрировал. — Мне нужно вернуться в Штаты через час, — проскрежетал он, сжав зубы с такой силой, что на высоких скулах заиграли желваки. — Должно хватить на… то, чего ты хочешь. — Ты про мою маленькую грязную фантазию с твоим участием? — участливо поинтересовался Брок. — Ту самую? С великолепной задницей Америки, сжимающейся на моём болте? Роджерс поморщился и трогательно покраснел ещё сильнее, сравнявшись оттенком кончиков ушей с любимым вином Брока. Изумительно. — Прошу, Рамлоу, просто… не усложняй, — в голосе бравого Кэпа прорезалась искренняя мольба. — Давай сделаем… это. И займёмся по-настоящему важными вещами. Что могло быть важнее Стива Роджерса, распластавшегося по кровати в непристойно откровенной позе, обнажённого и трепещущего, с пылающим лицом, вжимающимся в мокрую от его слюны и слёз наволочку? Ах да. Часовой. Брок подумал немного и выключил огонь — яйца по-неаполитански могли немного подождать. А вот его собственные, пульсирующие и тяжёлые от одной только мысли о том, как этот всесильный суперсолдат будет хныкать и метаться, принимая его толчок за толчком… — Как скажешь, сладкий, — сипло произнёс Брок, откладывая лопатку. — Спальня слева по коридору. У тебя две минуты на то, чтобы избавиться от шмоток. Скрип зубов Роджерса, должно быть, был слышен из соседнего дома; и всё же он подчинился, вышел из кухни, прямой и жёсткий на вид, как палка. Вторая маленькая победа сразу же после первой. Разве ты не знал, Стив, что и проигрывать тоже бывает приятно? Я научу тебя этим наслаждаться. Брок постоял немного на кухне, часто и неглубоко дыша, а потом последовал за ним. Роджерс уложился в условленные сто двадцать секунд безукоризненно — когда Брок добрался до собственной спальни, тонущей в полутьме подступающих сумерек, Кэп уже был там. Сидел на самом краешке кровати, напряжённый, скованный и абсолютно голый. Безупречное великолепие тугих мышц, обтянутых молочной кожей. Чистый, светлый, гладкий детка Стив. Лицо и сердце Америки. Брутальный бородатый ушлёпок, которого Брок собирался натянуть. Весь его, с ног до головы. — Не надо, — пробормотал Роджерс слабым голосом, совсем не вязавшимся с теми командирскими интонациями, которыми Кэп оперировал, заявившись к нему на порог, стоило Броку потянуться к выключателю. — Оставь… так. Брок вскинул брови, но неохотно повиновался и убрал руку. Даже в полумраке было хорошо видно, до чего у Стива красное лицо; Брок позволил себе полюбоваться этим зрелищем, и размахом его широких плеч, и пуленепробиваемыми сиськами, и безволосым рельефным животом, и неловко сведёнными вместе бёдрами, и крупными ладонями, спрятавшими от его глаз самое интересное. А потом приказал: — В коленно-локтевую. Роджерс издал глухой булькающий звук. Их взгляды встретились, в голубых глазах плавились неуступчивая ярость и обжигающий, головокружительный стыд. Броку даже подумалось, что Кэп вот-вот взбрыкнёт, передумает, даст заднюю. Но, очевидно, спасение мира стояло в списке приоритетов безгрешного Капитана Америки несколько выше девичьей чести, потому как тот опустил голову, вздохнул и послушно занял нужную позу. Зрелище было изумительное. Стив Роджерс — с его мускулами, его мощью, его изгибами — в позиции поддающегося и принимающего. Крупные золотистые завитки волос на загривке; напряжённая широкая спина; приподнятые бёдра; ладная задница, крепкая и упругая. — Хорош, — оценил Брок, приблизившись к кровати, и с силой прошёлся ладонью по чужому хребту, от лопаток к пояснице, вынуждая прогнуться сильнее. — Чёрт возьми, Роджерс. Эта твоя охуительная жопа. За такую и помереть не жаль. Отказать себе в удовольствии отвесить по ней размашистый шлепок было немыслимо. Стив ахнул, дёрнулся, спрятал лицо в скрещённых руках; и едва не вырвался из рук, крупно вздрогнув, когда Брок потёрся о порозовевшую половинку рельефной, загрубевшей от ожогов щекой. Затрясся, заёрзал, стоило прихватить зубами кожу на крепком бедре. Взбрыкнул под ним: пришлось впечатать лицом в простынь, ухватившись пальцами за холку, навалиться сверху. Притереться телом к телу, одеждой к обнажённой коже. — Ш-ш, — насмешливо шепнул Брок, жадно оглаживая ладонями чужие бока, грудь, живот — всё, до чего только мог дотянуться. — Норовистый какой. — Давай… уже, — огрызнулся Стив; он прозвучал приглушённо — наверняка уже кусал зубами подушку в благородном приступе самопожертвования. — Просто… сделай это побыстрее. Закрыть глаза и подумать об Америке. Как же. — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — спросил Брок и, не добившись ответа, поднырнул одной из ладоней Стиву под живот. Скользнул беглой небрежной лаской по члену, ожидаемо крупному, пока что совершенно равнодушному к происходящему, и Роджерс восхитительно сладко вздрогнул, когда он провернул кольцо пальцев у основания. — Разумеется, нет. Это не наказание, сладкий. Это — твой самый яркий оргазм. Так что прекрати корчить из себя великомученика. Всё равно актёр из тебя никудышный. Было исключительно неудобно ласкать его вот так, вслепую, выворачивая руку в запястье, но Стив оказался удивительно отзывчивым. Достаточно было мокро лизнуть его в шею, поцеловать, цапнуть легонько, чтобы он задышал чуть чаще. Растереть между пальцами маленький твёрдый сосок, чуть выкрутить, немного оттянуть — чтобы потерянно охнул. Сплюнуть на покинувшую его член ладонь и вернуть её обратно в новом протяжном движении по длине — чтобы его затрясло. Брока подбросило, он удержался на Стиве лишь чудом, укусив его в плечо, впечатался бёдрами в задницу, потёрся, намекая и обещая. Замер на мгновение, пережидая вспышку под плотно сомкнутыми веками — мучительно хотелось вставить, загнать по самые яйца, отодрать его, как самую грязную блядь; но это же был Стив, мать его, Роджерс, национальное достояние и гордость Америки, первый супергерой Штатов. К тому же Брок предпочитал, чтобы под ним орали от удовольствия, а не от боли. Что требовало некоторых усилий с его стороны. Пришлось отстраниться — это далось ему тяжелее, чем Брок готов был признать. Перегнуться через Стива, напряжённо подрагивающего, неподвижного, красного до самой груди. Нащупать в скрипнувшем ящичке нужный тюбик, вернуться в прежнее положение — и, выдавив добрую половину содержимого упаковки на нежную линию ложбинки, щедро растереть смазку по светлой коже, по плотно сомкнутой дырке, по тяжёлым яйцам, по пошедшей мурашками внутренней стороне бёдер. Роджерс помалкивал и шумно дышал, наверняка в красках воображая себе худшее. Брок погладил его по спине, успокаивая, как волнующуюся лошадь, навис над ним, вновь прижавшись грудью к спине. Ввинтился — внутрь — самым кончиком указательного пальца, но и этого для Стива оказалось слишком много: мышцы стиснули его с такой силой, что Брок едва не взвыл, дьявол, детка, представляю, как ты будешь сжиматься на члене. Пришлось втиснуться губами в горячее роджеровское ухо, лизнуть, выдохнуть, опалив горячей волной воздуха: — Расслабься. Стив не пошевелился; Брок отвесил ему новый шлепок, повторил, на этот раз требовательнее: — Расслабься. И, смягчившись невесть почему, добавил бархатно: — Ну же, детка, тебе понравится. Роджерс уступил медленно и неохотно. Прогнулся под ним ещё сильнее — обычному человеку уже стало бы больно, — шире расставил разъезжающиеся на простынях колени. Застонал как-то жалобно, потерянно, еле слышно. Брок ввёл палец на две фаланги, погладил его внутри — тугие шёлковые стенки, великий Рай и ёбаный Ад, — шепнул в его мокрый от пота загривок, бегло целуя: — Вот так, мой хороший. Моя тесная детка. Уверен, ты сможешь принять и второй. Пришлось добавить ещё смазки; теперь её было так много, что очередной дрожащий стон, изданный Стивом с новым толчком, потерялся в порочном хлюпающем звуке проникновения. Господи, Брок мог бы спустить, не притронувшись к себе, только от этого: от того, каким Роджерс был узким и горячим внутри, как сжимал его сопротивлением тугих мышц; как напряжённо подрагивала его спина; и как он, Иисусе, рыдающе всхлипнул, как заёрзал, как вскинул бёдра, когда Брок согнул пальцы и наконец-то нащупал то, что искал. Второе сердце мужчины. Твой золотой билет, Стив. Смотри-ка, не так уж и ужасно, а? Похоже, открытие оказалось ошеломительным. Когда Брок мазнул кончиками пальцев по чужому поджавшемуся животу и обхватил член, тот оказался пульсирующим и твёрдым, почти вибрирующим в его ладони. Шея и плечи у Стива были мокрыми от пота, а бёдра — напряжёнными; теперь он сам насаживался на пальцы, подаваясь назад, толкался в руку сумбурными сбивчивыми движениями, играл проступившими под кожей мускулами, силясь удержать равновесие. Брок никогда не видел его — такого. Брок готов был биться об заклад: никто другой не видел его таким — тоже. Безупречный и холодный Стив Роджерс, скулящий в подушку, мочалящий зубами уголок наволочки и подмахивающий бёдрами навстречу. Ёбаный Господь. Одного раза рисковало оказаться невыносимо мало. Наверное, следовало подождать ещё немного. Растянуть его ещё чуточку — он так и остался головокружительно тесным и неподатливым. Но ещё Роджерс был чувственным — о-о-о, эта буря эмоций и желаний под коркой льда, — а Брок Рамлоу вовсе не был суперсолдатом. Обычный человек. С обычным уровнем выдержки. Членом гвозди можно было забивать. Он отстранился, убрал руку со стояка, вытащил пальцы из тугой шёлковой задницы. Стив издал восхитительный разочарованный звук; не ты ли собирался мужественно страдать за свои идеалы? Но Брок зашуршал тканью, стягивая с себя одежду, и Стив настороженно замер. Неподвижный. Жаждущий. Раскрытый. Мокрый весь, как девочка, возбуждённый, раскрасневшийся. Похотливая сучка, напрашивающаяся на случку. Всегда приятно открывать в себе нечто новое, правда, сладкий? Брок засадил ему — глубоко и быстро, одним рваным толчком, взяв его за бёдра и потянув на себя, и Стив взвыл; стиснул его внутри блядскими тисками сопротивляющихся мышц, взвился, взбрыкнул опять, потребовалось обрушиться на него всем весом, взять зубами за загривок, чтобы он затих. — Потер-рпи, — прорычал Брок, не зная толком, к кому из них обращается: пот застилал глаза, в висках шумно и больно пульсировала кровь, а Роджерс был таким узким, таким жарким, таким послушным, вали и трахай, пока не закричит, срывая голос, детка, детка, детка. — Сдохнуть с тобой… можно. Ещ-щё… немного… во-о-от так. Натянул — на всю длину. Оставил лиловый росчерк засоса на шее. Вцепился дрожащими пальцами в такие же дрожащие бёдра. Качнулся — внутрь, глубже, мягко и медленно. И ещё. И ещё. Пока Стив не зашипел, не застонал, не заскулил, не выдавил смятое, приглушённое подушкой: — Б-боже… Хотя, может, там было и «Брок». Имя-призыв, имя-возлияние, имя-молитва. Стояло у него всё ещё накрепко — Брок проверил, прошёлся беглым скольжением кулака по твёрдому стволу, горячему, подтекающему предэякулятом. Пробормотал Роджерсу в шею: — Нравится? Нр-равится быть моей маленькой шлюшкой? Правильный до охуения Стив Роджерс, вполне способный разразиться прочувствованной тирадой о приличиях и морали, лишь жалобно всхлипнул и приподнял задницу, прижавшись к его бёдрам вплотную. Каждым дюймом этой пылающей кожи. Брок прерывисто вздохнул, судорожно облизнул губы и позволил себе сойти с ума. Мир схлопнулся, сжался, сузился до череды сбивчивых толчков, жадных и размашистых, со шлепками и хлюпаньем смазки; поцелуев — рваных, кусачих, жалящих, куда придётся, везде, где ни тронь зубами и языком, нежная кожа, тонкая и чувствительная; стонов, ругательств, оборвавшихся приказов и мольб — не разобрать, где чьи. Сплетения разгорячённых потных тел, скрипа пружин, шума бьющегося о стену изголовья кровати. Роджерс был блядской мечтой; и как его только не извратили, не испортили, не растлили в этих его Мстителях? Куда надо было смотреть, чтобы не увидеть, что под этой привлекательной, но холодной оболочкой — ёбаный пожар, все котлы Ада, извергающийся вулкан? Господи, Брок готов был боготворить его — и его шёлковую задницу, и дрожащие плечи, и толстый член, трущийся о простыни на каждом толчке, и мокрое лицо, в которое он, дёрнув Стива к себе за волосы и вынудив неудобно вывернуть шею, впечатался своим, лихорадочно целуя. Губы эти — мягкие-мягкие, как у девчонки, Ии-сука-сусе. Покорно размыкающиеся под натиском его языка, кривящиеся, складывающиеся в измученные вскрики. Ублюдского Часового, должно быть, послали ему Небеса, но Брок подумал об этом между делом, очень вскользь, в перерывах между толчками, и шлепками, и стонами. Спуская прямо в эту изумительную жопу, пока Стив дрожал, всхлипывал и бился под ним, стискивая его в себе до сладкой боли, думал Брок только об одном. Как же о-ху-и-тель-но. И, судя по тому, какими мокрыми и липкими были простыни под Роджерсом, это умозаключение было кому разделить. Получасом позже, сидя в частном джете напротив вновь облачённого в суперкостюмчик и в извечную броню отстранённости Кэпа, полыхающего ушами при каждом неосторожном взгляде на него, сыто скалящийся Брок решил, что их договор следовало пересмотреть. В конце концов, кто знает, сколько сражений с Часовым им потребовалось бы, чтобы одержать победу? Брок готов был торговаться за каждый новый бой.