Святой рыцарь 2.

Деревня, некогда стёртая с лица земли Пейном, теперь, подобно фениксу, восставала из пепла. Жители, согбенные, но не сломленные, торопливо возводили дома, а главное — резиденцию Хокаге, где вскоре должен был поселиться Учиха Саске. А Наруто? Что стало с этим парнем, который когда-то рвался вперёд, как весенний поток, неудержимый, бурлящий, переполненный жизнью? Мир Геминар изменил его. Там он нашёл тех, за кого был готов сражаться. Тех, за кого — умереть. И они приняли его таким, каков он есть. Даже с демоном внутри. Мария Нанадан и её мать Флора Нанадан. Они не отшатнулись. Не назвали его чудовищем. Не прокляли. Не изгнали. А почему? Может, потому, что не видели того ужаса, что обрушился на Коноху шестнадцать лет назад? Не слышали рёва Курамы, не знали, как ломались под его лапами дома, как гибли люди, как земля стонала под тяжестью безумия? Но теперь это не имело значения. Важно было другое. Эти две женщины полюбили его. Несмотря ни на что. В его мире его звали героем — и он был одинок. В мире, где его не знали, он стал любимым. Разве не в этом парадокс судьбы? Когда-то он мечтал стать Хокаге, чтобы его признали. Теперь он понял: признание — не в звании, не в славе, не в том, как низко склоняют перед тобой головы. Оно — в глазах, что смотрят на тебя без страха. И, быть может, настоящая сила — не в чакре, не в умении разрушать, а в том, чтобы быть нужным. Там, где тебя ждут. Там, где ты — не оружие. А просто человек. И вот теперь Наруто лежал на весенней траве одного из уцелевших тренировочных полигонов, уцелевших после нашествия Пейна. Солнце, тёплое и снисходительное, ласкало его лицо, а в душе его шла та тихая, неустанная работа мысли, которая иногда важнее самых яростных схваток. В памяти его звучали слова Хагоромо, древнего мудреца, чей голос, казалось, исходил не извне, а из самых глубин его собственной души: - «На Луне есть страж… Тонери…» Как просто сказано — «как только ты будешь готов». Но что значит быть готовым? Готовым к чему? К новой битве? К новым жертвам? Или, быть может, к тому, чтобы снова почувствовать себя орудием в чьих-то руках? - «Он придёт за тобой…» - И за этим последует ещё одно испытание, ещё один шаг к освобождению Кагуи: - «А потом…» - Потом он отправится с ней в Геминар. К Марии. К Флоре. К тем, кто стал ему ближе, чем все титулы, чем все признания. И в этом была странная, почти непостижимая правда: чем дальше он уходил от того, кем был, тем ближе становился к тому, кем должен был стать. Он закрыл глаза. Где-то высоко, за облаками, ждал Тонери. Где-то далеко, за пределами этого мира, ждали его те, кто любил его не за силу, а просто — за то, что он есть. И между этими двумя ожиданиями лежала его жизнь. Вся — в этом мгновении. В тишине. В траве. В нерешительном шепоте ветра, который не знал, куда дуть дальше. — Так я ему и сказал, — вспоминал Наруто, глядя на потолок своего временного жилища, низкий и закопчённый, от которого веяло сыростью и тоской. Но вот уже две недели минуло, а Тонери всё не являлся. - «Неужели забыл?» Мысль эта грызла его, как мышь грызёт сухую корку. А может, старец Хагоромо не сумел вразумить стража Луны? Или, быть может, сам Тонери не считал его достойным? — Пусть приходит скорее, — пробормотал он вполголоса, сжимая кулаки. — А то хоть беги из этой проклятой Конохи, где даже воздух, кажется, пропитан приказами да поклонами. Особенно Саске. Как же он изменился! Всего лишь кандидат в Хокаге, а уже смотрит свысока, командует, словно Наруто — всё тот же недоросль, а не человек, прошедший через войну, через смерть, через миры. — «Ты должен…» — говорил он. — «Ты обязан…» - И тогда Наруто не выдержал: — Я резко ответил ему, — подумал он, чувствуя, как в груди вскипает что-то горячее и горькое. Но что толку? Слова уже сказаны. И, быть может, в них — правда, которую оба давно знали, но боялись признать. Коноха больше не была для него домом. А дом… Дом был там, где ждали. Где не приказывали. Где не боялись. Где он был не солдатом, не оружием, а просто — собой. — Вспомнилось… — Саске, ты всерьёз собираешься стать Хокаге? — произнёс Наруто, и в голосе его звучала не прежняя беззаботная дерзость, а глубокая, выстраданная усталость. — Но знай — я не намерен склонять перед тобой голову. - Учиха усмехнулся — холодно, без тени былого товарищества: — Тогда я прикажу извлечь из тебя Кьюби, — сказал он, и в этих словах, как отточенный клинок, сверкала жестокая насмешка. - Но Наруто лишь усмехнулся в ответ — горько, почти с жалостью: — Боюсь, это невозможно, — отозвался он, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли торжество, то ли печаль. — В том мире лис из меня уже вырвали. И между ними повисло молчание — тяжёлое, как предгрозовой воздух. Сколько раз они стояли так — лицом к лицу, разделённые не столько расстоянием, сколько пропастью, что пролегла между их душами? Один — цепляющийся за власть, за порядок, за старую ненависть. Другой — уже ушедший дальше, туда, где не было ни званий, ни приказов, а только тихий, простой шёпот тех, кто принял его без условий. И в этом молчании было больше правды, чем во всех их прежних битвах. — Да, наверное, тогда Саске и Цунадэ испытали и шок, и негодование, — размышлял Наруто, глядя в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. — Может, даже что-то ещё — страх, отчаяние, ярость… Но ему было всё равно. Совершенно. Он больше не чувствовал той жгучей привязанности к этой деревне, к этим стенам, к этим людям, которые даже сейчас, после всех его жертв, видели в нём не человека, а сосуд, чудовище, угрозу. — Пусть хоть сам Мадара вернётся в третий раз. Пусть Коноха сгорит дотла. Мне всё равно. Его путь вёл теперь в другую сторону. К ней. К Кагуе. К её освобождению. А потом — назад, в Геминар, где его ждали не как героя, не как оружие, а просто — как Наруто. — Я не стану больше рвать жилы ради тех, кто и сейчас смотрит на меня с ужасом и ненавистью. Кто видит во мне только демона. И в этой мысли не было злобы. Только свобода. Та самая, которой у него не было никогда. И теперь, когда он наконец обрёл её, ничто — ничто — не заставит его вернуться в старые цепи. Глубокая ночь опустилась на деревню. Все спали — и усталые работники, и старики, вспоминавшие в снах былые дни, и дети, чьи счастливые лица теперь были спокойны. Но один не спал. Наруто стоял на опустевшем полигоне, один, как одинокая сосна на голом утёсе, и смотрел на луну. Она плыла по тёмному небу — яркая, белая, прекрасная. Такие же глаза были у неё. Да, у всех Хьюга были эти бледные, как лунный свет, очи. Но её... Её глаза сверкали, как адуляр в лунных лучах — таинственные, глубокие, словно в них отражалась вся бездна ночного неба. А она сама... Её серебристые волосы струились, как отполированное серебро, переливаясь при малейшем движении. Её кожа — бледная, как луна перед рассветом, когда она уже готова уступить место солнцу, но всё ещё светится последним, самым нежным светом. А губы... Алые, как капли крови, но мягкие, тёплые, будто шёлк, едва коснувшись которых, забываешь обо всём на свете. Её кимоно — белое, чистое, словно свадебное покрывало, которое она не снимала, пока не нашла того, кто полюбит её не за силу, не за титул, а просто за то, что она есть. Но где она теперь? Где та, чья красота затмевает даже эту луну, что так равнодушно освещает спящую деревню? Если она ещё существует... Как добраться до неё? Если она в заточении... Как разорвать те цепи, что держат её в плену? И, глядя на холодный лунный свет, Наруто чувствовал, как в груди разгорается не ярость, не отчаяние, а твёрдая, несокрушимая решимость. Он найдёт её. Он освободит её. Или погибнет, пытаясь. Наруто стоял на опустевшем тренировочном поле, его взгляд, задумчивый и отрешенный, был прикован к холодному лунному диску, висевшему в бездонном небе. Внезапно он ощутил перемену - не внешнюю, не в окружающем мире, а внутри самого себя, как будто ткань мироздания на мгновение замерла, перестав дышать. Когда он медленно повернулся, на границе, где свет луны встречался с ночной тьмой, стояла фигура. Лунные лучи, словно живые, склонялись к этому существу, лаская его неестественно бледную кожу, переливаясь в белоснежных прядях волос, которые колыхались без малейшего дуновения ветра, подобно призрачным нитям паутины. Лицо незнакомца было поразительно совершенным - слишком правильные черты, слишком безупречные линии, созданные будто не природой, а искуснейшим из ваятелей. Красота его была холодной и безжизненной, как отполированный мрамор античной статуи. На груди поблескивали шесть магатам, расположенных в строгом порядке - древний символ, говорящий о принадлежности к роду Ооцуцуки. Его веки были опущены, и казалось, что все окружающее недостойно его взгляда. - Ты... Тонери? - спросил Наруто, и в его голосе прозвучала осторожность, смешанная с невольным трепетом. - Да, - ответил незнакомец, и его голос был ровным и безжизненным, как поверхность лесного озера в безветренную ночь. - Потомок Хамуры. И проводник на твоем дальнейшем пути. В этих словах не было ни угрозы, ни приветствия - лишь неумолимая неизбежность, подобная смене времен года или движению небесных светил. Когда незнакомец открыл глаза, Наруто невольно отпрянул. То были не глаза человека - в них сияла целая вселенная, заточенная в зрачках, светящихся неестественным внутренним светом. Слишком ярким, слишком живым, словно сама вечность смотрела сквозь них. Его белоснежное кимоно с высоким воротником мягко струилось по телу, перехваченное поясом цвета холодного нефрита, а на спине виднелся древний символ - солнце, заключённое в объятия полумесяца, знак побочной ветви рода Ооцуцуки. Он казался не человеком, а скорее бесплотным видением, посланцем иных миров, сошедшим с небес. И именно этот странный посланник пришёл за Наруто. - "Время пришло," - произнёс Тонери, и голос его звучал как отдалённый колокольный звон. - "Значит, ты... от Хагоромо?" - осторожно спросил Наруто, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. - "Да. Я привёл тебя туда, где начинается новая глава. Там, где утренняя заря ярче самой тёмной ночи. Там, где ждёт та, чей свет затмевает лунное сияние." - Лёгкое прикосновение руки к плечу - и они уже стояли на лунной поверхности. Перед ними, распятая на невидимом кресте, застыла женская фигура: - "Кагуя..." - прошептал Наруто, и сердце его сжалось от необъяснимой тоски. - "Да, это она. С тех пор, как Учиха запечатал её, она пребывает в этом состоянии," - пояснил Тонери, и в его голосе прозвучали ноты странной печали. - "Как её освободить?" - "Сейчас - никак. Но путь есть. Я отправлю тебя в один из миров - на Землю, в страну Японию, в город Мицурагасаки. Оттуда ты начнёшь свой путь." - "А почему нельзя просто разорвать эти цепи?" - в голосе Наруто звучало недоумение. - "Всё не так просто," - покачал головой Тонери. "Не так давно смелые первопроходцы, мечтавшие о Белой звезде, прибыли на это небесное тело, чтобы построить новый дом - Королевство Сферы. Но жители Земли назвали их предателями, ибо они хотели уйти от ответственности, лежавшей на их родной планете. Между ними вспыхнула война... Не знаю, сколько она длилась, но раны от неё не зажили до сих пор." - "Неужели нельзя было решить всё миром?" - спросил Наруто, и в его глазах читалось искреннее недоумение перед человеческой глупостью. - "Можно. Но никто не захотел. И хотя войны уже нет, её тень всё ещё витает между мирами. Ступай в Мицурагасаки, найди союзников и вместе остановите Королевство Сферы. Только так ты сможешь уничтожить источник, питающий эти цепи и высасывающий силы у Кагуи." - "Понял. Можешь отправлять меня," - твёрдо сказал Наруто, и в его глазах зажёгся знакомый огонь решимости. Тонери поднял руку, и земля под ногами Наруто внезапно перестала быть твердой. Он не успел даже вскрикнуть — лишь почувствовал, как мир вокруг него растворился в мерцающем свете, и затем... Тьма. Тишина. Он падал сквозь безвременье, сквозь пространство, которого не понимал, и прежде чем успел осознать, где окажется, его сознание поглотила чернота. Наруто не приходил в себя, первое, что он ощутил, был запах — земли, травы, чего-то простого и теплого. Голова гудела, в висках стучало, будто после долгого боя. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно налитое свинцом. Где он? Последнее, что он помнил, — Тонери, луна, Кагуя... а потом — провал. Глухой шум где-то рядом. Голоса. — Кто это? — испуганно прошептал чей-то молодой голос. — Откуда он упал? — Жив ли? - Тени склонились над ним, но разглядеть их Наруто не мог — веки были слишком тяжелыми: — Надо помочь ему... - Последнее, что он услышал перед тем, как снова погрузиться в забытье, был мягкий, но твердый женский голос: — Отнесем его в дом. В доме Асагири жил юноша по имени Тацуя — старший сын, на плечах которого с ранних лет лежала вся тяжесть семейных забот. Ему было около девятнадцати лет, но взгляд его — спокойный, глубокий, словно видевший больше, чем положено в его годы, — выдавал в нём человека, уже познавшего ответственность. Высокий и стройный, с тёмными волосами, слегка растрёпанными, но всё же уложенными с простой аккуратностью, он двигался легко, без суеты, и в каждом его жесте чувствовалась внутренняя собранность. Лицо его чаще всего сохраняло мягкую, почти незаметную улыбку, но в глубине карих глаз таилась твёрдость — словно он давно решил, что слабости показывать не станет, даже если душа его будет сжиматься от тревоги. Одевался он просто — в удобные, ничем не примечательные вещи, слегка напоминавшие школьную форму, но с отголосками традиционного покроя: свободная рубашка с высоким воротником, не стеснявшая движений, словно подчёркивала его независимость от суетных условностей. Но главное в нём было не внешнее, а то, что он значил для своих. Он был старшим братом — тем, кто вставал раньше всех, кто следил, чтобы в доме был порядок, кто без лишних слов решал проблемы, о которых сёстры даже не догадывались. Он не говорил много, но когда он действовал, всё вокруг словно подчинялось его воле — не грубой, а тихой, непоколебимой. В трудные минуты он не позволял себе колебаться. Если надо было защитить семью — он делал это без пафоса, без громких слов, просто потому, что так должно было быть. Но если бы кто-то внимательно посмотрел в его глаза в те редкие мгновения, когда он оставался один, то увидел бы в них ту самую тревогу, которую он так тщательно скрывал. Тревогу за тех, кого любил. За их будущее. За мир, который мог в любой момент рухнуть. Но он не позволял себе слабости. Потому что если не он — то кто? Средь тихой размеренности дома Асагири особенно выделялась младшая дочь - Майя, четырнадцатилетняя девушка, чье присутствие наполняло пространство особенным светом. В ней было то неуловимое качество, что превращает обычную семейную жизнь в нечто теплое и живое. Внешность ее являла приятную гармонию: каштановые волосы, густые и блестящие, обычно собранные в высокий хвост, придавали образу юную непосредственность. Большие светло-карие глаза, всегда открытые и ясные, словно вбирали в себя все окружающее, отражая мир с детской непосредственностью и уже пробуждающейся мудростью. Одевалась она с той особой непринужденностью, где современные жакеты и кардианы удивительным образом сочетались с традиционными элементами, создавая образ одновременно простой и изящный. Но главное очарование Майи заключалось в ее характере. Она несла в себе ту редкую жизнерадостность, которая не раздражает, а исцеляет. В ее присутствии даже самые мрачные мысли рассеивались, как туман под утренним солнцем. Упрямая в своем добродушии, она обладала удивительной способностью смягчать острые углы семейных отношений, незаметно гася зарождающиеся конфликты. При этом в ней жило сильное чувство справедливости - не книжной, не заимствованной, а естественной, как дыхание. Когда что-то казалось ей неправильным, она говорила об этом прямо, без лукавства, но и без жестокости. Эта искренность делала ее слова особенно весомыми. В семейной иерархии Майя занимала особое место - не главы семьи, не ее опоры, а скорее той живительной влаги, что питает корни. Она умела незаметно подбодрить старшего брата, когда тот уставал от забот, развеселить младших, когда им было грустно. В ее руках обычные домашние дела приобретали характер праздника, а повседневные разговоры - глубину настоящего общения. И если старший брат Тацуя был крепостью, защищавшей семью от внешних бурь, то Майя становилась тем теплым очагом, у которого так приятно собираться долгими вечерами. В этом сочетании - детской непосредственности и уже пробуждающейся женской мудрости, беззаботного смеха и серьезных размышлений - заключалась вся прелесть ее натуры. Среди членов семьи Ходзуми особое место занимала старшая дочь - Саяка, двадцатипятилетняя девушка, чья внешность и манера держаться сразу выдавали в ней человека незаурядного. Высокая, стройная, с безупречной осанкой, она несла себя с той естественной грацией, которая свойственна людям, привыкшим к ответственности. Длинные темные волосы, чаще всего свободно ниспадавшие на плечи или собранные в аккуратные, тщательно уложенные косы, подчеркивали благородство ее черт. Но особенно поражали глаза - глубокие, темные, с янтарным отливом, в которых читались и непоколебимая воля, и редкая глубина мысли. Одевалась Саяка всегда строго и изысканно, предпочитая классические деловые костюмы и платья сдержанных тонов. В этом выборе не было ни тени кокетства - лишь практичность человека, для которого внешность является продолжением профессиональных качеств. Каждая деталь ее туалета, от безупречно отглаженного воротничка до аккуратных лодочек, говорила о дисциплине и собранности. Характер Саяки представлял собой редкое сочетание железной воли и глубокой преданности. На службе - а занимала она должность, связанную с личной охраной Верховного Главнокомандующего - она была воплощением профессионализма: хладнокровная, расчетливая, мгновенно принимающая решения. Коллеги уважали ее за неподкупность и безупречное исполнение долга, подчиненные - за справедливость и требовательность, лишенную жестокости. Но те немногие, кто знал Саяку в домашней обстановке, могли наблюдать удивительное преображение. Суровость служебных будней сменялась теплой заботой о близких. Для младших братьев и сестер она была не только авторитетом, но и надежной защитой. Даже Тацуя, обычно принимавший на себя роль главы семьи, в важных вопросах неизменно советовался со старшей сестрой, зная цену ее опыту и мудрости. Этот контраст между официальной строгостью и домашней мягкостью составлял главную загадку ее характера. Той же рукой, что без колебаний могла выхватить оружие для защиты государственных интересов, она нежно поправляла одеяло спящей сестре. Тем же голосом, что отдавал четкие приказы подчиненным, она рассказывала младшим сказки на ночь. Ее положение давало определенные привилегии, но пользовалась она ими с удивительной осмотрительностью - лишь тогда, когда это было необходимо для защиты семьи. И в этом проявлялась вся Саяка: человек долга, для которого служение - не пустое слово, а жизненное кредо, но при этом - любящая дочь и сестра, готовая на все ради тех, кого она считала своей настоящей ценностью. У крыльца дома Асагири, на мягкой, примятой траве лежал юноша — будто сброшенный с небес неведомой силой. Одежда его была странной, чуждой этим местам, а в складках ткани застыла дорожная пыль, словно он прошел через миры, а не просто по земле. В воздухе вокруг него едва уловимо дрожала какая-то нездешняя энергия — не пугающая, но тревожная, как отзвук далекой грозы. Тацуя заметил его первым. Взгляд его скользнул вверх — небо было пустым, безоблачным, без единого намека на то, откуда мог упасть человек. Ни гула, ни вспышки, ни даже тени, нарушившей покой этого тихого вечера. Он просто… появился. Майя вскрикнула, сжав руки у груди, но Саяка лишь резко сдвинула брови и коротко бросила: — Не суетиться. Заносим его в дом. - сказала Саяка. Без лишних слов, без ненужной паники они подняли бесчувственное тело. Юноша был тяжел — не от веса, а от какой-то глубочайшей усталости, будто пропитавшей его до костей. Казалось, он не просто спал — он отдыхал от чего-то непосильного, что осталось там, откуда он пришел. Осторожно уложили его в гостиной, на мягком футоне у низкого стола. Майя принесла подушку и одеяло, поправила складки на его одежде с той бережной заботой, с какой ухаживают за больными. Тацуя молча приложил пальцы к его запястью, проверил дыхание — ровное, спокойное. — Очнется, — произнес он тихо. — Тогда и узнаем, кто он. - сказал Тацуя. Саяка молча кивнула. В ее глазах читалась настороженность, но не страх — скорее холодный расчет. Ум ее уже перебирал возможные объяснения: беглец, шпион, жертва… или просто человек, потерявший дорогу в этом мире. А за окном поднялась луна, и ее серебристый свет, просачиваясь сквозь бумажные перегородки, мягко ложился на лицо незнакомца, будто благословляя его на новую судьбу.