devil in disguise

— Вот этот? — Александр пододвигает очередное досье. — Персонально не знаком, но личное дело идеальное. — Этот… — Николай Павлович хмурится, вчитываясь в имя и после отодвигая папку, принимаясь за следующую. — Отношения у нас не лучшие. — Нессельроде? — Господи помилуй… сколько ему сейчас? Шестьдесят? — Мой ровесник, Ваше Императорское Величество. Старше всего на год. — Выглядит, помнится, на шестьдесят, — морщится Николай Павлович, подтягивая к себе очередное досье, чтобы скользнуть по нему взглядом. — Зачем вы предлагаете мне женатых мужчин? Очевидно, что для такого нужен человек свободный. — Среди более молодых подобрать человека надёжного будет в разы труднее, — сдержанно объясняет Бенкендорф. — Среди же более взрослых — тяжелее найти не обремененного браком. Но отказать вам в подобной просьбе они всё равно не смогут. — Все они плохие кандидаты. Бросьте просто эту дурную затею. Оставьте меня наедине с моей гордостью, большего не требуется. С большим удовольствием я бы продолжил травиться лекарствами. — Доктор наказал… — Вы подчиняетесь мне, — прерывает ровно и холодно Николай Павлович. — Не доктору. Не забывайтесь. Александр, примолкнув ненадолго, смотрит на него с выражением безграничного смирения. Как падает на стол папка с досье, потерявшая в глазах императора всякий интерес; как он встаёт из-за стола, хмурый и напряжённый. Благосклонность царской особы — вещь переменчивая, но выстроенное годами верной службы доверие позволяет Александру говорить то, за что иных лишили бы звания, высекли бы плетью или сослали глубоко на север. — Я не хочу уязвить вашу гордость, у меня не было такого умысла. Я скорее отсеку собственный язык, чем позволю себе даже помыслить об этом. Но вы понимаете сами, что использование лекарств в таком объёме сведёт вас в могилу раньше отведённого Господом срока. Николай Павлович вздыхает в ответ на его слова с тяжестью бесконечно уставшего человека. — Я помню прекрасно слова доктора, нет нужды повторять их вновь. Нельзя значит нельзя. Перетерплю два дня без них. — Без лекарств и без партнёра? — хмурится Александр. — В агонии жара? Спустя годы после того, как в последний раз позволяли своему телу естественно переносить это состояние? Вы сойдёте с ума. Николай Павлович, прекратив петлять беспокойно по кабинету, оглядывается на него через плечо. — Что бы вы понимали в этом, граф? Вы бета. — Из личного опыта — ничего, — признаёт Александр с предельной честностью. — Но мы говорим не о табуированной или вовсе запрещённой теме. Невозможно сорок с лишним лет прожить в обществе, не имея никакого представления о том, как устроено человеческое тело. Вы сами понимаете, что мои слова — сухая констатация фактов. Обыкновенно говорить с Николаем Павловичем проще в разы; приверженник чётких слов и простых формулировок, он поддаётся сильным эмоциям редко, но, видимо, измученное тело давит на разум, подшатывая остовы. Император, под всей тяжестью мундиров и ответственностей, остаётся человеком, которому, как оказалось, всё-таки не чуждо человеческое. Вот только слушать об этом Николай Павлович не желал ни от доктора, ни от семьи, ни, тем более, от Бенкендорфа, который «ничего об этом не может знать и понимать». Раньше стабильно раз в полгода доктор приносил лекарство, заглушающее все симптомы от подступающего жара, потому что «тратить два дня на пустое лежание в койке — дело недостойное». В койке лежать два дня не приходилось. Оба дня Николай Павлович продолжал свою работу, с разной степени достоверностью демонстрируя, что пышет здоровьем. Читались и писались письма, приходили с отчётами министры, проводились собрания. Одно из таких собраний до сих пор живо в памяти, хоть и три года минуло — Александр тогда остался в кабинете последним, задержался, как всегда, чтобы обговорить лично моменты, которые недопустимо было слышать другим. Выслушивал Николай Павлович его внимательно, в нужных моментах кивал, говорил нужные слова, но на глазах буквально сначала побледнел, потом позеленел, а после посреди разговора резко склонился в бок, свалился без чувств на пол, и трясло его как от приступа. Полуседая голова Бенкендорфа чуть не побелела в тот момент вся окончательно. — Так бывает, — посетовал срочно вызванный доктор, прикладывая ткань к бледному и взмокшему лицу императора, пока его, едва очнувшегося, выворачивало в принесённое слугами ведро. — Настойка всё же для тела вредновата. — Вы императора травите, и говорите об этом так спокойно? — прошипел Александр, дёргая доктора за воротник. — На каторгу хотите или на виселицу сразу? — Что Вы, Ваше Высокопревосходительство! — залепетал тот тут же, оскорблённый до глубины души. — Разве я… как бы я… разве же я посмел бы!.. — Врёшь, собака! Ты что «настойкой» своей… — Отставить ссоры, — хрипло гаркнул на них Николай Павлович, прерывая на корню так и не начавшуюся драку. — Сам я ему приказал лекарство это принести. Знал, на что иду. — Что за лекарство такое, которое не лечит, а травит вместо того? — в пылу тревожного оцепенения позабыв про всякую вежливость, спросил Александр. Доктор примолк, сконфуженный. Николай Павлович глянул на него, всё ещё бледный, словно призрак, и махнул слугам рукой, чтобы оставили их втроём наедине. Рассказ был коротким. Да и смысла много говорить не было: травяной настой, смесь полыни и пижмы; в нужных концентрациях — давит все признаки жара, расслабляет тело. Но любое лекарство, как известно, в больших количествах легко превращается в яд. — На желудок действует очень уж плохо, все-таки трава едкая, — ворчал доктор, протягивая второй подряд стакан воды — пил Николай с жадностью человека, неделю скитавшегося по пустыне. — Пейте, Государь, пейте. Помилуй Господи, знал ведь я, дурак, знал… Доктор знал, но знал и Николай Павлович, тем не менее, раз за разом требуя, чтобы в нужный срок кувшин с настоем приносили в личные покои. Пить нужно было строго неделю, по чашке в день. Думать о последствиях император не желал, но оное в тот момент легко объяснялось молодостью, которая позволяла все заверения о вреде здоровью пропускать мимо ушей. Вот только годы шли, и, приближаясь уже к четвёртому десятку, стоило бы начать задумываться. Было во всём этом ещё что-то, более глубокое, чем высказанное нежелание вредить продуктивности, но попытки позже расспросить да узнать получше Николай Павлович встречал холодно, ясно давая понять, что, продолжая в том же духе, граф не только не добьётся желаемого, но и попадёт в опалу как человек, явно позабывший собственное место и пытающийся лезть куда не следует. Тем не менее, бросая бестолковое желание прознать больше, избавиться от необходимости приглядывать Бенкендорф не мог. Доктор отчего-то посудил, что раз уж он невольно стал свидетелем и узнал больше, чем должен был, то и докладываться о состоянии императора нужно ему в том числе. Было ли то собственное побуждение или приказ свыше, Александр не знал и узнавать не пытался. Вопросы Николай Павлович не приветствовал, но молчаливому вниманию не противился и моментами, кажется, его даже поощрял. В минуты хорошего настроения добродушно жаловался, как близкому другу; в минуты плохого — устало ругался. Месяцы пролетали в относительном спокойствии, пока не ударило наконец неизбежным. — Нельзя, — недавно назначенный в должность лейб-медика Арендт, едва только заслышав про всю эту историю, воспротивился тут же. — Три года к ряду травиться — и с какой глупой, нелепой целью! Бенкендорф не собирался спорить с человеком, демонстрирующим высшую степень профессионализма в области, о которой сам он имел представления самые базовые. Но Николай Павлович, отсылая его к доктору под предлогом «коли уж вы осведомлены обо всём», явно на отказ не рассчитывал. Раз не рассчитывал, то и докладывать об отказе нельзя. — Императорский приказ, — пожал плечами Александр, смеряя Арендта прохладным взглядом. — Изволите воспротивиться? Если он и собирался идти к Николаю Павловичу на поклон с донесением о том, что лейб-медик не собирается выполнять его прямое поручение, то нужны более весомые аргументы, чем «нелепая цель». — Давайте на чистоту, Александр Христофорович, — понижая голос, несмотря на то, что их в кабинете и так всего двое, произнёс доктор. — Предшественник мой явно шёл у Их Императорского Величества на поводу, от слабости ли характера или общей неосведомлённости, но я этот грех на душу брать не стану. Рецепт настойки, вами упомянутой, мне хорошо известен, и столь же хорошо мне известно, что использовать её надлежит в исключительных случаях, когда больному по состоянию здоровья никак нельзя проходить через сопутствующие жару симптомы. Исключительных случаев таких мало, как правило, то тяжёлые болезни. Использовать же её на регулярной основе не просто нельзя, но даже чрезвычайно опасно. Всё то же самое я, при необходимости, перескажу ещё раз, Государю лично. Николай Павлович, что было вполне ожидаемо, действительно возжелал услышать всё это лично. Среагировал он спокойно, хмурясь, но соглашаясь — раз вредно и опасно, значит, нельзя. — Какой иной есть вариант? — Иных вариантов нет, Ваше Императорское Величество. Только позволить естественному процессу случиться. — Должен быть другой вариант, — настаивал Николай Павлович. — Всё, что в моих силах — готов сделать. Симптомы можно облегчить, но избавиться полностью… — Арендт развёл руками, — без тлетворного влияния на организм невозможно. Хотя в вашем состоянии я бы не рисковал даже облегчать лекарствами симптомы. Ответ этот Николаю Павловичу не понравился, то прекрасно читалось по его недовольному лицу, но сделать с этим ничего было нельзя, кроме как смириться. Пытать доктора, заставляя достать из воздуха чудо-средство, бессмысленно. — Вы долго с этим откладывали, — продолжил Арендт, будто мало было того, что он и так уже сказал. — Организм отвык, но привык зато к лекарству. Переносить жар будет тяжелее вдвойне. — А хорошие новости я услышу сегодня? — выдохнул Николай Павлович, потирая раздражённо пальцами лоб и виски. Арендт только снова развёл руками. — Прошлый ваш лекарь мёртв, — нарушая повисшую тишину, бросил Александр. — Хорошая новость. Не придётся вешать. Николай Павлович цыкнул тихо, но всё же с намёком на веселье. — Вам бы вешать только. — Сослать могли бы тоже, — пожал он плечами. — Без права на продолжение медицинской деятельности. Я тогда ещё… — Скажете сейчас, что «я же говорил», — мрачно прервал его Николай Павлович на полуслове, — сошлю заместо доктора вас, за то, что не доглядели. Вслух Александр этого не сказал, но всё же подразумевал. Идея с самого начала казалась ему безумной; оказался, по итогу, прав. Напоследок Арендт осторожно посоветовал не оставаться наедине и, крайне желательно, подобрать всё же партнёра. По его настоянию Александр пытался всеми силами подобрать кого благонадёжного, но Николай Павлович любые предложения отвергал. За четыре дня они так и не пришли ни к чему толковому. Александр упорно таскал по вечерам всё новые и новые личные дела; Николай Павлович слушал его с вежливостью человека, благодарного за попытку помочь, но упрямо придерживался уже принятого решения провести два этих дня в одиночестве. Решение, по многим причинам, глупое, но попробуй-ка скажи это и так раздражённому императору прямо в лицу. Выныривая из тяжких размышлений, Александр встряхивает головой, возвращая себя из глубокой задумчивости о прошлом в настоящее. Ещё партия отвергнутых кандидатов, очередные бессмысленные споры. В лучшем случае, времени осталось дня два. В приступе бессилия перед чужой упрямостью он готов на крайние меры, но риск слишком велик, чтобы ставить на кон собственный чин и место подле императора. — Я не утверждаю, что вы не знаете совсем ничего об этом, — произносит Николай Павлович, присаживаясь снова за стол, устав, видимо, от бессмысленной ходьбы. — Но есть вещи, которые можно понять, только испытав их на себе. Это состояние само по себе… оставляет уязвлённым. Разум мутнеет, тело предаёт. Александр кивает понимающе. Опасения справедливы. — Никто бы не посмел попытаться вами воспользоваться. Для любого человека из мной представленных было бы великой честью разделить с вами ложе. — Я знаю, — Николай Павлович одаряет его кривой усмешкой. — Но я не намерен никого из них одаривать этой великой честью. Люди, которым я доверяю достаточно, ныне не в Петербурге и доехать сюда за оставшиеся дни не успеют. Из здешних же близких моих приятелей… Чужой взгляд ледянистых глаз останавливается на нём, и Александр смотрит в ответ, склоняя голову к плечу в немом вопросе. — Вы, к сожалению, бета, а значит для такого дела не подойдёте. — К сожалению, — повторяет глухо Александр, уводя всё же глаза в сторону, чтобы не выдать себя случайно неуместными взглядами. — Но всё же, прошу вас, обдумайте ещё раз. — Ответ мой не изменится, Александр Христофорович, хоть ваши усилия я и ценю. Ступайте домой, время позднее. Отдохните лучше. Александр откланивается сразу после, забирая личные дела, чтобы вернуть их поутру назад в архивы. Дорога до кареты растягивается в тяжёлую вечность. Вы, к сожалению, бета. Он, к сожалению, нет. Он не был бетой никогда, но ложь тянулась с ранних лет, когда собственный впервые появившийся запах пришлось скрывать из-за того, что родственникам от него становилось дурно. Сестра говорила, что пахнет горькой травой и металлом, тяжело и немного удушающе. Запах смягчился только с возрастом, но уже проще было в чужих глазах оставаться бетой. Беты при нынешней власти по службе продвигались лучше, что в чинах военных, что в гражданских. Альфам не то чтобы не доверяли, но работу поручали чёрную, физическую, оставляя зачастую в рядах безымянных солдат в низших званиях. Да даже в монаршем роду альф пересчитать можно было по пальцам, на троне — и того меньше. Выгоды в это время в том, чтобы ярко светить своим полом вторичным, нет никакой. Любую омегу, если не царской крови, запрут возиться дома с детьми; альфу, если не дворянской семьи, отправят воевать. Беты повсеместно ценились больше. Да и сам Николай Павлович старался окружать себя оными со всех сторон, всячески демонстрируя, что ценит их больше. В обществе придворных омег он, воспитанный явно совершенно по-другому, всегда заметно выделялся не только внешне, но и поведением — грубоватым и прямолинейным, вызывая настороженную реакцию. К альфам относился снисходительно, время от времени словно забывая, что общается с людьми, а не неразумным зверьём, знающим только команды и другие слова не воспринимающим. И тем, и другим при императоре настрого запрещалось чрезмерно распространять природные свои запахи и феромоны. В преддверии что жара, что гона, когда неизбежно было усиление запахов, наказывалось либо вовсе их подавлять, либо, при невозможности, не появляться рядом без большой на то необходимости. По первости, когда между ними устоялось определённое доверие, Александр подумывал всё же вскрыть правду о себе, чтобы не тащить дальше эту ложь, но, обсуждая тогда планы о создании третьего отделения, Николай Павлович выразился предельно ясно, что для таких дел подойдут исключительно люди с холодным и трезвым умом, незамутнённым инстинктами. Таким образом, к работе в третьем отделении, высочайшим императорским указом, допускались только беты, без всяких исключений. Упускать из рук собственный проект Бенкендорф не собирался, ещё и из-за такой ничтожной глупости, как вторичный пол. Бета так бета. Сорок лет жил так, не было и смысла пытаться что-то менять. Он и сейчас не должен думать даже об этом, тем более, из-за случайных каких-то слов, сказанных Николаем Павловичем из простого уважения. Но собственный запах можно подавить, в документах можно написать посторонний вторичный пол, только вот изнутри себя не исправить. Огромных усилий Александру в последние дни стоило сохранять лицо, заходя к Николаю Павловичу в кабинет — чужой запах, яркий и усилившийся, окутывал со всех сторон, давил на обоняние и туманил разум, настойчиво склоняя к безумию. Зачем таскать громоздкие папки из архивов, зачем искать подходящих людей — предложи себя. Ты точно сможешь помочь лучше, чем кто угодно другой. Между вами годы совместной работы, дружбы почти, ты знаешь его ближе прочих, лучше прочих. Протяни только руку, коснись, предложи… Это было в высшей степени невыносимо. За прошедшие годы Александр научился смотреть на омег так, как смотрят беты. Оценивающе, с умеренным влечением, без животной страсти. Он вёл мимолётные романы с чувственными актрисами или молоденькими певицами, женился на омеге, родившей ему трёх прелестных дочерей, и не смотрел ни разу на мужчин, независимо от их вторичного пола, с чем-то, хоть отдалённо похожим на вожделение. Николай Павлович, по общему признанию, был, конечно, красив, но неуместных мыслей ранее не вызывал. Отыскать уродливую омегу — задача в целом сложная. Красив, да, безусловно; в Романовском роду все омеги внешне выделялись: высоким ростом, крепким телосложением. Их и воспитывали всех как-то совершенно иначе, с каким-то, наверное, глубинным осознанием собственного превосходства над остальными людьми. Омеги дворянского рода могли быть самоуверенны, горделивы; ни в одном из двух правителей, при которых Александр активно работал и которых видел лично, этого не было. Что Николай Павлович, что старший его брат, оба просто знали, что выше всего людского, заставляя каким-то образом безоговорочно в это верить. Может, мешало раньше что-то в голове, некая невидимая стена. Император — это император, в первую очередь, всё остальное — вторичное, и даже думать об этом недопустимое мыслепреступление. Николай Павлович — тоже человек, и будто бы впервые за прошедшие годы это осело в голове не просто фактом, а полноценно осозналось. Императора вожделеть нельзя, но человека, скрывающегося за высоким титулом, уставшего, нуждающегося в помощи и поддержке, можно. От мыслей этих хочется самостоятельно выпустить пулю себе в голову, лишь бы только раз и навсегда исчезли. Дома уже Александр пытается смыть их тёплой водой, умываясь перед сном. Переждать бы только эти несчастные четыре дня. Дальше всё вернётся на круги своя.