devil in disguise

Поутру вместо привычной корреспонденции встречает конверт, скреплённый хорошо узнаваемой императорской печатью. Александр вскрывает его с надеждой на то, что за ночь вдруг мистическим образом образовался из воздуха какой-нибудь близкий и надёжный альфа, которому Николай Павлович решился доверить заботу о себе. Ничего подобного в конверте нет. — Освободиться от всякой работы на два дня, — читает он в легком забытье, не успев ещё даже пригубить утренний чай, — перепоручить все дела… явиться утром следующего дня во дворец… Вместо того, чтобы ехать прямиком на службу, Александр гонит кучера ко дворцу, сжимая письмо в кармане так, словно оно личный его заклятый враг. — Почему я? — спрашивает он первым делом, едва только его допускают в императорские покои. Сковывающая всё тело нервозность мешает даже поприветствовать по всем правилам. Николай Павлович отрывается от газеты, поднимая на него недоумённый взгляд. — Я расписал всё предельно чётко с целью не отвлекать вас от службы, — произносит он сдержанно. — Не было нужды приезжать сюда. Выполняйте указ. Завтра буду ждать вас здесь. — Почему вы требуете, чтобы я остался с вами на эти два дня? — спрашивает Александр. — Я не могу понять смысла. Я не альфа, помочь не смогу всё равно. — Почему вас это так сильно угнетает? Вы не альфа, верно. Два дня здесь перетерпите без особых проблем. Он не перетерпит здесь два дня. Не уверен, что один даже день перетерпит. Часа четыре от силы. Александр бывал раньше в опасной близости от омег в разгаре жара; будь ты хоть трижды здравомыслящим человеком, одуреешь сразу. Не без причины их запирают всегда. — Зачем? — повторяет Александр животрепещущий вопрос. — Вы вынуждаете меня следить за вашими страданиями, которых я всю неделю пытался помочь вам избежать. Он забывается, не контролируя ни тон, ни собственные слова, и осознаёт это, но остановиться не может. Николай Павлович, хоть и явно понимает это тоже, не пресекает и не пытается поставить на место, терпеливо объясняя: — Кто-то должен приглядывать за мной. Я могу попытаться в бреду покинуть покои или причинить себе вред. Александра Фёдоровна остановить меня не сможет физически. Остаётесь вы, как близкий мой друг, которому я доверяю. — Арендт? Он доктор, сможет помочь. — Доверие, — подчёркнуто повторяет Николай Павлович. — В вашей мне лояльности я не сомневаюсь, и знаю, что её ничто не сможет поколебать. Вы хотели помочь — предоставляю возможность. — Я не смогу, — последней бессмысленной попыткой вырваться из этого безумия возражает Александр. — Служба моя… на два дня оставить третье отделение… — Бросьте. Если страна без меня за два дня не развалится, то и третье отделение без вас выстоит. Считайте, отдых. Никаких поводов отказываться нет. По-хорошему, Александр должен быть наоборот рад проявленному доверию, но радости в нём нет никакой. С тем же успехом, он может хоть прямо сейчас рухнуть на колени и покаяться — да, соврал, обманул, но всё исключительно с благой целью, ради государства, иначе давным-давно бы сознался. Николай Павлович смотрит ещё доверительно так, подталкивая будто ненавязчиво к честности и откровению, но язык словно к нёбу прилип. Так и смотрят друг на друга, в ожидании неясно чего. Отказаться нельзя. Это не мягкое предложение или пожелание, а приказ. Можно было бы упереться, придумать ещё тысячу нелепых причин, но Николай Павлович, при всём своём внешнем благодушии, едва ли согласится выслушать ещё хотя бы тройку. Всерьёз ругаться с ним бесполезно, и менее всего хочется пытаться, поскольку на опыте других людей Александру прекрасно известно, чем это чревато. Николай Павлович всегда очень любил, когда с ним безропотно соглашаются в вопросах, которые он считает для себя важными. Отказы же он воспринимает плохо, периодически — как личное оскорбление, которое считает непростительным. Лезвие острое со всех концов. Последствия рискуют обрушиться на голову независимо от того, какое решение в конечном итоге будет принято, но Александр решает оттягивать неизбежное до последнего. Может, повезёт. — Я буду здесь завтра. — Сомневаться в вас не приходится, — Николай Павлович улыбается, кивая. — Отоспитесь сегодня, приходите завтра к полудню. Распоряжусь, чтобы вам накрыли тоже обед. Надёжный план в голове не созревает, спотыкаясь о возникающие тут и там огрехи. Можно было бы прикинуться завтра тяжело больным, но такую картину общего недомогания стоило бы начать строить пораньше, а не слечь спонтанно. Николай Павлович такому исходу событий едва ли обрадуется. Полагаться на собственную выдержку с надеждой на то, что всё пройдёт спокойно, тоже бесполезно. Одно дело — без внешних раздражителей игнорировать внутренние побуждения; другое — под руку с одним большим раздражителем, который вряд ли станет благосклонно держаться подальше. «Присматривать» — понятие растяжимое. За два дня в одиночестве, в убитом морально и физически состоянии, действительно можно с ума сойти. Придётся и разговаривать, и подбадривать, и себя попутно отвлекать чем-то, чтобы просто за компанию не тронуться умом. Документы какие, что ли, притащить. Александр сомневается, впрочем, что собственная же работоспособность будет на приличном уровне. Так с дуру можно понаписать тоже лишнего. Единственный разумный способ — тот, который уже был испробован, хоть и не им самим. Лекарства. Что-то да должно помочь. Арендт встречает его в своём кабинете с подозрительностью, приветствуя, но явно готовя где-то внутри очередную речь. — Ответ мой не поменялся, — предупреждает он заранее. — Травить императора, добровольно или нет, не собираюсь. — Решённый уже вопрос, — отмахивается Александр, присаживаясь на кушетку и деловито оглядываясь. — На повестке дня другой. Но прежде чем я скажу, хочется убедиться в том, что наш тет-а-тет не выйдет за пределы этой комнаты. — С доктором — как со священником на исповеди. — Вот поэтому и нужно убедиться. Таинство исповеди, поверьте, при мне лично нарушалось неоднократно. — Это вашей конторы методы, — хмуро бросает ему Арендт. — У меня принципы другие. — У нас и цели с вами предельно разные, потому и мораль противоположная, — пожимает плечами Александр. — Но не в этом суть, не о философии зашёл поболтать. И всё же, я предпочитаю, для надёжности, быть уверенным в том, что человека что-то сковывает и мешает рот открывать. — Вы при желании сможете и подвальную крысу уличить в предательстве, был бы только повод. При дворе я недавно, но, поверьте, о вас и без того наслышан достаточно, чтобы знать, с кем конфликт заводить неуместно для собственного же благополучия. Александр разводит руками. Ну что поделать? Работа такая. Должен же кто-то её выполнять для всеобщего спокойствия. — Хорошо, что вы это понимаете. — Давайте ближе к делу, — просит Арендт. — Запугивать лишний раз нет никакого толка. О вас и без того едва ли не шёпотом только говорят. — Мне нужна настойка эта чудодейственная, но… — Готовить её не буду, — тут же прерывает доктор. — Ни для императора, ни для ваших личных нужд. Есть показания — приводите больного, подумаем, что можно сделать. В девяти случаях из десяти есть другие методы. — Дослушайте до конца, ради Бога, — цокает недовольно Александр. — Я прошу для себя конкретно. Для личного употребления. Арендт смотрит на него, словно на душевнобольного. — Если это исследовательский интерес, то загляните в любое питейное заведение, попросите бутылку абсента и попробуйте одну половину выпить утром, а вторую половину вечером. Эффект будет примерно схожий. — Мне не нужен схожий эффект. Мне нужно лекарство, которое действует точно так же, но на альф. Подавляя… симптомы любые. Последствия для организма не беспокоят, единственное, желательно обойтись без летального исхода. Хотя, может, и стоило бы удавиться просто ядом каким-нибудь и слечь на месяц-другой или в гроб сразу, оставив после себя слёзовыжимательную записку, чтобы Николаю Павловичу стыдно стало за то, что довёл. Александр морщится, сгоняя эту глупость прочь из головы. Нашёл ещё из-за чего о гробе думать. Арендт, подсобравшись, снова настороженно смотрит на него. — Для каких целей? — Для личного употребления, — повторяет Александр. — Сказал же. Что вы, доктор, не слушаете совсем меня? — А вам, бете по всем существующим записям, такое для чего нужно? — Головой подумайте. Я могу ваше личное дело взять и написать там, что у вас поросячий хвост растёт. Попробуйте доказать потом иное, что не отрезали его, например, по юности. Вы представить не можете даже, как легко на бумаге написать что угодно, и как легко потом эту надпись сделать в чужих глазах безоговорочной правдой. — Господи помилуй, — тяжело вздыхает Арендт, потирая ладонями лицо. — Нет, погодите. Давайте сначала разбираться. Раз надо, то приходится разбираться. Александр сильно в подробности не вдаётся, тезисно, пробегается по верхам, избегая сомнительных моментов. Да, притворялся долго. Да, были на то причины. Арендт бродит вокруг него волком, совершенно беспардонно принюхиваясь в попытках уловить хоть отголосок какого-нибудь запаха. — Слабый очень, — резюмирует он наконец. — И правда за бету легко сойдёте. Первоначально цель какая была для этого театра одного актёра? — Запах семье не нравился, металлом сильно тянуло. Всё равно что с тяжело раненым один дом делить. Дальше уже в привычку вошло. — Да, и сейчас слегка чувствуется. Подходит вам. — Давайте без личных оскорблений, — фыркает Александр, отодвигая за плечо доктора подальше от себя. — Про хвост-то я не шутил. — Это вы сами воспринимаете мои слова как оскорбление. Арендт отходит от него наконец, возвращая законное личное пространство, и шагает к столу. Шебуршится в записях своих, выискивая что-то. — Приготовить-то эту отраву я смогу, раз уж вы с пустыми руками отсюда уходить не намерены, но если вам нужен немедленный эффект, то она будет бесполезной. Принимать нужно неделю, ну или дня четыре, как минимум. И надо понимать механизм работы лекарства — оно на тело действует, не на разум ваш. Сопутствующих гону симптомов не будет, но влечение останется. — Как это останется? — язвит недовольно Александр. — У Николая Павловича не оставалось, а у меня останется? — Бог знает, что у Николая Павловича в голове было в эти периоды, — бормочет Арендт. — Должно было оставаться и у него, просто без физических проявлений подавить это проще. Но я бы лично к службе в таком состоянии никого не допускал. — Мне нужно, чтобы никаких проявлений не было. — Я не волшебник, Ваше Высокопревосходительство. — Давайте тогда всё, что у вас есть. Разберусь на месте. Арендт опять смотрит, опять недовольно, но Александр игнорирует это напрочь. Пусть думает себе что хочет об этом. Докторское личное мнение в данном вопросе его волнует в самую последнюю очередь; делает пускай свою работу, за которую жалованье получает. — Объясните мне ситуацию нормально, — просит наконец Арендт. — С чем мы конкретно работаем? Болтать я не собираюсь, про хвост услышал и понял. Больным надо было просто прикинуться, смертельно причём. Всяко лучше, чем через эти круги преисподней ползти в попытках выбраться к какому-нибудь приемлемому решению. — Их Императорское Величество повелели мне находиться с ними в покоях на период жара и приглядывать за благосостоянием императорской особы, — цедит Александр сквозь зубы, — будучи неосведомлёнными о том, что бетой я не являюсь. Опыта в этом, как вы высказались, театре одного актёра у меня достаточно, но с таким не справлюсь даже я. — Вы собираетесь два дня провести в одной комнате с омегой в разгар жара. Будучи, если правильно я понял, альфой, — медленно повторяет следом за ним Арендт, словно для себя расшифровывая. — Не просто омегой. С нашим, храни его Господь, императором. — Всё верно. Доктор отворачивается к столу, захлопывая шумно свою записную книжку, и роется в склянках, пододвигая после одну к нему. — Могу предложить вам это. Повешение, как по мне, казнь крайне неприятная и неприглядная. Расстрел вам, в честь прошлых заслуг, вряд ли назначат. В Сибири заскучаете, начнёте по привычке сажать всех опять без суда и следствия, а дальше там ссылать уже некуда. Александр подбирает склянку со стола, рассматривая этикетку. Мышьяк. Он поднимает на Арендта взгляд крайне невпечатлённый. — Я вам в глотку его запихну сейчас, и скажу потом, что сами с лекарством от кашля перепутали. — Мне предложить вам больше нечего просто. Это или идите к императору на поклон, объясняйтесь, почему не можете выполнить его просьбу. Нет иных способов разобраться с ситуацией. Я могу по очереди в вас влить каждое из известных мне лекарств, подавляющих влечение, но завтра вы пойдёте к Николаю Павловичу, отсидите с ним четыре часа, десять, день от силы, и потом сорвётесь всё равно. Объяснял я это, ему же и при вас: бороться с собственной природой бессмысленно, к ней надо привыкать и работать с ней заодно. То, чем вы оба промышляете, насмешка над законами божьими. Насмешка над законами божьими, да, но не законы божьи руководствуются умами людей, власть имеющих. Обвинять Николая Павловича в чём-то нет никакого желания и смысла, как и предшественников его, но их руками была создана вся эта система, в которой проще с юных лет притворяться кем-то, чтобы добиться заслуженного уважения. Можно было бы рассказать всё, да, на словах-то это звучит жуть как легко. Только Александр своими глазами видел и своими ушами слышал, насколько сложно у Николая Павловича складывается с альфами. В нём не читалось зависти к внутренней силе или настороженного отношения, свойственного порой омегам — с этим ещё можно было бы работать. За исключением нескольких людей, проверенных временем и умудрившихся как-то заполучить уважение, общался он с ними почти как с дворовыми собаками. За ухом почешет, если настроение хорошее, но на большее можно особо не рассчитывать. Ордена на собаку вешать да важную государственную работу поручать в здравом уме никто не станет. — Я разберусь со всем сам, — холодно сообщает Александр, не желая дальше продолжать этот разговор. Доктор от рождения бета, тоже понимает в этом мало. — От вас мне нужно лекарство. Последствия всё равно все на мне, ваше имя упомянуто не будет. — Бог судья вам, Александр Христофорович. Моё дело предупредить. Вздёрнут недалеко от безумцев-бунтовщиков — помните, что я говорил вам не рисковать. Арендт машет рукой, сдаваясь, и забирает, видимо, от греха подальше, склянку с ядовитым порошком. Александр следит за ним молча, не желая более вступать в конфронтацию и выслушивать чужое мнение. Он и сам понимает всё это прекрасно. Признаться нужно — да, это верно. И объясниться нужно. Николай Павлович не демон всё-таки или бес какой-то. Признаки безумия при нём лично не проявлял и казнить за одно неверно сказанное слово не велел никогда. Разочаровался бы только. Задевает то ли именно это, внутреннее яростное желание не разочаровать, то ли стремление доказать собственную состоятельность. Оправдать доверие. — Для успокоения разума, — Арендт протягивает ему небольшую бутыль, от которой даже через пробку сильно тянет мятой. — Десять капель на чашку, но не переборщите. И не вздумайте даже делиться с Николаем Павловичем. За настойкой загляните завтра перед всем этим делом. Сильного эффекта обещать не могу, но постараюсь подыскать рецепт покрепче. — Спасибо, — кивает Александр, принимая лекарство. Арендт его своими речами раздражает до одури, но помогает ведь, хоть и трещит чрезмерно много. — Я у вас в долгу. — Сочтёмся позже, коли сложится всё удачно. Он откланивается, покидая кабинет со спрятанной во внутреннем кармане склянкой. Арендт будет молчать, но на душе всё равно неспокойно и тревожно. Вынужденный разговор разбудил лишний раз внутренние терзания, которых хотелось избежать. Дружбу с императором Александр себе не выдумал из честолюбивых побуждений. Это произносилось не раз, и не раз подчёркивалось — произнесёнными шёпотом словами, разделёнными только на двоих; беглыми улыбками, настоящими и не вымученными, прилипшими к лицу как парадная маска. Доверием, будь оно неладно. И Николай Павлович всё же не тот человек, который всем этим стал бы бездумно разбрасываться. Позволял порой и спорить, если была сильная необходимость, и слушал внимательно. Грань между допустимым и откровенной наглостью Александр всегда чувствовал предельно чутко — за то, вероятно, и был ценен, как друг, как служащий. Как человек, в конце концов. Не как бета. У альф, люди говорят, внутри заложено природой вечное сражение с целью доказать свою значимость, силу, место в обществе. Сражаться и доказывать что-то Александру не хочется; по молодости ещё страдал этим, но нынче уже и доказывать нечего, и сражаться в этом смысле не с кем. В какую-то дурную голову, может, и пришла бы мысль, что перед омегой склонять голову — безумие, но он на своём веку уже дважды им присягал и не жалел о том ни разу. Сейчас терять не хочется ни дружбы этой, ни всего того, чего добивался непосильным трудом. Как-нибудь да выдержит. Решения уже всё равно не переменить. Изнутри ноет что-то надсадно из-за того, что застягивается всё туже узел долгого и нелепого обмана, вынуждая прятать всё глубже и без того задавленную сущность, но сейчас этот узел не перерубить никак. Явится завтра во дворец. А там и видно уже будет.