devil in disguise

К исходу третьего часа устоявшаяся в покоях духота добирается и до Александра. Притуплённое обоняние лишает его необходимости утопать в мареве запахов, но вместо этого жара пробирается к нему липнущей к спине одеждой и сбитым дыханием. Хочется снять хотя бы мундир, но он цепляется за него, как за один из оплотов собственной сдержанности. Хотя Николай Павлович возражать бы не стал. К тому моменту он не смог бы физически. Вернувшись, как было приказано, на место, Александр изо всех постарался упереть всё внимание в книгу, игнорируя и тяжёлые вздохи, и редкие чертыхания, и шорохи бархатной обивки, вновь и вновь страдающей от крепкой хватки впивающихся в неё пальцев. Концентрация — всё равно что у ребёнка, которого под предлогом сурового наказания заставили уставиться в ненавистную книжку; Александр скользил взглядом по тексту, улавливая в лучшем случае едва ли треть заложенного смысла. Звуки напрягали, но не так сильно, как вдруг повисшая в покоях тишина. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть, что случилось, Николай Павлович дремал прямо на столе, явно неудобно согнувшись и уложив голову на сложенные руки. С того момента Александр старался не шуметь лишний раз, чтобы не нарушить посторонним звуком временный покой. Сон — своего рода тоже защитный механизм, особенно для человека, как известно, редко позволяющего себе насладиться этим удовольствием. С того момента минул, кажется, час уже, но течение времени ощущается странным. Безделье — худшая мука, а задремать самому — всё равно что уснуть в почетном карауле. Да и уснёшь здесь разве? Александр позволяет себе погрузиться вместо того в болото размышлений, оставив позабытую книгу лежать на собственных коленях. Лекарство по-прежнему действует, но он ругает себя, что не догадался спросить, к какому времени эффект должен закончиться. Николай Павлович пока ещё переносит своё состояние терпимо, в разы сдержаннее, чем диктует сложившаяся ситуация, но сражаться с собой вечно невозможно. Рано или поздно желание накроет его с головой, и если вдруг сложится всё так, что перестанет к тому моменту действовать и настойка, то положение будет безвыходным. Есть ещё шанс признаться, пока не стало слишком поздно, но после сказанных всех слов разум отчаянно цепляется за желание доказать свою отличность от других, способность преодолевать животное начало и не идти у него на поводу. Хоть это всё и требует явно больше выдержки, чем способность не лезть просто в ненужную драку. Ещё и проклятая эта жара. Александр поднимается с места, чтобы пройти к выходу из покоев. Его раздражает всё вокруг: безмозглый поступок начальника караула, не удосужившегося как следует организовать охрану; слуги, не способные подготовить покои к тому, что императору придётся провести здесь два дня взаперти в столь подавленном состоянии. Многие из них служат императорской семье не первый год и даже не второй, знают прекрасно ещё со времён Александра Павловича, как должно вести себя в такие дни, но отчего-то именно сегодня ведут себя так безответственно. Господи, ему и самому, в одиночку и без доступа к неограниченным ресурсам, ума хватало для жены подготовить всё лучше. Нужно разобраться потом, кто конкретно не досмотрел, но пока что… — Куда вы резво так направились, граф? — приглушённый сонливостью голос заставляет Александра замереть у самых дверей. — Сбегаете? Он оборачивается, замечая, как Николай Павлович смотрит на него полуприкрытыми глаза, не подняв ещё даже головы. — Я вас разбудил? — не повышая голоса, спрашивает Александр. — Простите за беспокойство. Тот только качает слабо головой. — Сам проснулся. Куда вы? — В покоях слишком жарко. Я беспокоюсь, что вам станет хуже — хотел попросить слуг принести лёд из подвала и намочить какие-нибудь ткани. Николай роняет тихий, но долгий и тягучий звук неудовольствия, нехотя приподнимая тяжёлую голову и подпирая её ладонью. — Как всегда, друг мой, — тянет он, словно ещё в полусне. — Идеально исполняете любую предоставленную вам роль. Александр замирает у двери, сжимая резную ручку пальцами сильнее, чем стоило бы. Николай Павлович сонный, но всё ещё предельно уставший, и вкладывает явно не то, что он случайно думает об этих словах (Господи помилуй, это наверняка комплимент), и всё же тело инстинктивно напрягается, в ожидании продолжения, нависшего над шеей медленно затягивающейся петлёй. Вместо этого продолжение настигает его ленивым: — Нет необходимости так суетиться, мне не так уж и плохо, — едва только убедившись, что Александр не собирается действительно далеко уходить, Николай снова опускает голову и прикрывает глаза. — Вы сидите до сих пор в мундире, немудрено, что вам плохо от жары. Снимите его. — Не думаю, что это будет уместно. — Не дурите. Спать вы тоже в нём собрались? Ему придётся спать здесь. Александр думает об этом, прикрывая на секунду глаза, чтобы осмыслить это и примириться. Жар не отпустит с наступлением ночи, станет только хуже, его присутствие будет необходимо. Он понятия не имеет, почему не подумал об этом раньше. В покоях есть диван. Благо, в одну постель с императором не положат точно. — Александр Христофорович, честное слово, вы вынуждаете меня чувствовать себя так, словно это вы здесь омега в неудобном положении, — лёгкой смешок с намёком на усталость достигает слуха — источник звука в опасной близости, и обернувшись, Александр спотыкается взглядом о лицо Николая Павловича. — Но, вдобавок, ещё и запертая в одном помещении с альфой. Клянусь, предлагая снять мундир, я не посягаю на вашу честь. Внутри протестует всё от подобного сравнения, вынуждая напрячься, но Александр не позволяет чувствам захватить разум, взывая к рациональности. Николай Павлович шутит, цепляясь за его поведение как за смущение перед лицом императора, вот только слова его попадают непроизвольно в болевые точки, заставляя цепенеть. — Может, вы от меня это просто скрываете? Неужели мятой пахнет вовсе не лекарство? — Николай улыбается, находя явно свои слова презабавными. Тяжело понять, считает ли он в самом деле эту возможность смешной или действует так на его разум жар. — Можете сознаться сейчас, я сохраню вашу тайну между нами. Его молчание, вызванное бесконтрольно роящимися в голове мыслями, наверняка лишь подбадривает продолжать это бессмысленное мучение, но расцепить сжатые зубы кажется невыносимо сложным. В такой близости снова морочит голову чужой запах, вынуждая невольно думать о том, что проще всего было бы опровергнуть слова прильнув ближе, запечатлев укус на словно специально подставленной шее, под сбившимся после сна платком. Александр делает шаг назад, отступая и прижимаясь спиной к двери. Николай ступает следом за ним. — К сожалению, разделить с пониманием ваши тяготы не смогу, — произносит он наконец, поднимая взгляд от шеи на лицо, всё ещё освещённое довольной улыбкой. Пускай будет так. Веселье всё же лучше, чем напряжение или болезненные гримасы. — Вы загоняете меня в угол, Николай Павлович. — Ничего не могу поделать. Вы вынуждаете, — выдыхает Николай. — И более того, позволяете. — Разве я могу воспротивиться? — А вы боитесь сказать мне нет? Александр не боится сказать нет. Но сейчас, в эту минуту, он не смог бы сказать нет, даже если бы ему приказали распахнуть окно и выпрыгнуть из него. Дело не в страхе, именно сейчас — нет; в порыве послушаться, лишь бы исполнить чужое желание. — Не в этом дело, — признаётся всё же честно. — Я не хочу говорить вам нет. — В таком случае, с вашего прямого позволения. Горячая ладонь ложится на грудь, обжигая даже через слои плотной ткани. Николай склоняется над ним, прижимаясь почти лбом к двери, касается пальцами ворота мундира, спускаясь ниже и неторопливо выуживая одну за другой пуговицы из петлиц. Взгляд прикипает снова к шее, тронутой мягкой, непривычной взору алостью румянца. Всё сбивает с толку: окутывающий запах, дурманящий горьковатой сладостью; тяжёлое, сбившееся дыхание прямо над ухом, опаляющее и без того разгорячённую кожу; медлительные прикосновения, специально словно растянутое на кажущиеся вечными минуты. Александру нужно, чтобы это прекратилось сейчас, но он хочет, чтобы это не прекращалось никогда. Николая хочется встряхнуть за плечи, притягивая ближе к себе, меняя их положение, прижимая к двери со сокрытой внутри настойчивостью, вопрошая так и тлеющее на языке «Зачем?». Зачем вы провоцируете? Зачем жмётесь так, словно ищете не поддержки, а воплощения собственных желаний, порождённых жаром? — Я бы списал вашу робость на непривычность ситуации, — произносит вдруг Николай, стягивая мундир с плеч — Александр тянется было забрать его, но ему не позволяют. — Только ведь, помнится, жена ваша тоже омега. Вы так же ведёте себя с ней? Александр дёргает головой вверх, сталкиваясь с довольным взглядом Николая, и кладёт ладонь на его плечо, сжимая в порыве пронзающего тело раздражения от поддразниваний. Он знает, отдаёт себе прекрасно отчёт о том, что все эти слова, все действия и жесты, для Николая сейчас воспринимаются занимательной игрой — ощупывания незримых границ, подначивания с целью вывести за грань. Так работают инстинкты. Брошенная наживка, которая вызвала бы у беты максимум недоумение или смятение. Но осознание всего этого не мешает разуму вцепиться за эту наживку. Так, и в самом деле, работают инстинкты. — Если вы желаете, чтобы я обращался с вами, как со своей женщиной, мой государь, то стоило обозначить это сразу, не скрывая за словами о «поддержке». Мне казалось, вы более всего цените честность. Слова лишены едкости, но полны вкрадчивого принятия, и вместе с ними спадает с тела оцепенение. Александр следит за тем, как на мгновение голубые глаза, передёрнутые поволокой, вспыхивают сдавленным, упрятанным глубоко внутри пламенем желания — это согласие, сменяясь после заполненным прохладой прищуром — и это отрицание. Это был хороший ответ. И это был неправильный ответ. Опыт позволяет среагировать быстро — правая рука у Николая занята мундиром, он замахивается левой, но Александр успевает перехватить запястье, в миллиметрах от своей щеки и в секунде от пощёчины. Слава Богу, что жар делает тело слабее и реакции медленнее — удар был бы крепким. — Не нужно, — с мягкой требовательностью произносит Александр, не отпуская руки и чувствуя сотрясающую её дрожь от волнения и возбуждения. — Я прошу прощения за несдержанные слова, Николай Павлович, но вы целенаправленно провоцируете. — Вы забываетесь, граф, — цедит раздражённо Николай. Сейчас притворство, облечённое в строгий контроль, даётся особенно плохо — это становится заметно лишь сильнее, когда от скользнувшего случайно по запястью большого пальца, его прошибает слабой судорогой от довольства. — Вы вынуждаете. И позволяете. Николай отшатывается, выдёргивая из хватки свою руку, и делает шаг назад, следом — ещё один, возвращая приличную дистанцию. Он хмурится всё ещё, но смотрит в пол, словно опасаясь пересекаться взглядами. Александр не даёт себе возможности расслабиться и перевести дыхание; знает, что стоит только сейчас остановиться, как нахлынут мысли, осознание свершённого и сказанного, и для этого лучше обождать, пока вернётся назад, в полумрак своего угла. Мундир остаётся висеть у Николая на руке, неприкаянным куском ткани. Александр тянется было снова, чтобы забрать, но спотыкается о вид сжавшихся тревожно пальцев и распахнувшихся шире глаз и демонстративно поднимает руки, показывая, что не намерен более пытаться. — Вы можете оставить его себе, — подтверждает он словесно. Здесь совсем нет других вещей — Александр замечает это запоздало. Обыкновенно омеги окружают себя чужими запахами, одеждой кого из близких, для большего комфорта, но Николаю, видимо, глубоко претит само понятие комфорта, особенно если речь идёт о нём самом. — Нужны если другие вещи… Николай качает головой. — Этого достаточно, — приглушённо произносит он. И добавляет, выждав мгновение. — Спасибо. — Вам не за что меня благодарить. Александр наблюдает за тем, как Николай бредёт в забытье к дивану, и давит порыв приблизиться, чтобы помочь, не рискуя прервать хрупкое перемирие случайным неуместным жестом. Николай падает на диван, позволяет себе утонуть в разложенных мягких подушках, не отпуская по-прежнему мундира и накидывая его после на собственные плечи, словно одеяло. Александр даёт себе секунды, чтобы запечатлеть это зрелище в памяти. — Простите меня за этот цирк, — разрывает тяжёлую тишину Николай. Голос его звучит ещё тише, приглушённый скрывающим половину лица мундиром. От былой нахальности не остаётся ни следа — снова обнажённая уязвимость, требующая окружить вниманием и укутать в ощущение безопасности. — Я веду себя неподобающе. Жмусь сам, словно животное, к бете и ищу того, что дать бы мог только альфа. Мне… жаль. Дурная всё-таки была затея с самого начала. Не должен я вас здесь держать, заставлять смотреть и терпеть всё это. Возвращайтесь домой. Александр смотрит на Николая, сжавшегося на диване словно в болезненном приступе. Снова отчуждение, снова дрожь, сбившееся дыхание, прикрытые глаза и сжатые пальцы. Страдает только теперь не кресло, а его мундир, но оный нисколько не жаль. И снова, в ответ, накатывающее желание подойти ближе, расцепить побелевшие от напряжения пальцы, коснуться губами каждого, следом — запястья и выше, целой тропой по горячей коже. К манящей шее, чтобы зарыться в неё носом и вдохнуть наконец полной грудью сладостный запах; к лицу, чтобы смести с него болезненную гримасу и позволить расслабиться и открыться; ниже, по всему телу, снимая оцепенение, напряжение и сковывающую мышцы боль от невозможности утолить телесную жажду. От собственного же желания, рассылающего мурашки по позвоночнику, сводит пальцы — хочется крепко сжать, прижать к дивану или огромной императорской кровати, неважно, и накрыть собственным телом, лишая возможности двинуться, говорить и думать даже. Не выпуская из собственной хватки до утра, пока страдания от нехватки ласки не превратятся в нытьё от её переизбытка. И после… Да. Господи, думается Александру, пока он сжимает пальцами дверную ручку, это провал. — Мне нужно позвать лейб-медика, Николай Павлович? Или другого кого-нибудь? — Не нужно, — качает головой Николай. — Останусь, как с самого начала желал, один. Пальцы, лежащие на дверной ручке, обмякают. Александр разворачивается и, игнорируя напрочь агонизирующий здравый рассудок, требующий немедленно уйти, присаживается на стул, ожесточённо хватая снова ни в чём не повинную книгу. — Вы… — Останусь с вами. Не уйду никуда, можете даже не пытаться гнать. — Понимаете и сами ведь, как тошно вам здесь со мной будет. Да, понимает. Но не тошно, просто тяжело. Просто очень тяжело. Ему тяжело уже сейчас, от смешанного ощущения, будто даже на разделяющем их расстоянии в целую комнату он чувствует, как накрывает его со всех сторон чужим запахом — то ли тронулся напрочь умом, то ли уже слабеет лекарство. Александр вздыхает, прикрывая глаза, и бьется затылком о стену, не задевая чудом какую-то картину и роняя после со смешком: — Служу Отечеству. Николай, как ему чудится, слабо улыбается на это в ответ.