devil in disguise

Настойка обжигает язык и, по ощущениям, прожигает насквозь глотку. Александр жмурится, игнорируя подкатывающую тошноту, и выпивает всё до последней капли, после склоняясь над столом и впиваясь в него изо всех сил пальцами, не сдерживая удушливый кашель, терзающий горло. Водку залпом и ту пить проще. Арендт сжимает его плечо пальцами, пытаясь помочь оклематься. — Сейчас пройдёт, — успокаивает он. Настойка и правда как абсент — Александр пробовал его единожды, привезённый кем-то из Франции, но вкус на языке остался надолго. И давит на горло точно так же. Несколько минут приходится потратить, чтобы прийти в себя. — Вещь отвратительная, но действенная, — продолжает говорить Арендт, пытаясь звуком своего голоса отвлечь. — Больше этого дать вам не могу, перетравитесь. Таким поят обычно загулявших омег, чтобы под подолом не принесли — отшибает всё напрочь, ни чувств, ни запахов, ничего. До вечера продержитесь точно, дальше — только успокоительное. Десять капель, помните, больше не лейте. Иначе как полоумный ходить будете. — Безумцем надо быть, чтобы это пить не из-за такого чрезвычайного дела, — хрипит Александр, опускаясь на стул, чтобы выцепить себе ещё немного времени и отдышаться. — Прелюбодеяние люди любят. Последствия, порой, не сильно. — Уж я, бывало, ни одной юбки не пропускал, но коли пришлось бы после каждой эту дрянь пить — в монастырь бы лучше подался. — Все так говорят, — смеётся Арендт. — Но монастыри у нас что-то от желающих не разрываются. Александр роняет тихий смешок и слабо кивает. Резонно. Отпускает медленно, но всё же отпускает. На языке ещё остаётся терпкий привкус трав, и очень отчётливо — спирта. Александр залпом выпивает принесённую доктором кружку воды, смывая горечь. — Пожевать есть чего у вас? — просит он. — Запах перебить. По ощущениям, от меня пасёт сейчас как от пьяницы. — Мяты есть листочки. — Сойдёт. Пихая траву эту в рот, Александр чувствует себя то ли уже полоумным, то ли глубоко по жизни идиотом, на старости лет свихнувшимся окончательно. Столько ненужных ухищрений ради сохранения глупой тайны. Арендт ничего ему не говорит об этом — сегодня он в целом на нравоучительные разговоры не падок, устал, вероятно. Под чужими глазами Александр замечает залёгшие синяки — будто всю ночь не спал. Может, и правда не спал. — Спасибо вам, — повторяет он вновь вчерашние слова. — За помощь. — Работа такая. Ступайте, служба не ждёт. Дорога до императорских покоев — всё равно что до виселицы. То ли собственное сказывается напряжение, то ли дворец сегодня правда тише обычного, что непривычно. Работа кипит, но даже случайный цокот каблуков кажется приглушённым — и только тише и безлюднее становится, стоит лишь перешагнуть порог императорского крыла. Людей меньше. Александр замечает это краем глаза, не встречая толком никого по пути, кроме редких служанок или охраняющих коридоры гвардейцев. Но охраны, Александру кажется, должно быть всё же больше. Мало ли, что и кому взбредёт в голову, в такой-то момент. Дураков много, всех их не пересажаешь даже при его большом желании. Камердинер на подходе встречает натянутой улыбкой и вежливо гнёт спину. — Их Императорское Величество ожидают вас внутри. Изволите приказы какие сразу передать слугам, Ваше Высокопревосходительство? — Где половина охраны? — сходу спрашивает Александр. — Два дня — не два года. Мы императора не хороним, насколько мне известно, с чего вдруг расслабленность такая? — Сверху приказ. Их Императорское Величество распорядились всех альф из караула убрать. Смысл в этом, безусловно, есть. — Убрали, хорошо. На замену им кого отправили? — Здесь все, кто есть, Ваше Высокопревосходительство. Александр устало трёт лицо, ощущая уже желание или самому об стену головой побиться, или побить о неё кого-то — предпочтительно, начальника караула. Некоторым людям хоть в лоб, хоть по лбу — находят всегда момент, чтобы выделиться. Может и из благих побуждений, из желания чётко выполнить поставленный приказ, но головой-то тоже хоть иногда думать надо. Александр склоняется пониже, жестом приманивая камердинера к себе ближе. — Начальнику караула передай, чтобы хоть из-под земли, но достал недостающих. От меня лично, и шёпотом. Иначе потом, по истечению этих двух дней, Их Императорское Величество сами будут эту проблему решать, и что наиболее вероятно, самым нетривиальным способом. Переувольняв к чёртовой матери всех альф и заменив их бетами, чтобы потом таких ситуаций не возникало. Пораскинет пусть мозгами-то. Камердинер подобострастно кивает, соглашаясь и клятвенно обещаясь тут же отправиться выполнять поручение, как только здесь все дела будут выполнены. Александр мысленно благодарит Господа, что Николай Павлович, видимо, не выходил вовсе из покоев всё это время и весь бардак своими глазами не видел. И начальник охраны ведь, если память не подводит, бета, не неразумное животное какое. — Остальным накажи в покои не заходить под страхом смерти и здесь лишний раз не торчать. Голову сам лично оторву, если кто осмелится. Еду пусть на подоконнике оставляют, напротив двери, и стучатся аккуратно — сам выйду и заберу. — Будет сделано, — вновь склоняет голову в поклоне камердинер. — Обедать-то сейчас изволите, Ваше Высокопревосходительство? Их Императорское Величество велели для вас приготовить тоже. — Не буду, — отмахивается Александр. — Нет аппетита. Ночь от волнения была тяжёлой, сон — прерывистым, и он подскакивал то и дело, сгоняя туман тревожных сновидений, крутящихся вокруг поджидающей встречи. Во снах Николай Павлович то знал сходу обо всём, в покоях уже готовый отсечь ему голову, то наоборот был настораживающе ласковым, и это пугало сильнее даже, чем выдуманная казнь. Утром пришлось подкрепиться завтраком, чтобы не бродить совсем уж как чумной, но более даже думать не хотелось о еде. Отправив камердинера исполнять поручения, Александр несколько раз ударяет кулаком по массивной двери, отмахивается раздражённо от дёрнувшихся было открыть двери за него стражников, и заходит после наконец в чужие покои. Внутри… нормально. Царит полумрак из-за плотно запахнутых штор, но нет ни тяжёлой, удушающей духоты, ни наполняющего воздух знакомого аромата феромонов, только сдержанный запах чистоты, словно не ранее чем с пару часов назад по всем поверхностям пробежались тряпками служанки. Лекарство работает, понимает Александр с облегчением, чувствуя, как валится камень с души. Никаких посторонних запахов. — Вы в порядке, Александр Христофорович? Александр отмирает, склоняясь тут же в приветственном поклоне. — Простите, Ваше Императорское Величество, — торопливо произносит он. — Задумался. Доброго вам дня. — Немудрено, — бросает Николай Павлович с намёком на веселье в голосе. — Всё беспокоитесь о третьем отделении, что без надзора оставили? — Выстоит, я надеюсь, — качает головой Александр. — За два-то дня. — Вашими молитвами. Взгляд скользит изучающе по окружающему пространству. Он не в первый раз здесь, доводилось бывать и раньше, и изменений императорские покои с того времени претерпели мало. Но волнует не столько новая мебель, сколько хозяин помещения. Для человека, обуреваемого изнутри всевозможными желаниями, порождёнными велениями тела, Николай Павлович выглядит достаточно собранным. В глаза бросаются только тронувшая бледную кожу краснота в районе щёк да отсутствие привычного взгляду мундира. — Встречаю вас в неподобающем виде, — тут же произносит Николай Павлович, указывая ладонью на ткань собственной рубахи. — За что глубочайше извиняюсь. Но жара здесь невыносимая. — Открыть окна? — предлагает, не раздумывая, Александр. — Проветритесь. — С ума сошли? — смеётся, отмахиваясь, Николай. — Вы не чувствуете… хм, — взгляд его, прежде почти весёлый, мгновение сменяется на хмурый, — точно. Не чувствуете. Запах здесь стоит удушливый, если откроете окна, то просочится неизбежно во двор. И без того пришлось целое крыло от людей отгородить, но всех совсем гнать из дворца — это лишнее. — Может, стоило бы? Для предосторожности. — Дела простаивать будут, а я и без того лишаю по собственной прихоти страну двух важных людей. Нечего сильнее нагнетать. Предшественник его в этих вопросах был более строгим. Александр Павлович, помнится, в обычные дни порой удосуживался гулять даже без всякого сопровождения, зато стоило только первым признакам жара подступить, как ограждали сразу половину дворца, да так, чтобы и тень не проскочила незамеченной. Но у того и проблем со всем этим не было никогда таких напряжённых. — В дверях не стойте, — спохватившись, велит Николай Павлович. — Проходите. Присаживайтесь где удобнее будет. Александр занимает кресло у стены, выдерживая дистанцию, но не отстраняясь слишком далеко, чтобы, при необходимости, быстро приблизиться к императорскому столу. Он чувствует себя, впервые за все прошедшие годы, действительно как бета. Обоняние, притуплённое полностью, улавливает только отголоски едва-едва заметные, и игнорировать их легко. Разум наконец преимущественно спокоен. Отсутствие обоняния не мешает, впрочем, глазам, следящим цепко за тем, как Николай Павлович двигается. Вид у него всё же непривычный, хоть и кажется собранным. Дьявол в деталях. В выбивающихся из обыкновенно строго уложенных волос тонких прядей, в блуждающем периодически взгляде, в нервозных почёсываниях шеи, скрытой платком. Он занят чем-то, сидя там за столом, и в повисшей тишине скрежет пера о бумагу звучит громко, словно церковный набат. Александр следит изучающе, улавливая, как время от времени длинные пальцы то сжимают перо крепче, чем следовало бы, то вместо него вцепляются в обитый бархатом подлокотник. Он знает, как тяжело обычно омегам в этом состоянии. По рассказам жены, со слов любовниц, из наблюдений и из собственного опыта, пусть и не идентичного, но частично схожего. Альфам не легче, разум просто сметает так, что и не думаешь толком вообще ни о чём. У омег всё-таки более индивидуально. Кто-то, Лизавета, к примеру, всегда с утра до ночи была тактильна и прилипчива; кого-то шатало от безудержного, животного почти желания к отстранённости и сонливости. А кто-то пишет бумаги. — Как вы себя чувствуете? — подаёт голос Александр, нарушая тишину. Николай Павлович замирает, но смотрит не на него, а на перо, зависшее над чернильницей, и на то, как капля с острия падает вниз, пачкая дорогую древесину стола. — Паршиво, — честно сообщает он после. — Но, в целом, терпимо, думал, хуже будет. Арендт наобещал чуть ли не казни египетские. — Так ещё и не вечер. Николай Павлович поворачивает всё-таки голову к нему и смотрит въедливо. — Вы вот, Александр Христофорович, на балах, наверное, всегда центр всеобщего внимания. Александр вскидывает с недоумением брови. Николаю Павловичу лучше прочих известно, что это крайне далеко от правды. — Нет? — А всё потому что иногда как скажете что-то, так лучше бы и промолчали. — Вы тоже, — ляпает, не подумав снова, Александр. И тут же, спохватившись, исправляется. — Тоже иногда говорите так, но молчать, конечно, не призываю. — Цель у нас, видимо, схожая, — усмехается добродушно Николай Павлович, — веселье всем портить. — Я терпеть не могу, признаться честно, весёлых людей. — Да. Временами подбешивают. — Пушкин, к примеру, — продолжает раскручивать дальше этот клубок Александр. В простых светских беседах он не мастак, болтать без умолку тоже не умеет, но здесь, благо, общих тем достаточно. — Вот уж каждый раз клянусь себе, что привык к нему, но в лицо как увижу или писанину его хотя бы, то прямо-таки кровь в жилах стынет. — Пушкин, да, — кивает Николай Павлович, слабо морщась — неясно, от своего ли состояния или упоминания набившей оскомину фамилии. — Такое вот у него, знаете… особо раздражающее веселье. Вроде даже и молчит, иногда, но как глянешь на него, так сразу самому тошно. — Нынче хоть остепениться планирует. Спокойнее вдруг станет. — Сами-то верите? — Мечтать пока запрета не было. Николай Павлович улыбается, отворачиваясь снова к разложенным на столе бумагам. Александр со своего места не видит, чем он там занят так увлечённо, но на документацию не похоже — письма, может быть? На личную корреспонденцию в лучшие моменты вечно не хватает времени. За то всегда был ответственен больше первый отдел, туда все письма и прошения императору стекались пачками ежедневно, секретари после всей бюрократической мороки тоже перебирали их по третьему-четвёртому кругу, и даже так, после всех проверок и выбрасывания постороннего, они всё равно, в конечном итоге, скапливались огромными кучами непосредственно у Николая Павловича. Заглядывать за плечо было бы неуместно, но к разуму подбредает скука, и Александр ругает себя, что не стал всё же тащить собственные рабочие папки. Но на Арендтову настойку большой надежды тогда не было, слишком велик был риск, что не подействует, и он, в итоге, только перепортит бумагу. У противоположной стены стоит шкаф с книгами. Александр поднимается с кресла, чтобы подойти поближе, справедливо посудив, что Николай Павлович вряд ли станет возражать и отвлекать его по такому делу глупо. Но, проходя мимо стола, останавливается, пойманный врасплох чужим приглушённым голосом. — Я всё-таки в такие отношения верю слабо. — Вы про Пушкина с Гончаровой? — Про них. Александр хмыкает, шагая дальше к шкафу. — Союз странный, — продолжает свою мысль Николай Павлович. — Редкий. И, как по мне, шаткий, неработоспособный и потому грозящийся продлиться недолго. Запрещать им венчаться не было причин абсолютно никак, но я всё же надеялся, что мать Гончаровой настоит на своём и брака не допустит. — Бумагу о благонадёжности Пушкину выдал я, — напоминает Александр. Это вовсе не секрет, Николаю Павловичу это прекрасно известно, но и мысли раньше не было, что он, по каким-то причинам, будет против. — Не знал, что вы против. — Я не против. Я не вижу в этом просто никакого смысла. Они оба, и Пушкин, и Гончарова, омеги. Союз омеги с бетой, пусть и лишённый той «животной страсти», всё же мог работать — Николай Павлович с женой и их выводок детей прямое тому доказательство, — но из двух омег редко могло выйти что-то толковое. Хотя Пушкину, может, для усмирения буйного нрава именно это и нужно было. Судить Александр не берётся. — Бессмысленная трата времени, — выдыхает Николай, откладывая перо и откидываясь на спинку стула. — Вреда нет, но и пользы мало. И потому понять я не могу никак, зачем. — В любовь вы не верите принципиально? — спрашивает Александр, не отводя глаз от стопок книг, но от странного волнения не разбирая толком даже названий. Он слышит скрип стула, глухой стук шаги и мгновение после — тяжёлое дыхание за своей спиной. Не шевелится, почти физически ощущая, как скользит чужой взгляд от по затылку. — Я много во что не верю, — Николай Павлович тянется рукой над его головой, изучая что-то на верхней полке. — Но любовь в этот список не входит, в неё я очень даже верю. Просто уповать исключительно на неё считаю поступком крайне неразумным. — На что же ещё, по вашему мнению, стоит уповать в браке, основанном на любви? — интересуется с долей иронии Александр. — Помимо оной. Он подумывает было сделать шаг в сторону, возвращая более удобную дистанцию, но с одной стороны ему мешает стена, а с другой — рука, преграждающая путь. Только и сформировать в голове другой план отхода не получается, Николай Павлович шагает в бок сам, прижимаясь плечом к шкафу и устремляя снова на Александра пронзительный взгляд, пригвождая к месту. — Вы спорите от того, что не согласны? — спрашивает он с любопытством. — Или от того, что вам просто нравится со мной спорить? — Это не спор, — возражает Александр, всё-таки отступая невольно ближе к стене. Вблизи запахи ощущаются чуть ярче, чем ему бы того хотелось. — Чисто человеческий интерес. — В таком случае, на что угодно. Хоть на физическую совместимость, которая, очевидно, у двух омег будет маленькой. Выгода, перспективы, общие связи. Любовь — слабый фундамент. — Люди говорят, что не слабый фундамент, а великая сила. — Да вы, оказывается, тот ещё романтик, Александр Христофорович, — смеётся Николай, склоняя голову к плечу. — Никогда бы не подумал. Стихи писать не надумали ещё? Краем глаза Александр замечает мимолётно обнажившийся кусок шеи от съехавшего платка. Он сжимает зубы, хватая с полки первую попавшуюся книгу. Вот о чём говорил тогда Арендт — реакции можно притупить, но разум перенаправить куда-то тяжелее в разы. Желание, сидящее в голове, стократно сильнее всех тех, что порождены исключительно телом. Великая, мать его, сила. — Люди говорят, — повторяет Александр в лёгкой прострации. — Я себя к ним необязательно отношу. А ежели вдруг и вправду придёт мне в голову взяться за стихи, то искренне прошу вас мне выстрелить прямо в голову, чтобы этого безумия не допустить. — Это я, в таком случае, у вас изымаю, — Николай Павлович забирает у него из рук книгу, задевая коротко пальцами ладонь. Александр успевает только напоследок разглядеть на обложке фамилию какого-то французского лирика. — Вдруг и правда вдохновитесь ещё, а вы мне нужны пока живым. На верхней полке поищите себе что-нибудь лучше, там о военном деле. И, Боже мой, расслабьтесь хоть немного. Не укушу же вас. Николай отходит наконец с какой-то книгой, хлопая его напоследок по плечу по-свойски. Ощущается отчего-то так, словно против шерсти целенаправленно погладили. Александр оборачивается, наблюдая, как он падает снова за стол, отодвигая в сторону письма. Расслабишься здесь, конечно. — Что же до Пушкина с Гончаровой, то много времени я бы этому союзу не дал, но жизнь нас рассудит, — бодро сообщает Николай Павлович. — Омега с омегой несовместимы. Это не моё мнение, это сухой и всем известный факт. Кому-то чего-то будет не хватать, кто-то будет смотреть в сторону. Вечный вопрос о том, зачем так, если бы можно было иначе. Про союз женщины-беты с мужчиной-омегой обычно говорят точно так же, но Александр решает не испытывать границы чужого терпения. Да и ситуация другая, там совсем не про любовь вопрос изначально стоял, скорее приятное дополнение. Забрав себе томик чьих-то военный сочинений, он занимает новое стратегическое положение, поближе к окну, чтобы обдувало хотя бы сквозняком. — Как вы о них едко. Хотя связаны общим естеством. — Едко было бы, если я сказал, что Гончарова через год-другой, как расцветёт окончательно, пойдёт гулять направо и налево, оставив своего поэта кусать локти в одиночестве, — фыркает Николай Павлович. — Но я в её добропорядочность искренне верю. Девушка хорошая. — Значит, вы просто не любите омег. Шорох страниц прерывается. Подняв голову от книги, Александр смотрит на то, как Николай Павлович тяжело вздыхает и откидывается снова на спинку стула. — Мнение распространённое, но в корне неверное. Я не могу их не любить, я к ним отношусь. Разговор сходит на кривую какую-то дорожку. Александр не уверен, что им стоит ступать на неё, но, как и любое почти смертное существо, подвластен любопытству. Они не говорили никогда об этом, хотя вопросы в голову приходили и приходили довольно часто. — Это не всегда идёт рука об руку, вы же знаете, — пожимает плечами Александр. — Можно относить себя к чему-то, но это что-то не любить. Я столько повидал омег, которые от всей души свой факт к ним принадлежности ненавидели. — Нос свой от рождения можно не любить. Цвет волос или форму лица. Если же мы говорим о ненависти к самой омежьей сущности, то говорим, в первую очередь, о глубинной ненависти к себе. Таким я, к счастью, не страдаю. — Но «распространённые мнения» не появляются же из пустоты. — Вы больше меня знаете, что обо мне другие говорят, — выдыхает Николай Павлович. — И что я омег ненавижу, и альф, и даже бетам достаётся периодически, хотя уж казалось бы. Получается, что ненавижу я вообще всех, когда как на деле я просто слишком переборчив в людях и не люблю кого попало к себе допускать. К бетам у меня вопросов обычно меньше, это правда, но только от того, что у них и слабостей, свойственных да хоть бы мне, к примеру, нет. Жаром их не срубит, гоном тоже, бросаться в драку из-за инстинктов не станут. Вы тоже в армии провели времени достаточно, знаете наверняка, что такое двое альф, сцепившихся из-за ерунды. Или как у омеги голову в неподходящей ситуации срывает от неуместной жалости. Если человек сам по себе умеет всё это сдерживать, то какая разница, какой вторичный пол. Но только не умеют же. Александр не отвечает ничего, несколько задумавшись, но Николай Павлович, словно распалившись как-то, всё продолжает: — Вы бы только знали, сколько на моём пути встречалось альф, решивших по неведомой причине, что в разговоре со мной можно использовать всю эту глупость с командным голосом, чтобы своё мнение в голову протолкнуть. Это безумие просто какое-то. В спальне это можно использовать или чтобы ребёнка поучать, не в разговоре с императором. Нет если вот здесь, — Николай Павлович постукивает себя пальцем по виску, — понимания того, что это крайне неуместно, то это бестолковое животное, а не человек. И понимания этого, как правило, нет, отсюда и отношение. Учить же кого-то смысла я не вижу, потому что в таком возрасте они уже необучаемые. Людей незаменимых крайне мало; те же, что, как раз, незаменимые, обыкновенно таковые из-за ума, а значит знают, что делать можно и что нельзя. Вот и вам вся концепция моей «ненависти». Спорить здесь абсолютно бессмысленно, потому что в каждом своём слове Николай Павлович прав и возразить толком нечего. Проще с бетами, это факт. Ничего их не терзает так, ничто не разрывает голову в неуместный момент и иррациональных поступков по воле одних лишь инстинктов они не совершают. И альфам, и омегам это приходится годами в себе воспитывать, чтобы иметь призрачную возможность на признание, а в них заложено с рождения. Нейтральность. Чудесная и удобная нейтральность. Мороки с ней нет никакой. Не понимает он разве этого сам? Ещё как понимает. На контрасте с армией третье отделение, заполненное бетами, всегда казалось чудом каким-то. Идиотов тоже хватает, но те хоть в драку за неверное слово не лезут, дипломатично умеют проблемы решать. И всё это, конечно, не про ненависть к себе. Ситуации у них с Николаем Павловичем, травящимся лекарствами, схожие. Тошно просто обоим от того, что приходится контролировать каждый аспект собственной жизни, а по-другому просто не получается, не работает. Александр то ли молчит слишком долго, погружённый в свои размышления, то ли жар влияет так на разум, но Николая прорывает на это тяжёлое, интимное «поговорить». — Что же до омег, — тянет он приглушённо. Даже под грузом собственных мыслей Александр замечает, как его голос срывается на что-то непривычное слуху, хриплое и тихое. — Это всегда только про уязвимость. Потом про выученный жёсткий контроль. Приучить себя к холодности ума не сложно, если обучаться с детства, но вот уязвимость — это не о том. Это про блуждание в полумраке в поиске чего-то крепкого, за что можно зацепиться. У власти ты учишься себя этого осознанно лишать, полагаясь исключительно на себя, но в такие моменты оно всплывает на поверхность и встаёт на первый план. Мне претит сопутствующая слабость. Разума, тела и… — Николай умолкает на полуслове, склоняясь над столом в позе крайне уязвлённой, и впивается пальцами в волосы, пережидая накрывшую тело дрожь. — Господи, ну до чего же всё-таки паскудное состояние. Александр осознаёт свои действия, но движется всё равно как в тумане. Это сильнее его, и сильнее любых убеждений, запретов и контроля. Николаю плохо, это заметно прекрасно со стороны. Как напряженно всё его тело, пронизанное судорогой, как тяжело и сбивчиво он дышит, как гнёт, невольно снова обнажая, шею, пытаясь размяться, и как трёт и чешет то и дело кожу на загривке пальцами. Александр тянется к нему ближе. Всё ещё побуждение не телесное, не слепое вожделение, вынуждающее бросаться словно на кусок мяса; порыв разума, требующего помочь чем-нибудь и облегчить тяжесть страданий. Он замирает за спиной, сжимая пальцами резную спинку стула, борясь с желанием коснуться чужих скованных, одеревеневших плеч. — Ваше Императорское… — Нет, — прерывает Николай. — Неуместно сейчас. Не ломайте язык, называйте по имени. — Николай Павлович, — Александр не впервые произносит это так, но имя отчего-то всё равно ложится на язык непривычно. — Принести воды вам? — Да, пожалуй. Принесите. Александр шагает к столику с кувшином, замирая у него дольше положенного. Николай, к счастью или сожалению, занят слишком собственными страданиями, чтобы обращать внимание на его заминки и странности поведения. Короткая передышка. Благо, хотя бы не сводит тремором руки. — Всё в порядке? — спрашивает вновь Александр, подходя ближе. — Очевидно, нет, — отмахивается от глупого вопроса Николай. — Но жаловаться смысла особого тоже не вижу. Ситуацию это не исправит. — Возьмите стакан. Может, полегчает. — Сомневаюсь, что вода там чудодейственная. До воды дело не доходит. Александр протягивает стакан, чувствуя вдруг неожиданно крепкую хватку вокруг собственного запястья и не роняя чудом дорогой хрусталь на пол. Стакан Николай не забирает, вынуждая сжимать его пальцами, вместо этого прижимается ближе к руке, касаясь носом кожи и втягивая запах. — Мне всё думалось, что пахнет от вас странно, — произносит он. — Обычно чувствую только парфюм, но сейчас запах другой. Что-то более… травянистое? Словно, хм, мята. Александр знает и уверен полностью, что хвати ему сейчас сил сдержанно попросить отстраниться, Николай отшатнётся от него, как ошпаренный, извиняясь за неуместно навязанную близость, но сил не хватает даже на то, чтобы в голове хотя бы сформулировать внятный ответ, не то что словесно оттолкнуть. Мята — не его запах. Это тянет, скорее всего, упрятанным в карман успокаивающим настоем, который он истрогал весь, пока шёл сюда. — Прошу прощения, Николай Павлович, — всё же произносит Александр, столь же неуместно поддаваясь чуть навстречу, чтобы задеть рукой мимолётно разгорячённую щеку. Он в этот только момент замечает, насколько горячи пальцы, всё ещё сомкнутые на запястье, и как пышет от всего тела нездоровым теплом. — Заходил к Арендту перед тем, как прийти к вам. Выпросил всё же слабое лекарство у него, оно так пахнет. — И неужели правда выдал? — смешок, непривычно мягкий, срывается с чужих губ. — Да. Но вам наказал не давать. Если вас смущает запах, могу его убрать подальше. — Оставьте, — качает головой Николай, медлительно отстраняясь, забирая с собой ощущение касающегося кожи тепла и заодно, наконец-таки, стакан. — Запах приятный. За фривольность и этот порыв прошу меня простить. Было бы за что только извиняться, но в других глазах это выглядит как настойчивое приставание к бете, в обществе всецело неодобряемое. Снимая напряжение, ощутимо пронзившее Николая от осознание собственного поступка, Александр всё же касается ладонью его плеча, сжимая в жесте, как он надеется, предельно дружеском и понимающем. — Не извиняйтесь. Я здесь, в некотором смысле, и для этого тоже. — Не берите на себя лишнюю ответственность, — сухо произносит Николай Павлович, скрываясь вновь в коконе сомнительной и по всем фронтам трескающейся, но всё ещё царской сдержанности. — Особенно в том случае, если не способны её потянуть. Спасибо за воду. Возвращайтесь на своё место. Александр кивает, хоть жест этот и остаётся незамеченным повёрнутым к нему спиной императором, и отходит назад, к занятому креслу у окна и книге, бесполезно лежащей рядом. Он прочитал пару абзацев, не сумев даже вникнуть толком в смысл того, что читает. Возвращайтесь на своё место. Приказ предельно ясный, и стоило бы прислушаться, не срываясь более на жесты, которые могут невольно дискредитировать или натолкнуть на неправильные — или, хуже того, правильные — мысли. Благо, мешает по-прежнему лекарство, пусть и не идеально, но позволяющее некоторые порывы контролировать. И десять капель мяты, с призрачной надеждой на то, что в этом море безумия они как-то смогут помочь.