ВЛПВ

У Полякова был какой-то непривычно унылый вид, показалось даже, что он глубокий старик, а не вполне крепкий мужик под сорок, хоть и из интеллегентов, но все же толковый и… на самом деле как хорошая сталь. А сейчас он выглядел совсем тускло и заброшенно. И Егоров передумал сорвать на нем злость и отчаянье. — Что у вас тут? — почти не разжимая губ процедил он, сев рядом на крашеную деревянную скамью. — Ждем, — отозвался Поляков сухо. — Как же так, Николай Федорович… — начал было Егоров, но быстро погас, махнул рукой. встал и пошел к главврачу. А как «так»? Не уберегли? А как могли уберечь-то? «Работа такая. Сегодня ты жив, а завтра вот так… а мог бы и пулю получить…» «И вот зачем я так? Надо бы на квартиру и спать…» Сердце заныло где-то в районе левой лопатки. Егоров поискал в кармане лекарство, но не нашел. Адьютант, который держался на почтительном расстоянии, бесшумно, тенью скользнул от стены, протянул стакан, от которого несло валидолом. — Вам бы присесть, Алексей Николаевич. — Отвяжись ты, Арефьев — грубо бросил Егоров, — не до этого. Махнул одним глотком лекарство, выпрямился, взял себя в руки и толкнул дверь. — Ну, товарищ главный врач, какие новости по пациенту Алехину? Доктор был в чине подполковника, но при старшем по званию не вытянулся, только смазано тронул висок кончиками пальцев. — Товарищ генерал. Пока не в сознании. — Это что значит? И когда он поправится? — Неизвестно, делаем что можем, но у него серьезный ушиб головного мозга… — Точно что можете? — очень хотелось хотя бы на этом усталом мрачном докторе сорваться. Разнести его так чтоб пошли клочки по закоулочкам. Но не стал. Внутри бесновалось и рвало жилы злое отчаянье. «Но ведь живой же пока, живой! Спокойно Леша, спокойно» — сам бы себя по щекам отхлестал за этакую истерику. Как мальчишка, честное слово! Как будто опять двадцать лет! «Отставить панику!» — в затылок мягко и тепло стукнули двадцать капель валидола. Сердце перестало мерзко ныть. — Что можем! — мрачно ответил главврач, выдвинув ящик стола. — Вы же видели сколько у меня коек. А мы палату ему выделили, это знаете ли, сейчас на вес золота. — Может надо что-то? Вы скажите, товарищ Васильченко, — сбавил тон Егоров. Неохотно главврач разговорился, но ничего утешительного не сказал. Выдал несколько непонятных терминов. — Покой. Полный покой и надо ждать. Вы посодействуте, товарищ генерал, там в палате у него человек, его надо с пушками выгонять. Санитарки наши не справились. — Сделаем, — кивнул Егоров, — а вы напишите что нужно. Арефьев, забери список. Надо обязательно, дорогой мой, товарищ доктор, нам этого человека на ноги вернуть. Кровь из носу. Бесценный кадр. Ему из Москвы благодарность пришла, орден вручить надо. А он не в сознании, понимаете ли. Очень на вас надеюсь. Пожали руки. — Вам бы самому покой нужен, — заметил Васильченко строго, — сердце это не шутки. — Позже, обязательно. В палате сидел, тихо, замерев, словно привязанный к стулу, стажер, Егоров не сразу припомнил как его зовут. Был за ним такой грешок: лицо, разные мелочи, вроде заикания, даже год поступления на службу — он помнил безупречно, а вот имя… Обычно он на салфетке записывал, чтобы не опростоволоситься. Люди любят, когда их по именам зовут, так ты и солидней и вежливей смотришься. — Это ты что ли санитарок смущаешь, лейтенант? — спросил он жутким шепотом, но тут откуда-то из района аккуратно сложенного поверх простыни клетчатого одеяла поднялась хищная голова Таманцева. — Товарищ генерал, — просипел он и плавно, словно танцуя, выпрямился по стойке смирно. Стажер, красивый паренек, зарумянился симпатично и тут Егоров вспомнил его имя. — Андрей, — себе поднос пробормотал он, — так точно. — Так, врач сказал, что ему требуется покой, — он кивнул на серое, какое-то слишком острое лицо Алехина, — полный. Так что шагом марш отсюда. — Но… — Это приказ, всю информацию получите у подполковника. Отдыхать и отсыпаться. У вас не курот последние дни был. Идите, не хватало еще, чтоб мои лучшие люди все расклеились. Таманцев зыркнул горячо и страшно темными, непрозрачными глазами. Напомнил Егорову картинку из старой книги про капитана Шарки. «Сейчас начнет свои закидоны» — устало подумал он, приготовившись быть жестким. Но под тяжелым, властным взглядом, черные таманцевы угли, уже было отдававшие красным, погасли. — Слушаюсь… И пошел прочь, все так же гладко, тихо, по-змеиному. Андрей аккуратно прикрыл за собой дверь. «Блинов» — напоследок вспомнил Егоров, — «надо записывать. Все надо записывать. Нелепость же. Недопустимо.». — Ну что ж вы, Павел Васильевич, — тихо выдохнул он, сев на край койки, — вам разве кто-то разрешал вот так избегать службы? Доктор, на скорую руку, объяснил ему что происходит, но все же Егоров отчаянно надеялся, что вот-вот дрогнут пшеничные, выцветшие ресницы, и сонные, светлые глаза посмотрят на него рассеянно и ласково. Он один умел так смотреть, даже сквозь броню генеральского гонора, сквозь железную чеканку слов, согревая все внутренности. Перед этой его манерой все пасовало, и внутри сладко ныло. Словно истрепанное всеми бурями туловище оживало и воображало себя опять молодым. Егоров осторожно, невесомо, как хрупкий сосуд, взял в свои огромные, темные, все в мелких старых шрамах, ладони восковую, худую руку и легонько покачал. — «Под ногтями чернозем, значит это агроном», — усмехнулся он невесело, потянулся слегка и прижался щекой к теплым безвольным пальцам, — надо бы выбираться вам, да поскорее. Не ваше это дело, знать всякие подробности обо мне, но вот что важно… Он почти не издавал звуков, лишь шевелил губами, тише шелеста лип за окном. — Важно, что мне нравится этот мир, Пашенька, когда в нем присутствуешь ты. И упрямишься, и смотришь волком, и даже нарушаешь приказы. Без этого… Все не то. Так что… Не заставляй меня нервничать. Я не могу и тебя потерять… Это не порядок… Полная ерунда получается! В дверь просунулась голова адьютанта. — Совещание, Алексей Николаевич, через полчаса. — Поехали, — он ласково устроил на простыне руку Алехина. Еще раз посмотрел пристально: не дрогнут ли ресницы. Глухо. «Вот такая ерунда…» — сердце опять заныло в боку, — «вот такая любовь, Пашенька…»