ВЛПВ

Егоров широко протопал мимо с лицом таким, словно идет проводить расстрел. Впрочем, Алексей Николаевич практически всегда имел выдающееся выражение лица. Поляков даже придумал целый набор карточек с подписями «радость», «удивление», «нежность», «гнев» и на каждой одна и та же фотография Егорова. Но сегодня был момент, когда гармония нарушилась, и трудная, будто высеченная из цельного куска гранита физиономия генерала, словно поплыла, обугливаясь под воздействием каких-то невероятных внутренних температур. И сквозь обычную раздраженную суровость проступила живая человеческая боль. Поляков втянул голову в плечи и поежился, хотя в коридоре было жарко. «Все сегодня какое-то неправильное». Ему бы следовало идти, засеть в кабинете, сделать чаю, и приступить к отчету. Хотя бы написать пару строчек. Но даже мысль об этом вызывала тоску. «Лентяй» — осудил он сам себя и тихо поднялся. В палате у Алехина карболкой пахло совсем чуть-чуть, отчего комната казалась особенно чистой и свежей. Поляков подвинул поближе стул и сел. До обхода оставалось минут пятнадцать. Ему хватит. С врачом поговорить не удалось. Задерганный всеми подряд, злой и раздраженный он даже смотреть не стал в сторону пришельца. С врачами сложно. Им просто корочками перед носом помахать — мертвому припарки. Хоть ты особист, хоть сам господь бог и Карл Маркс в одном организме. — Делаем все возможное. И точка. По своим старым каналам Поляков узнал, что койку у Ивана Николаевича Филимонова на кафедре неврологии в Москве, можно организовать, если сильно подсуетится. И Поляков был готов сильно суетиться. Правда надо было поспать хотя бы три часа, и привести себя в порядок, потому что в отражении темнеющего окна на него смотрел какой-то незахороненный мертвец. «Все устали, мелочи это все». Так вот, недружелюбный и измотанный главный врач, должен выписать направление, потом с помощью Егорова придумать транспорт, а в Москве Поликарпов и Ларионова постараются. Все-таки одной крови. Хоть он с журналистикой и завязал навсегда, но старое университетское братство распадается только после того, как всех по очереди отвезут на Богословское. Ни о чем и никогда он не просил. А сейчас можно и попробовать. Гордость — дело такое. Работает только в спокойные, сытые времена. «Транспорт добыть. Но это дело Егорова. А с «Правдой» и связями наверху… Ларионова и Поликарпов поймут. Можно и поверх принципов иногда… Когда жизнь или смерть. Все должно быть четко… Лучшие доктора и Ленинский НИИ» А Паша выглядел очень плохо. Погано, откровенно говоря. Поляков привстал, чтобы поближе разглядеть сероватое, чрезвычайно худое и словно изъеденное злыми тенями лицо Алехина. «Как они его тут кормить будут?» — мысль дурацкая, зато сбила пафос отчаяния и тоски, который начал было давить на сознание со всех сторон, — «так он не за удочкой, а за леской спрячется однажды…» Захотелось потрогать его, чтобы рассеять за секунду возникшую удушливую панику. «Живой?» Поляков наклонился и невесомо прикоснулся губами ко лбу Алехина, как делала мама, когда кто-то начинал сопливить в доме. Неважно, маленький ты или серьезный дядька, избежать этого маминого поцелуя никто не мог. Кожа была сухой и теплой. «Живой». Он чувствовал себя нелепо и растерянно от того, что никак не мог справиться с эмоциями, хотя обычно он их себе не позволял. С эмоциями все сложно — разок дашь слабину и вот уже вместо человека, жалко булькающий суп. Лужа, а не офицер. «И лет вам сколько, Николай Федорович? Вы юноша бледный со взором горящим?» Но ни ирония, ни даже ядовитый сарказм, граничащий с самобичеванием не помогали. Он и сам не ожидал, что так получится. Кто угодно, только не Паша… Это было очень плохо. Что значит «кто угодно»? Совсем мозг размяк! Поляков отчаянно сердился на себя за слабость, но ничего не мог поделать. А ведь легко могло быть как с прикомандированным капитаном. Сколько там пуль в упор? Две? Три? Он еще толком не ознакомился с деталями, но знал, что выжил Алехин чудом. «Травма головы». А голова — это чрезвычайно темный предмет, как говорил «Злыдень» Петр Валерьевич, преподаватель антички. Все у него были двоечники… Никто не умел толком читать «настоящую литературу» Поляков цеплялся за бессмысленные воспоминания, но алыми, горящими буквами поверх галиматьи, клубившейся в сознании, сияло: «Я уйду сейчас, а он умрет» И Егоров позвонит ему в три часа ночи. И скажет своим чеканным голосом, от которого за километр несет сталепрокатом: «У меня невеселые новости, Коля». Проклятое чрезмерное воображение! Если не держать его в узде, может начаться форменный бардак. «Вам бы не в разведке работать, вам бы дамскими романами промышлять». Он накрыл ладонью бледную, ужасно исхудавшую руку Алехина и легонько сжал. — Не надо так, очень тебя прошу. Еще очень много работы, никак без тебя… Не могу без тебя, вот что… В коридоре послышались липкие шаги медсестры и скрип тележки. Поляков выпрямился, достал из кармана две крошечные трофейные шоколадки, положил на простыню. — Проснешься — поешь. Смотреть страшно, какой худой… Уходить тоже было очень страшно. Глупое, детское ощущение полной безнадеги и безволия. «Лучше бы никогда ни к кому не привязываться. Никаких сил нет. Глупеет человек от всех этих сантиментов. Глупеет и погибает. Потому что любовь не для войны. Роскошь мирного времени. Торт с розочками сухим пайком в окопе…» Надо было подтянуться, расправить плечи и шагать энергично. Все-таки советский офицер, а не кисейная барышня.