ВЛПВ

Копошение и тягучая, злая боль в осином гнезде, в том самом, что теперь находилось над воротником его больничной пижамы, внезапно стихли. Вместе с этим прояснилось перед глазами. Плотная, полная бесконечного гудения и муки, тьма рассеялась, и он увидел под ногами жирную, еще вчера хорошо, грамотно вспаханную землю. Немного песка и подзолы немедленно выдали родной выщелоченный чернозем. «А хорошо обработали, не через пень колоду…» — он, забыв что еще секунду назад ничего кроме яростной боли, не испытывал, смело наклонился и от души набрал пятерню влажного грунта. «Жирненькая. Как будто разбавленная мощным черноземом…» — ему нравилось ощущение: немного масляное, рассыпчатое… Словно едва-едва из печки недопеченная сдоба. «Откуда сейчас такая пашня?» Алехин краем сознания и с трудом вспомнил что-то про лето. Про черное, низкое полное звезд небо, ранний птичий клич на сбор. «Что-то они торопятся в этом году…» — Так август вроде… — проговорил он тихо и смущенно, как будто его вина была в том, что все вокруг не вязалось друг с другом. — Май, — так же тихо послышался справа родной и невозможно приятный голос. Мурашками по спине, мелкими, сладкими. — Разве? Но хорошо, качественно вспаханное поле подтверждало: самое начало, не раньше и не позже. Он не обернулся, как будто боялся спугнуть призрак человека стоящего за правым плечом. А вдруг, как Орфей, посмотришь туда, и все исчезнет. …и опять рой озверевших черных ос и плотная тьма полная боли… — Ловкая какая девка. Быстрая. Спортсменка будет. Алехин вздрогнул и отвлекся от созерцания земли. Навстречу ему по узкой меже, через пашню бежала Настенька. Косички у нее были уже совсем не детские, толстые, тугие, но все же смешно подпрыгивали шлепая коричневыми бантами по плечам. На черном переднике, поверх школьного платьица, краснела звездочка. — Папа! Папа! «Как хорошо она двигается, совсем не задыхается…» «Лижет суставы и кусает сердце» «А кто-то говорил, что это неизлечимо. Что бегать не будет… Что сердечко теперь всегда под особым вниманием…» Но девочка добежав, ловко и от всей души повисла у него на шее. За ней, в огромных мужских сапогах на босу ногу, простоволосая, спешила Лидаша. — Это сон ведь? — спросил он у того, кто стоял справа, и был ему невиден. — Это, Паша, хорошие времена, — прозвучал тихий, как будто ласковый ответ, — хорошие времена, знаешь ли, тоже иногда приходят… — Мы всё отбили! — наобнимавшись вдоволь, сообщила Лидаша, — мы с Федосовой так настучали по кумполу этому пьянице, что он бутылку бросил и догнал девок этих городских. Отбили! Все образцы! Полмешка они только рассыпали, пока грузили, а остальное все цело! Будем сеять, Пашенька! Сейчас такое время! Все возвращаются, всем кушать надо, а у нас твои образцы! Два десятка под посев и в опытном довольно останется! Работы будет, ух! Она почему-то расплакалась и тут же рассмеялась. «Мне бы тысячу рук, чтоб всех вас обнять…» — подумал он ощущая что-то необыкновенное внутри себя, незнакомое, что раньше только тенью проходило по грани сознания. Настенька достала из кармашка платья горсть зерен и ссыпала в ладони отцу. — Вот, я принесла тебе, смотри какие красивые! Они и вправду были красивые. Гладкие, плотные и дивно крупные. Ему казалось, что под оболочкой каждой зерновки уже бродят мощные соки и стоит им лишь коснуться земли… — Взгляни, — он обернулся, хоть и было страшно, что все сгинет, но вдруг большей необходимостью стало видеть… Глаза видеть, выражение лица, все и сразу. Мучительная, жизненная необходимость. — …это моя суперэлита, высочайший урожай, адаптивность восемьдесят и даже девяносто… — Ты гений, Паша! — горячие, сильные лапищи обхватили его ладони, словно крепко обняли, выгоняя прочь остатки темноты, боли и страха, — я тебя люблю! Внутри все жарко ёкнуло, подскочив и мягко опустившись на место, вокруг стало еще ярче, еще светлей вокруг, как будто кто-то подкрутил настройки солнца. Светить, и никаких гвоздей! Май внезапно разразился птичьим гомоном, запахом свежей земли, каким-то победным, радостным ликованием. «…И я… Как же я тебя люблю!» — подумал Алехин. Серьезно кивнул и, привычно поджав губы, спрятал сияющий, счастливый взгляд. А когда снова поднял глаза, обнаружил что в пыли и разводах за больничным окном занимается розовый рассвет. Листья на деревьях были темные, зрелые. В распахнутую фрамугу врывался прохладный, чуть прелый запах уже немного отдающий осенью. «Август» — подумал Алехин, до странности спокойно, даже без намека на разочарование, — «значит хорошие времена еще впереди...»