ВЛПВ

Он просто не мог это прекратить. Больно щипал себя за волосы на руке, кусал щеку, мучительно думал: «Ну что ты, как девчонка?» Но, справедливости ради, Андрей не мог вспомнить в своем окружении ни одной девчонки, которая заливалась бы слезами и не могла остановиться. Девчонки в его классе были… Ух! Крепкие. Не плаксы, как некоторые. А слезы все текли и текли. Благо никто не замечал. Никому особо дела не было до «малыша»-стажера. Немного жутко было, когда в упор на него уставился Егоров. Вот он-то точно сейчас увидит, он не постесняется сказать, что думает о распустившем нюни мальчишке. Но в остром, жгучем его взгляде Андрей интуитивно, уловил только тревогу, обращенную внутрь, не вовне. «Так бывает, когда люди очень сосредоточенные на чем-то, смотрят сквозь тебя…» А слезы предательски полились еще сильней, и пришлось незаметно их убирать с подбородка, а то начинала дико чесаться суточная щетина. Да и капли на гимнастерке были бы видны В общем, он старался действовать незаметно, хотя все равно до него никому дела не было. Таманцев непривычно потерянный, чужой и странный, словно его подменили, находился в какой-то своей реальности. Андрею даже показалось на секунду, что он на грани. Еще полшага и полный провал… И еще было очень страшно, когда из искрящейся, мощной радости, какого-то яростного торжества он вдруг, прямо на его, Андрея, глазах провалился в глухую, пугающую тишину. Черную дыру, поглощающую любой свет. Но сильнее всего, как током шибануло, когда Павел Васильвич посреди всеобщего праздника вдруг потерял сознание. «Убил! Гад, фашист поганый, убил!» Иногда было очень досадно что нельзя уничтожить человека дважды. Он бы стрелял и стрелял, пока не кончились патроны. А потом перезарядка и опять… По новой. Без жалости. За бледное, бескровное, словно восковое лицо Алехина, за жуткую пустоту в глазах Таманцева. И за ужасное ощущение, которое не давало возможности сдержать слезы. Блинов почувствовал себя беспомощным и глупым, от того, что видел, ощущал, но не мог никак остановить набирающий обороты кошмар. Что бы он ни делал — все было бы впустую. Оставалось только незаметно убирать с лица дурацкую воду, которая продолжала литься как из ведра, и надеяться что всем не до него. Он привязался к ним обоим и обоих хорошо чувствовал. «Интуиция» — так называл это Алехин. «Это система микронаблюдений, которые вы делаете даже против воли и не специально, — у него был самый приятный в мире голос, — автоматическая фиксация и последующий анализ, происходящий без рассуждений, почти бессознательно. Вот и все. Это талант, Андрей. Очень редкий. Можно конечно воспитать в себе, но — серьезная работа. Людям обычно некогда». Он очень любил этого человека. Привязался к нему за какое-то мгновение, хотя сам же, еще год назад с важным видом заявлял, что надо с людьми дистанцию держать. Кто не очаровывается, тот не разочаровывается. Все правила однажды не срабатывают и кажутся нелепостью. Ну вот какая дистанция с Павлом Васильевичем? Только та, что он капитан, старший по званию и по возрасту. Но это ведь не мешает всей душей в него врасти, стать как преданный пес, читающий по глазам любые желания человека. И ведь ни разу Алехин этой его собачьей верностью не пользовался. Даже командирский голос не включал. Лучший из всех. Как можно запретить себе плакать? Если слезы встанут под веками, то голова перегреется от горя и тревоги, Пусть это стыдно, но раз текут слезы, то и пусть. Волновался он еще и за Таманцева. Поэтому легко ослушался приказа идти спать и просто последовал за ним, тенью, так чтоб он не заметил. Подстраховочно. И залег в кустах рядом, и тихо забрался в открытое окно, когда понял, что вот-вот нагрянут с обходом. А там сам главврач с тремя какими-то военными и старшей медсестрой. Серьезная делегация. Может, мимо пройдут, а может… Таманцев словно оглушенный был, сам не свой и Андрей потихоньку его прикрывал, чтобы чего не вышло. Думал на секунду, что по шее получит, такое лицо было у Таманцева, когда он обернулся. Но все обошлось. Выбрались на свежий ночной воздух в бешеное стрекотание цикад. — Я на квартиру не пойду, — мрачно проговорил старший лейтенант, и встал как вкопанный на углу у входа в больничный корпус, — я его не оставлю там… Одного. — Ну т-тогда подождем минут пятнадцать, — согласился Андрей — и вернемся. Я на ч-часах постою, а вы… Ну в общем… — Иди выспись, чего ты будешь… — Нет, не могу я. Опять потекли чертовы слезы, защекотали щеки и подбородок. — Я с вами.