Глаза в глаза

Майк Шинода не знал, зачем он снова пришёл. Вернее, знал, но это знание пряталось где-то между ребрами, как заноза - больно, но в самый нужный момент. Привычный холод актового зала обнимал за плечи, сквозняк тянулся по шее, а он всё сидел, затаив дыхание, в четвёртом ряду слева, чуть по диагонали к сцене, в его любимой позиции. Именно отсюда Честера было видно идеально. Честер Беннингтон. Пел так, будто в его лёгких были не лёгкие, а воронки боли и света. Худой, почти болезненно, но в его движениях была пружина, натянутая до предела. Карие глаза, такие яркие, будто у него в зрачках стояла лампа из кинооборудования. Волосы почти дреды, но чёрт возьми, ему шло. Майк не верил в карму, но если она и существует, то Честеру она точно улыбнулась. Очки. Господи, как ему шли эти очки. Они сидели на нём, как последний аккорд в симфонии, как глоток воды в пустыне, будто бы он был целым только в них. И вот, снова концерт, и снова этот голос, и снова этот взгляд, неуловимо скользящий по залу, по головам и спинам, по чьим-то сплетённым пальцам и шаркающим кедам. И Майк всегда надеялся, как идиот, как влюблённый идиот, что хоть раз, хоть мельком, этот взгляд зацепится именно за него. Но Честер никогда не смотрел туда, где был он. Или, может быть, просто умел прятаться. *** — Ты опять туда идёшь? — Брэд смотрел на него, как на идиота. Майк пожал плечами, пытаясь изобразить безразличие, хотя внутри всё кипело, как чайник на плите у бабушки. — Да, — сказал он. — Просто музыка хорошая. — Пиздёжь. Ты идёшь смотреть на Беннингтона. Опять. — И что? Он талантливый. — Он даже не знает, кто ты, Майк. — Это не мешает мне смотреть, — глухо ответил Шинода и вышел, не захлопнув дверь, потому что слишком добрый даже для этого. Он сам себя ненавидел за это. За эту мягкость, за эту влюблённую, неуклюжую нежность, которую некуда было деть. Честер ходил по школе, как солнце, молча, ярко, опасно. А Майк - просто планета, вращающаяся вокруг. Иногда он ловил его в коридоре. Спина Беннингтона - узкая, с рюкзаком, увешанным значками групп, о которых Шинода только читал в журналах. Иногда они почти сталкивались у автомата с кофе. И каждый раз Майк чувствовал, как сердце срывается с катушек, как будто сейчас выстрелит наружу и крикнет: «Посмотри! Я живой!» Но Честер просто проходил мимо, слегка поправляя очки, унося с собой запах дешёвого одеколона и гитарных струн. *** В тот день всё было иначе. Концерт был шумный, надрывный, будто весь зал сжался в одно большое сердце, бьющееся в такт бас-бочке. Честер вышел на сцену в рваной чёрной футболке, в обтянутых джинсах и с микрофоном, как с оружием в руке. Он пел так, будто орал на своих демонов, срывался, шипел, подпевал гитаре. Майк не мог дышать. Он сидел, как привязанный, вцепившись в край кресла, пока группа выдала последний аккорд. Тогда Беннингтон обвёл взглядом зал. Их глаза встретились. Майк впервые за три года осознал, что умирает. Не буквально, конечно. Хотя... в груди было ощущение, будто кто-то вытащил сердце, сжал его и положил обратно. Честер посмотрел прямо на него. Долго. Слишком долго, чтобы это было случайностью. Потом что-то сказал гитаристу, бросил взгляд ещё раз и... Улыбнулся. Честер Беннингтон улыбнулся ему. Майк вышел из зала, как пьяный. Он не помнил дороги, не слышал, как кто-то звал его по имени, он просто шёл, пытаясь уместить в голове тот факт, что они смотрели друг на друга. Впервые. Глаза в глаза. *** — Эй. — Голос за спиной звучал знакомо.. Майк обернулся и увидел его - Честера. На расстоянии вытянутой руки. Слегка растрепанного, потного, с разогретыми от выступления губами и дрожащими пальцами. Он смотрел на него внимательно, как будто давно хотел что-то сказать. — Ты же ходишь на все наши концерты, — сказал он. — Ага, — выдохнул Майк. — Зачем? Чёрт, как же легко задать смертельный вопрос. Майк сглотнул, открыл рот, потом снова закрыл. На секунду представил, как отвечает: «Потому что ты — это как божий выстрел по моей рутине. Потому что, когда ты поёшь, мне не хочется умереть. Потому что твои глаза лучше, чем кино. Потому что ты.» — Просто нравится, — сказал он. — Просто? — переспросил Честер. И на его губах всё ещё играла та же полуулыбка. — Не совсем просто, — честно признался Майк. — Сложно. Сложно нравится. И тут что-то щёлкнуло. Что-то, что не услышать ушами, но почувствовать каждой клеткой. Беннингтон подошёл ближе. — Тебя Майк зовут, да? Шинода кивнул. — А тебя Честер. — Ага. Только ты это знал и до меня. — Слишком давно. — Тогда, может, посидим где-нибудь? Поговорим. Глаза в глаза. — Это угроза? — Это... — Честер слегка наклонился, облизал губы и прошептал — Это возможность. И вот он сидел с ним на школьной скамейке, пил холодный лимонад из автомата и не верил, что рядом именно он. Настоящий. С живыми пальцами, с дрожью в голосе, с реальными веснушками на переносице. Майк слушал, как Честер рассказывал про первую гитару, про то, как училка по биологии выгоняла его с репетиций, про то, как однажды он выступал с температурой, потому что «музыка не болеет». И думал, что, возможно, жизнь не такое уж и скучное кино. Потому что теперь он видел, теперь он знал, теперь - глаза в глаза. И это было только начало. *** Скетчбук пропал. Как вода в песок. Как смысл в утреннем сне, что ещё пару минут назад казался пророчеством. Майк искал в панике. Полутихой, вежливой, внешне спокойной, но внутри бушевало всё: хаос, страх, стыд. Блядь. Где он. Где. Он. В этом скетчбуке было всё. Нарисованные губы Честера - разомкнутые, тихо стонущие, почти грех. Руки, застывшие в аккорде. Профиль, утыканный линейными тенями, как будто свет падал сквозь тюль. Ноги в драных джинсах, скрещённые на скамейке. И страницы, на которых Майк писал слова. Для него, про него, такие строчки, что будь они произнесены в комнате - расплавился воздух. "Ты как сигарета после смерти." "Ты живее всего, что когда-либо пыталось меня спасти." "Ты доказательство, что Бог когда-то рисовал углём." Он не должен был их читать, никто не должен был их читать. Это было личное, интимнее, чем секс и глубже, чем исповедь. Но скетчбук исчез, и в глубине груди скрутилась ржавая пружина. Он нашёл его спустя три дня. Честер сидел на краю лестницы у спортзала, в этих своих идиотских очках и рваной толстовке и листал его блокнот. Медленно, страница за страницей, будто изучал не картинки, а самого Майка, сдирал кожу и смотрел, что под ней. Майк остановился в пяти шагах, не зная, бежать или орать. Руки дрожали, а воздух казался густым, как молоко. — Честер… — Тот не сразу оторвался от страницы. Он дочитал, что-то улыбнулся уголком губ, будто вспомнил шутку, которую понял только он один и медленно закрыл скетчбук. Поднял взгляд.Прямо в него. — Прости, что взял. Он выпал у тебя в актовом. Я... не сразу понял, что это. — Ты... — Майк сглотнул. Он хотел сказать: «Ты не должен был». Он хотел сказать: «Блядь, отдай и забудь всё, что там прочитал». Он хотел сказать: «Ты - это всё. Ты - причина этих рисунков, этих слов, этой боли, которая прекрасна». Но Честер встал, подошёл, протянул блокнот двумя руками, как будто это не блокнот, а тело, сердце, душа. Майк взял молча. И вдруг мягко, так, что воздух дрогнул, Честер чмокнул его в щёку.Не резко, не по-дружески, а так, будто сказал целое письмо губами. "Я понял. Я увидел. Я чувствую." — Ты пиздец какой талантливый, — сказал он. — Я... — Не спорь. Просто знай. И, помолчав, добавил: — Я рад, что я тебе нравлюсь.