Чердак литературных гениев…

Бунго-таун тонул в сизой дымке ночи. Улицы, освещённые тусклыми фонарями, извивались, как строки недописанного романа, а где-то вдали, за поворотом, скрипела вывеска старого книжного магазина. На самом верхнем этаже, под самой крышей, где скрипели половицы и пахло пылью, пожелтевшей бумагой и чем-то неуловимо мистическим, сидели двое. Фёдор Достоевский, откинувшись в кресле с потертой кожей, перебирал пальцами страницы рукописи. Его бледное лицо, освещённое дрожащим светом керосиновой лампы, выражало усталое раздражение. — Николай, — произнёс он наконец, не поднимая глаз, — вы опять украли мои черновики? В углу, заваленном стопками книг и обёртками от пряников, шевельнулась тень. Николай Гоголь, укутанный в длинный, как тень, шарф, приподнял голову. Его глаза блестели с невинностью ребёнка, пойманного за руку в сахарнице. — Я? — переспросил он, делая удивлённые глаза. — Нет, это, наверное, крысы. Или Данте. Или… может, они сами уползли? Рукописи ведь имеют душу, Фёдор Михайлович! Достоевский медленно закрыл глаза, словно молясь о терпении. — Вы бы лучше новую главу написали, — пробормотал он, — а не мои идеи в котлеты заворачивали. Гоголь оживился, как будто только и ждал этого. — Ах, но ведь искусство должно быть… неожиданным! — воскликнул он, размахивая руками. — Как нос, который гуляет по Невскому проспекту! Или… или как ваш Раскольников, который вдруг решил проверить, а что если… — Не надо «что если» с топором, Николай Васильевич, — резко перебил Фёдор. — В прошлый раз вы «проверили», и нам пришлось объяснять Данте, куда делся его диван. Гоголь замолчал, но ненадолго. Его взгляд устремился в окно, где висела луна — огромная, бледная, как недописанная метафора. — А ведь если подумать… — прошептал он, — весь этот город — как «Мёртвые души». Только вместо Чичикова — мы. Фёдор вздохнул. Спорить с Гоголем, когда тот впадал в мистический раж, было бесполезно. Молча он налил ему чаю — крепкого, почти чёрного. — Хотя… — произнёс он наконец, и в углу его рта дрогнула тень улыбки, — кто-то же должен записывать эту абсурдную реальность. Гоголь засиял. — Значит, завтра украду ваши чернила! … Утро застало их спящими среди груды бумаг. На столе, между опрокинутой чернильницей и крошками вчерашнего пряника, лежала начатая рукопись: «Братья Карамазовы, но это фанфик». Рядом — небрежный набросок: ухмыляющийся нос в цилиндре. Где-то внизу кричал Данте. Всё было как обычно…