Между строк

***

Большинство уехали двадцать второго декабря. Замок опустел за несколько часов и к вечеру затих. Коридоры пахли воском свечей, хвоей и мандаринами. Редкие голоса оставшихся учеников не в счёт. Они держались у Большого зала и не разбредались. Снейп ценил это. Не как отдых — как порядок. Ученики исчезали, беспорядок исчезал вместе с ними, и можно было думать. Стопка проверена. Журнал закрыт. Последнее эссе анонима лежало в ящике стола с третьего декабря. Он не сжёг его и на этот раз. А из головы не уходило другое.

Мне нравится что вы стараетесь.

***

Три недели он искал Принца. Теория сложилась к началу декабря — единственная, в которой сходились все несоответствия. В школе работает сеть. Негласная помощь в зельеварении: за деньги, за услуги. Джонсон, три года путавший корень с ботвой, в ноябре сдал две работы подряд на «выше ожидаемого» — аккурат после обещания не пустить его на поле со следующим «Троллем». Почерк его, формулировки — нет. Кто-то правит. Если сеть существует, у неё есть голова — тот, кто знает предмет лучше программы. Тот, у кого его учебник. Аноним либо в сети, либо сама и есть голова. Найти Принца — получить имя. Стройность портил один вопрос. Он попытался представить, как Тонкс — или Бёрк, или обе — вербуют клиентов, собирают плату, правят чужие работы и три месяца не попадаются. Тонкс не удержала бы собственного языка до завтрака. Бёрк он вычеркнул ещё осенью — карандашом, правда. Значит, кто-то ещё. Это было бы даже утешительно, если бы не означало, что на его доске играет игрок, которого он не видит. Начал с Уизли. С правильного Уизли: Перси, третий курс, галстук затянут до хруста. Такие докладывают сами — их даже спрашивать не надо, достаточно оказаться рядом. Снейп задал несколько вопросов между делом, о слухах про «помощь отстающим». Перси выпрямился, поблагодарил за доверие и предложил составить график дополнительных занятий. Он ничего не знал. Такие, как Перси, узнают последними. Джонсон на вопрос, кто помогает ему с эссе, разлился про «стал больше заниматься» и дважды посмотрел на дверь. Врал. Отпустил, сняв два балла. За неубедительность. Дальше — ловушки. В общей кладовой пометил склянки с редкими ингредиентами: невидимая метка, держится неделю. Если сеть варит — сеть берёт отсюда. На вторничном уроке оставил на доске ошибку в дозировке — мелкую, для того, кто читает его записи так, как читала она. Ошибка провисела до конца урока. Никто не поднял руку, никто не написал. Эссе вообще перестали приходить. Через старост пустил слух: за платную помощь по предмету — отработки у Филча до июня. Слух ушёл. Ответ не вернулся. К двадцать второму у него было: сеть существует, Джонсон — клиент, голова сети осторожнее старост, Филча и, следовало признать, его самого. Ноль имён. Но теперь он знал, как это работает.

***

Уизли он услышал раньше, чем увидел. Шаги в коридоре — лёгкие, уверенные. Дверь открылась без стука. Снейп поднял взгляд. Первокурсник. Гриффиндор — мантия выдавала, рыжина выдавала ещё раньше. Один из близнецов. Мальчик прошёл пару шагов внутрь и остановился с таким видом, будто ему есть что сказать и он совершенно не торопится. Одна рука в кармане мантии. Другая — свободная, чуть отведённая. — Вы не постучали. — Да, — согласился Уизли. — Я хотел сказать кое-что, профессор. Можно? Снейп не ответил. Обычно это служило достаточным ответом. — Зельеварение, — сказал Уизли. — Сложный предмет. Особенно для первого курса. Нас много, ингредиенты путаем. — Он помолчал секунду с задумчивым видом. — В общем. Мне нравится, что вы стараетесь. Снейп не шевельнулся. Уизли смотрел на него с выражением совершенно искренним или очень хорошо имитирующим искреннее. Что-то в уголках рта чуть собралось и сразу разошлось. Он явно не понимал, что именно произнёс. Зато чувствовал — попало. — Кто вас послал? — спросил Снейп. — Никто. Я сам пришёл. — Мистер Уизли. — Да, профессор? — Эту фразу вы придумали сами? — Какую фразу? — спросил он с лёгким удивлением. Снейп встал. Медленно обошёл стол. В этот момент краем зрения он зафиксировал движение: Уизли чуть сместился влево, свободная рука на секунду опустилась куда-то вниз, к нижней полке стеллажа — точнее он не успел определить — и вернулась пустой. Снейп не отреагировал. Смотрел на лицо. Лицо было безмятежным. Мальчику одиннадцать лет, у него рефлексы карманника и глаза человека, которому всё это очень нравится. — Имя того, кто вас послал. — Я же сказал — никто. — Факультет. — А вы не видите? — Уизли указал на галстук. — Гриффиндор. — Внешность. — Рыжий, веснуш... — Того, кто вас послал! — Никто меня не посылал, — повторил Уизли терпеливо, как объясняют очевидное. — Я пришёл сказать, что думаю. Это же разрешено? Снейп смотрел на него тем взглядом, от которого у учеников постарше терялись все слова. Уизли выдержал его с поразительным спокойствием. Не храбрость, а скорее полное отсутствие инстинкта самосохранения. — Идите, — сказал Снейп. — Счастливого Рождества, профессор, — ответил Уизли и вышел. Дверь закрылась. За ней — удаляющиеся шаги. Никакой беготни. Человек уходил довольный собой. Снейп стоял и слушал, как шаги затихают. Потом тишина: только факелы, только камень. Декабрьский замок без учеников звучит иначе: глубже, ровнее. Обычно он ценил это. Сейчас в этой тишине осталась фраза, произнесённая вслух.

***

Он так и стоял у стола. Её слова, три недели назад. Безымянный пергамент, его собственное раздражение, разбитое на части: Нравится. Что. Он. Старается. Она знала. И выбрала именно эти слова, из всего, что писала за три месяца, и вложила их в рот одиннадцатилетнему гриффиндорцу, который заходил в кабинет как в парк аттракционов. Почему Уизли? Не старший курс, не Слизерин, не кто-то незаметный, а первокурсник, считающий весь мир одной большой шуткой, на которого уже жалуется Филч. Надо было влезть, пока он стоял в трёх шагах. Первый слой, три секунды — имя лежало бы сверху, мальчишка нёс его как красный флаг. Одно маленькое касание и всё бы закончилось. Но он же ребёнок. Это небезопасно. Он оборвал мысль. Но не это главное. Три месяца она существовала на бумаге, в ящике стола, ровно в той мере, в какой он сам это допускал. А теперь — произнесённое слово, чужой рот, его кабинет. «Осмелитесь ли вы сказать это вслух?» — написал он три недели назад, прежде чем вернуть пергамент в стопку. Как будто сам спровоцировал, как будто сам дал сигнал. Пальцы сжали край стола. Уизли нужно было найти, договориться, убедить. Она готовилась? Или просто следующее эссе мистер Уизли сдаст на «выше ожидаемого» не своим трудом? Принц. Она действовала через Принца. Кто она? Рука Уизли у нижней полки — он помнил её с той секунды, как она вернулась пустой. Там что-то лежало. Ей было нужно, чтобы он бросился смотреть немедленно. Именно поэтому он не смотрел. За подброшенные преподавателю предметы полагается взыскание. Он попробовал сформулировать, с какого факультета снимать баллы. Снейп отошёл, постоял у стены, привалившись плечом к камню. Холодный, как всегда в подземельях. Вернулся, сел, взял перо, положил обратно. Тогда и посмотрел. На нижней полке стеллажа лежала небольшая книга в тёмном переплёте. Без названия, без надписи. Ровно там, куда ныряла рука Фреда Уизли, пока он обходил стол, пока смотрел на лицо, а не на руки. Профессионально. Одиннадцать лет, первый курс. Эта девчонка выбирает людей с точностью, которая не должна ей быть доступна в её возрасте.

***

Взял, открыл. На внутренней стороне обложки — один почерк. Ровный, уверенный. Четыре слова: «С праздниками. Пишите первым.» Первая страница — пусто. И так до конца, ни строчки. Снейп положил тетрадь на стол, потянулся за палочкой. Проявляющее заклинание — ничего. Невидимых чернил нет. Обнаруживающее. Магический след есть. Снейп наклонился над тетрадью. След был странный. Не слоистый, как бывает при намеренной многоуровневой защите. Скорее спутанный. Как будто одно заклинание накладывалось поверх другого без замысла: предыдущее не вышло, его не убрали, просто оставили под следующим. Потом ещё одно. Потом ещё. Верхний слой — что-то похожее на зеркальные чары, но формула сдвинута. Ниже — незаконченная стабилизация. Ниже — следы от стёртого. Не защита. Процесс. Кто-то пробовал, не выходило, пробовал иначе, и каждая попытка оставалась внутри. Выпрямился. Попробовал заблокировать зеркало с одной стороны — чары соскользнули. Хаос слоёв, в котором ничего нельзя изменить, не разрушив целиком. Палочку отложил, потом взял снова. Заклинание обнаружения парного предмета — тишина. Расширил радиус до всего Хогвартса. Ничего. Внутри такая каша, что стандартное заклинание не находило паттерн. Это как искать второй башмак, когда первый сшит из десяти разных кусков. Повертел тетрадь в руках. Нитки у корешка неровные. Кожа хорошая, но подрезана криво. На обложке — пятно от клея, которое вытерли не сразу. Пергамент самодельный. Не покупала. Делала. Сама, методом проб, переделывая по ходу. Клубок из незавершённых попыток, который не читается ни одним детектором. Не потому что она умнее его — просто внутри беспорядок, которому нет классификации. Зеркальный пергамент он носил в Скривеншафт ещё осенью. Ручная работа, сказали там, не фабричная. Та же рука. Тогда она сделала лист. Теперь — книгу. Надпись на внутренней обложке.

«Пишите первым.»

Он сам ставил ловушки три месяца: метка, пересчитанная стопка, выход к котлам в начале урока. Он знал, как выглядит наживка. Наживка выглядела так: два слова и пустая тетрадь. Оставил тетрадь, прошёл до двери и обратно, сел за стол. Она уехала домой или нет? Каникулы, двадцать второе, большинство уехали. Если она уехала, тетрадь сейчас где-то там, в другом доме, в другом городе. Если написать сейчас, она прочитает сегодня — или когда откроет. Он не знал её расписания. Он не знал почти ничего о том, как она существует за пределами этих стен. Три месяца переписки. Ни одного факта о ней, кроме тех, что он вычислил сам. Он знал: женский почерк, старший курс, что-то в его уроках по вторникам она видела. Знал, что она читает внимательнее, чем положено. Знал, что тетрадь она сделала сама. Этого было достаточно для портрета и совершенно недостаточно для имени. В ящике лежал список, перевёрнутый чистой стороной вверх. Три слова, три вопросительных знака. Две фамилии. Третье — его собственная тайна, вписанная в подозреваемые. Он приложил тетрадь к каждому. Чары поверх неудавшихся чар — Тонкс, у Тонкс так выглядит всё. Но Тонкс не переделывает — Тонкс бросает и смеётся. Терпение, кривая нитка — работа одиночки, ночами, без свидетелей. Бёрк варила на четвёрку и рисовала Флитвика на полях. Четвёрка — это когда неинтересно? К третьему слову он тетрадь прикладывать не стал. Ход был продуман за него: курьер, тетрадь, надпись на обложке. Ему оставили только первую реплику. Взял перо, написал: «Смелость или глупость — разница невелика.» Полминуты. Минута. На левой странице проступили буквы. Тот же почерк. Ровный, уверенный. «Зависит от результата.» Верно. И ничего не говорит о том, что она считает результатом. «Довольны?» Пауза. Чуть длиннее предыдущей. Тут же зачеркнул до нечитаемого состояния. Нитки у корешка чуть расходились у основания. Написал: «Вы делали это сами?» Долгая пауза. Дольше всех предыдущих. «Заметно?» «Нитки у корешка.» Он ждал. Свечи оплыли до половины. Пятый час. «Я переделывала три раза.» Не объясняла зачем. Не оправдывалась. Просто факт, как в октябре, когда сообщала про перо в двух пальцах. В пространство между ними, без нажима. Перо зависло над страницей. «И да, я довольна» Перо замерло. Левая страница оставалась пустой. Потом, медленнее обычного, появились буквы: «PS: Я видела что вы зачеркнули.» «Зачёркнутое можно прочитать.»

***

Ему шестнадцать. Вечер после СОВ. Спальня Слизерина. Учебник на коленях. Он пишет: «Для Л—». Зачёркивает. Вырывает страницу. Выбрасывает. Потом достаёт из корзины, разглаживает, прячет между страниц. Закрыть тетрадь. Потер виски, можно было просто вырвать лист... Вернуться к своим делам. «Я знал.» Левая страница молчала долго. Потом: «Тогда зачем зачеркнули?» Не ответил, закрыл тетрадь. Встал, сел, снова встал. Положил тетрадь на стол, не в ящик, не на полку. На стол, где видно. Вышел. Коридор был пуст и холоден. Камень держал температуру независимо от того, сколько факелов горело вдоль стен. Он дошёл до поворота. Остановился. Постоял. Вернулся в кабинет, взял тетрадь со стола. Тёмный переплёт, неровная нитка, четыре слова на внутренней обложке. Унёс с собой, под мантией, у левого бока, там, где не видно. Это не должно было иметь значения.