Связанные судьбой

Шарлотта сидела за столом в своей комнате, снова и снова перечитывая письмо подруги. Марлин делилась радостными впечатлениями от начала каникул: рассказывала, как ходила гулять в парк у озера, прочитала новую, безумно интересную книгу в жанре приключенческого фэнтези и многое другое. Вот только Шарлотте почти нечем было поделиться: за неделю пребывания дома она лишь однажды вышла в сад — прогуляться и покачаться в гамаке, — а всё остальное время скучающе сидела дома в своей комнате. Джеймс продолжал её не замечать, а виделись они лишь дважды в день — на обеде и ужине. Шарлотта достала из ящика стола чистый пергамент, пододвинула поближе баночку с чернилами и перо и уже хотела начать писать ответ подруге, как вдруг раздался тихий стук в дверь. — Да‑да, — откладывая перо и поворачиваясь к двери, отозвалась девушка. — Мисс, — заглядывая в комнату, заговорил домовик, — ужин готов. — Хорошо, сейчас я спущусь. Дверь за домовым эльфом закрылась, и вновь воцарилась тишина. Несколько секунд Шарлотта ещё сидела неподвижно, а затем встала со своего места и направилась к выходу из комнаты. В это же время в столовую направлялся Джеймс. Парень прошёл мимо сестры, в очередной раз не одарив её даже взглядом. За месяц такого отношения Шарлотта уже начинала привыкать и не надеялась на большее. Они вместе спустились на первый этаж и зашли в столовую, где за столом уже сидели родители. Через большие окна светило солнце, заливая комнату тёплым светом и создавая уютную домашнюю атмосферу. Стол был заставлен различными блюдами: там были пара салатов с хрустящими овощами, горячее — запечённая курица с картофелем, — и не менее трёх видов напитков: домашний лимонад, клюквенный морс и тёплое молоко с мёдом. Когда дети сели за стол, все принялись за еду. Царила тишина, которую никто не решался прервать: то ли не хотели говорить, то ли не знали что. Но вдруг отец семейства всё‑таки был вынужден прервать затянувшееся молчание: — Завтра мы уезжаем по делам, вы останетесь одни на две недели. — Можете позвать друзей, — улыбнувшись, произнесла Юфимия. — Только не сильно шумите и не разгромите дом. — Хорошо, — кивнул Джеймс и, вставая со своего места, добавил: — Спасибо за ужин. Родители лишь слабо кивнули. Мать, проведя сына взглядом до выхода из столовой, вновь устремила глаза в свою тарелку и продолжила есть. Прошло не больше пяти минут, как Шарлотта тоже встала, поблагодарила за ужин и направилась в свою комнату. — Флимонт, ты обещал поговорить с Джеймсом, — тяжело вздохнув, произнесла Юфимия. — Я поговорю с ним обязательно. Сегодня поговорю. — Я надеюсь, всё будет хорошо. Как я переживаю! Вот они ведь одни останутся — и что будет?! — Да ничего, будут так же молча ходить. Ну, может, друзей позовут — так хоть поживее будет. Я удивлён, что ещё никого не было… И гулять, будто не ходили. — Кажется, Джеймс ходил позавчера после ужина. — А, да, точно. Он, кажется, ходил гулять с Питером и Римусом. Он совсем ничего не говорил про Сириуса — странно. — Ну, у того тоже тяжёлая ситуация, конечно. Вот я никогда не понимала этой помешанности на чистоте крови. Это мы ещё многого не знаем — страшно представить, что у них там происходит за закрытыми дверями. Если уж ему письма друзьям запрещают писать… Бедный мальчик… — Да, и не говори. Ладно, пойду я к Джеймсу — может, он и сможет услышать меня. — Да он же не глупый мальчик. Почему он так поступает?! — Ну, как видно, не всегда… — уже вставая из‑за стола, тяжело вздохнул мужчина. Флимонт неспешно поднялся по лестнице, прошёл мимо комнаты дочери и на секунду остановился у двери, ведущей в комнату сына. Мужчина твёрдо, несколько раз стукнул в дверь и замер. — Да, — раздался голос Джеймса. Поттер‑старший открыл дверь и неспешно прошёл внутрь. Джеймс сидел за столом на стуле. Поставив локоть одной руки на стол, он упёрся головой в ладонь и выжидающе глядел на отца. Парень выглядел изрядно уставшим — что было непривычно, особенно во время каникул: обычно Джеймс излучал энергию и задор, а сейчас его плечи были ссутулены, под глазами залегли тени. Отец подошёл к столу и, остановившись напротив сына, заговорил, сразу переходя к сути: — Джеймс, послушай. Нам с твоей мамой совсем не нравится, что происходит между тобой и Шарлоттой… — Отец, мы правда сами разберёмся! — перебил Флимонта сын. — Нет, не разберётесь! Это всё из‑за матча, да? Джеймс! Послушай, это ребячество! Разве этому я тебя учил? Твоя сестра должна быть самым дорогим для тебя человеком! Ты должен любить её и защищать, а ты что делаешь? Обижаешь её? Игнорируешь? — Ну ты ведь не знаешь всего, — тихо ответил Джеймс, опустив взгляд. — Так расскажи. Может, я смогу тебя понять. Может, ты и правда имеешь основания так относиться к сестре… Хотя… Нет! Нет такого проступка, за который Шарлотта заслужила бы подобного обращения от родного брата. Тебе не жаль родную сестру? Я не могу заставить тебя помириться с ней, но надеюсь, что после этого разговора ты задумаешься. Мы завтра уезжаем — твоя мама очень переживает, что будет здесь в наше отсутствие. Но я очень надеюсь, что за время нашего отъезда вы помиритесь. Квиддич того не стоит, как бы ты его ни любил. Победа вашего факультета этого не стоит. Ты сам выглядишь ужасно: усталый, печальный… И при этом продолжаешь так относиться к Шарлотте. Зачем? Ты же не глупый! Джеймс взлохматил волосы и вздохнул: — И что же мне ей сказать? — произнёс он. — Я не могу уже остановить это… Месяц… Мы уже месяц не общаемся! — Просто поговори с ней, — мягко сказал Флимонт. — Шарлотта простит тебя. А ты, я знаю, давно простил её. — Нет, — упрямо отозвался Джеймс. — Это слабость, — твёрдо произнёс отец. — Всё, что ты сейчас говоришь, — трусость и слабость. А ты же не трус и не слабак! — Я не трус, — глухо ответил Джеймс. — Тогда пойди и помирись со своей сестрой. Прямо сейчас. — Только не сегодня, — попросил сын, избегая взгляда отца. — Почему? — Просто… Ну, честно, я помирюсь. Правда. — Обещаешь? — Да, — после короткой паузы ответил Джеймс, чуть улыбнувшись краешком рта. — Я думаю, ты меня услышал, а теперь прощай. — Доброй ночи, — тихо ответил Джеймс. Флимонт вышел из комнаты сына и вновь направился вниз, в свою спальню. Джеймс остался сидеть на месте, застыв в той же позе. Он неотрывно смотрел в одну точку на стене, размышляя, как помириться с сестрой. Ему уже самому всё это осточертело — глупая ссора, затянувшаяся на целый месяц. Но по прошествии столь долгого времени ему было стыдно первым просить прощения: казалось, будто он тем самым признаёт свою полную капитуляцию. До поздней ночи Джеймс сидел не шелохнувшись, погружённый в тяжёлые раздумья. Тени от свечей плясали на стенах, напоминая о быстротечности времени. Только когда стрелки старинных часов перевалили за полночь, парень наконец встал, потушил свечи и лёг в кровать. Но сон не шёл. Мысли его по‑прежнему были полны забот и переживаний: «Может, мне пойти к Лотти прямо сейчас? Наверное, она ещё не спит… Но что я ей скажу?» Джеймс не успел закончить эту мысль — резко скинув с себя одеяло, он встал и направился к выходу на балкон. Подойдя к окну сестры, Джеймс аккуратно заглянул в комнату. Шарлотта лежала в своей кровати и, казалось, крепко спала. По крайней мере, так показалось её брату. На самом же деле Шарлотта только легла и ещё не успела заснуть. Её глаза были полуприкрыты, а дыхание — ровным и размеренным. Если бы Джеймс зашёл внутрь и даже шёпотом позвал её, она бы без сомнения соскочила с кровати — они бы поговорили, и наконец эта обида, тянущаяся уже целый месяц, прекратилась бы. Но этому не суждено было случиться. Увидев, что сестра, похоже, спит, Джеймс тихо покинул балкон и вернулся в свою комнату. «Завтра, — твёрдо решил Поттер. — Я обязательно поговорю с ней завтра. Мы помиримся». А потом мысли его невольно переключились на другое: «А что же с Бродягой? Он говорил, что напишет, как только приедет домой, но от него так и не пришло ни единого письма. Может, его вновь заперли где‑то в отдалённой комнате? Сумасшедшие люди, помешанные на чистоте крови…» С такими невесёлыми мыслями — о друге, о бремени чистокровности и о сестре — Джеймс постепенно начал засыпать. Лунный свет пробивался сквозь занавески, отбрасывая бледные полосы на пол, а в доме воцарилась глубокая ночная тишина. *** На следующий день Джеймс проснулся лишь к обеду. За окном уже вовсю кипела жизнь: высоко в небе светило яркое солнце, весело пели птицы, а где‑то у соседей заливисто лаяла собака. Поттер далеко не сразу встал с кровати — ещё пару минут он лежал, уставившись в потолок, пытаясь найти в себе силы подняться. Он потягивался, разминая затекшие мышцы, и потирал заспанные глаза, щурясь от яркого солнечного света, пробивавшегося через щель образовавшуюся плохо зашторенными окнами. Голова ужасно болела в это утро, и Джеймс с надеждой отгонял от себя мысли о болезни. Слечь в постель с температурой ясным летним днём во время каникул совсем не хотелось — это казалось настоящим предательством по отношению к долгожданному отдыху от школы. Наконец, собрав волю в кулак, Поттер встал с кровати и медленно прошёл в ванную. Завершив все привычные утренние процедуры — умывание прохладной водой, чистку зубов и быстрое расчёсывание взъерошенных волос — Джеймс вышел из своей комнаты. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь отдалённым щебетанием птиц за окном. Подойдя к комнате Шарлотты, парень быстро постучал — он стремился как можно скорее примириться, пока порыв ещё не угас. Но ответа не последовало. Постучав ещё раз и подождав несколько секунд, Джеймс осторожно заглянул внутрь. Через открытые окна в комнату лился яркий солнечный свет, кровать была аккуратно заправлена, все вещи разложены по своим местам — но самой девушки не оказалось. Прикрыв дверь, Поттер повернулся и уже хотел спуститься вниз, поискать Шарлотту там, как вдруг прямо перед ним возник домовик. — Доброе утро, сэр. Ваши родители уехали и просили передать вам это, — эльф почтительно протянул хозяину конверт с письмом, слегка поклонившись. Его большие уши подрагивали, а глаза смотрели с привычной преданностью. — Угу, а где Лотти? — распечатывая письмо, быстро поинтересовался парень, едва взглянув на домовика. — Мисс ушла из дома около получаса назад, но куда и когда вернётся, она не сообщила. — А родители когда уехали? — Около двух часов назад. — Угу. Едва услышав ответ, Джеймс тут же принялся читать письмо от родителей, больше не обращая внимания на домовика, который тут же бесшумно исчез. Адресантом письма был отец: Флимонт сообщал сыну, что они с Юфимией уехали и не стали будить детей. Почерк отца был чётким и уверенным, строки ложились ровно, словно он тщательно обдумывал каждое слово. Также Флимонт напомнил Джеймсу о вчерашнем разговоре и с надеждой уповал на скорое завершение этой неприятной истории, добавляя, что верит в мудрость и зрелость своего сына. Парень зашёл в свою комнату и, убрав письмо обратно в конверт, кинул его на свой и так наполовину захламлённый стол — среди свитков пергамента, забытых книг и пустых флаконов из‑под зелий. После того как Джеймс встал, голова начала болеть ещё сильнее: в ушах звенело, временами перед глазами всё плыло, а во рту пересохло — ужасно хотелось пить. Поттер подошёл к прикроватной тумбе, на которой всегда стоял графин с водой, и выпил по меньшей мере полтора стакана залпом, чувствуя, как прохладная влага немного облегчает состояние. Но перед глазами вновь всё поплыло — и парень сперва сел на край кровати, а ещё через минуту и вовсе лёг, прикрыв глаза. Солнечные лучи продолжали играть на полу, отбрасывая причудливые узоры, а в доме по‑прежнему царила тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.