Связанные судьбой

— Что‑то Джеймса с Шарлоттой не слышно и не видно, — вздохнув, произнесла Юфимия, аккуратно отпивая горячий чай из изящной фарфоровой чашки. Она на мгновение задержала взгляд на парном облачке над чашкой, а затем перевела глаза на мужа. В её голосе звучала не просто констатация факта, а тихая тревога, которую она пыталась скрыть за обыденной фразой. — Рано ещё, дай им отдохнуть, — махнул рукой Флимонт, не отрываясь от газеты. Он неторопливо перелистывал страницу, шурша бумагой. — Первый день каникул, хотя… Они теперь и до осени по столько спать будут, небось полночи, как всегда, болтались до рассвета. — Тишина вчера была — ни звука со второго этажа не донеслось, — продолжила Юфимия, поставив чашку на блюдце с едва уловимым стуком. — Обычно шум да гам: то смеются, как сумасшедшие, то бегают да прыгают, как дети. В машине молчаливые были, за ужином тоже, да и позже также, за всё время — тише воды, ниже травы… Точно что‑то случилось… Я даже пыталась с ними поговорить, но они отмалчивались, отвечали односложно. — Поживём — увидим, — вздохнул мужчина, откладывая газету на столик рядом. Он на секунду прислушался, склонив голову к плечу, и добавил: — А вот и идёт кто‑то, а может, и вместе. Проснулись. И правда: уже через мгновение, спустившись на первый этаж и пройдя по недлинному коридору с выцветшими семейными портретами на стенах, в столовую вошла Шарлотта — одна. Взглянув на родителей, девушка слабо улыбнулась, но улыбка получилась натянутой, не затронула глаз. Она невольно поправила кудрявую прядь волос, упавшую на лицо, и сделала шаг вперёд. — Доброе утро, — кивнула Лотти, присаживаясь за большой деревянный стол, отполированный до блеска. Рядом быстро появился домовик в чистой накрахмаленной салфетке вместо одежды. Он ловко поставил перед своей хозяйкой тарелку с горячей едой — от неё шёл густой пар и аппетитный аромат свежих тостов, яичницы с золотистыми краями и хрустящего бекона. Шарлотта машинально взяла чайничек с заваркой и налила в кружку любимый зелёный чай с травами и какими‑то ягодами — смесь мяты и лесных ягод, которую она обожала с детства. — Доброе, — произнёс отец, внимательно глядя на дочь. Его взгляд задержался на её слегка покрасневших глазах, но он промолчал. — Приятного аппетита. — Спасибо, — приступая к завтраку, ответила девушка, стараясь говорить как можно более непринуждённо. Она взяла вилку, но рука чуть дрогнула, и прибор звякнул о тарелку. — Как спалось? — как всегда тепло улыбаясь, заговорила Юфимия. В её глазах читалась искренняя забота. — Отдохнула ли? Выглядишь немного уставшей. — Да, всё прекрасно, — поспешно ответила Шарлотта, опустив взгляд в тарелку. Она поковыряла вилкой яичницу, но есть не хотелось. — А Джеймс‑то где? — не унималась мать. — Не знаю, — пожала плечами Шарлотта. — Спит, наверное, что ему ещё делать. — Вчера мне показалось, что между вами что‑то случилось: вы будто совсем не разговаривали. Что‑то произошло? — Юфимия слегка наклонилась вперёд, пытаясь поймать взгляд дочери. — Нет! Всё как всегда! — слишком поспешно ответила Шарлотта и тут же пожалела об этом. Её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Шарлотта… — В глазах женщины читалась тревога, материнская интуиция подсказывала ей, что дочь что‑то скрывает. Женщина не успела договорить — её отвлекли торопливые шаги на лестнице, сопровождаемые лёгким скрипом старых ступеней. Теперь было ясно, кто спускается, и через мгновение в столовой появился Джеймс. Его волосы были как всегда взъерошены, а одежда слегка помята, но в целом он выглядел бодрым. — Доброе! — громко сказал парень, проходя по просторной зале с высоким потолком и большими окнами, пропускающими утренний свет. — Доброе утро, — в один голос отозвались родители. И всё вновь повторилось: вновь появился домовик, вновь на столе появилась порция завтрака — точно такая же, как у Шарлотты. Джеймс неспешно сел напротив сестры и начал есть, демонстративно не глядя в её сторону. — Как тебе спалось? — спросила мать теперь у сына, внимательно изучая его лицо в поисках подсказок. — Хорошо, — коротко ответил Джеймс, сосредоточенно разрезая бекон на мелкие кусочки. — Ну, отдохнули? Может, теперь расскажете, как дела? Как год закончили? — Неплохо, — пожал плечами Джеймс, отправляя в рот кусочек тоста. — А кстати, как ваш матч по квиддичу, о котором ты нам писал? — Матч? — вторил сын, на секунду замирая. Вилка замерла на полпути ко рту. — У Шарлотты спросите! Юфимия перевела взгляд на дочь. Флимонт тоже взглянул на Шарлотту, слегка нахмурившись. Ещё не слыша ответа, он уже знал, что она скажет. Пазл сложился сам собой: теперь стало ясно и то, почему дети не общались, и почему были невесёлы. Отец прекрасно знал, что для сына значит квиддич, и знал его характер — упрямый, страстный, не терпящий поражений. Он вспомнил, как сам в юности переживал из‑за проигрышей, как долго не мог успокоиться. — Мы проиграли, — немного помолчав, резко, на выдохе, выпалила девушка. Её пальцы судорожно сжали край салфетки. В столовой на некоторое время воцарилось молчание. Джеймс, как ни в чём не бывало, продолжал есть, но его движения стали резче, нервознее. Шарлотта сидела, не шелохнувшись, глядя в одну точку на скатерти. Родители же то переглядывались между собой, то поочерёдно смотрели то на сына, то на дочь, словно пытаясь прочесть их мысли, понять, что происходит за этими натянутыми улыбками и холодными взглядами. — Значит, в этом причина… — нарушила молчание Юфимия, но сын перебил её. — Причина чего? Нет никакой причины! — Джеймс резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на вызов. — Вы не разговариваете даже друг с другом! Думаешь, я глупая? Ничего не вижу, ничего не замечаю?! — голос Юфимии задрожал. — Мама, хватит! — Джеймс взглянул на женщину и натянуто улыбнулся. Его пальцы непроизвольно сжали ручку вилки. — Мы сами разберёмся! Спасибо за завтрак. Парень, резко отодвинув стул с неприятным скрипом по полу, встал и покинул столовую. Он не хотел и не собирался это обсуждать с родителями — что‑то им рассказывать и объяснять. Эмоции бурлили внутри, но он держал их под замком. Он с теплотой, любовью и заботой относился к родителям, не хотел волновать их, но как‑то так невольно выходило, что его гордость и обида брали верх. Шарлотта тоже недолго задержалась: она быстро поблагодарила за завтрак, почти шёпотом, и ушла из общей комнаты, едва ли не выбежала. После её ухода, казалось, целую вечность царила гробовая тишина — лишь тиканье старинных часов на стене нарушало её, отмеряя секунды неловкого молчания. — И что же делать?! — восклицала женщина, в отчаянии сжимая руки. — Ну сам посуди: когда у них этот матч чёртов был?! Недели три назад уж… А он всё обижается. Будто вчера проиграли. — Да может, не только в этом дело. Кто же их знает, — Флимонт провёл рукой по седеющим волосам. — Подростки… У них всё остро, всё на разрыв. — «Кто знает?» «Кто знает?» Да тут и так всё ясно! В кого они только такие упрямые… — Юфимия встала и начала нервно ходить по комнате. — Ну вот всё хорошо: умные, талантливые, весёлые, даже вроде дружные — почти всегда… Но стоит чему‑то случиться, и всё — замкнулись, молчат, обижаются. А мне сердце разрывается, видеть это не могу. — Ну не изводи себя так… — попытался успокоить её муж. — Не день, не два — три недели… Как тут быть спокойной, как не изводить себя? — она остановилась у окна, глядя на сад, где когда‑то дети играли вместе, смеялись, бегали. — Я поговорю с Джеймсом! Попозже только. Может, он что‑нибудь ещё скажет, может, услышит меня. Но ты тоже подумай: они уже не малые дети. Ты посмотри, что сейчас было, «Мама, хватит! Мы сами разберёмся!», вот и весь разговор. Женщина больше ничего не ответили, лишь молча продолжала стоять у окна. Флимонт тоже молчал, ему было неприятна вся эта ситуация. С детства отец учил сына, что тот тоже заботится о сестре, защищать её, быть лучшим братом, уважать его и Юфимию, но увы, все мы не без греха, все мы не идеальны, и Джеймс не всегда воплощал идеалы отца. *** Шарлотта, выйдя из столовой, глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение, которое всё ещё сжимало грудь после напряжённого разговора. Она медленно прошла к лестнице и, поднявшись по ней — ступени слегка поскрипывали под ногами, — зашла в свою комнату. Дверь в неё находилась прямо напротив лестницы. Когда Шарлотта толкнула её, та тихо скрипнула, впуская девушку в помещение, которое казалось островком спокойствия после всего произошедшего в столовой, да и в целом всех непростых отношений Шарлотты с братом последнее время. Ноги казались ватные, и совсем не хотели идти, потому она на мгновение замерла на пороге, впитывая знакомую атмосферу, и только потом сделала шаг внутрь. Просторная комната с высоким потолком и двумя большими окнами была залита мягким светом утреннего солнца. Лучи пробивались сквозь лёгкую дымку за окном, создавая на полу причудливые узоры. Стены, выкрашенные в нежный лавандовый цвет, словно хранили тепло, а тяжёлые бархатные шторы лавандового оттенка, слегка раздвинутые, пропускали золотистые лучи. В воздухе будто витала магия уюта — здесь Шарлотта всегда чувствовала себя в безопасности. У окна на левой стороне комнаты стоял старый длинный письменный стол из тёмного дуба. Его поверхность, покрытая царапинами и пятнами чернил, хранила множество воспоминаний — кажется, каждая отметина рассказывала свою историю. Вот глубокая царапина от того раза, когда Шарлотта в ярости швырнула какое-то заклинание; вот пятно от пролитых чернил — память о том, как они с Джеймсом бегали по комнате, щекоча друг друга и даже не заметили, как уронили баночку чернил. Именно к столу направилась Шарлотта. Присев на слегка поскрипывающий стул, она уставилась в одну точку, глубоко задумавшись о брате, родителях, квиддиче… Мысли путались, наворачивались друг на друга, не давая сосредоточиться. Рядом, в углу, расположился высокий книжный шкаф, почти достающий до потолка. Его полки ломились от книг в потрёпанных переплётах — здесь были и учебники по зельеварению с закладками на самых сложных рецептах, и толстые фолианты по истории магии с пометками на полях, и любимые романы Шарлотты в мягких обложках, и даже пара магловских книг, которые ей когда‑то подарила Лили. В воздухе витал уютный запах старых страниц, смешанный с тонким ароматом сладких духов Шарлотты — цветочной композиции с нотами вишни и ванили. Она уже привыкла к этим ароматам и не замечала их, но если бы кто‑нибудь другой зашёл в её спальню, то тут же уловил бы эти характерные нотки, создающие особую атмосферу комнаты. Прямо по центру стены, напротив двери, стояла большая мягкая кровать с низким изголовьем, покрытая стёганым покрывалом лавандового оттенка в тон стенам. Над ней находилось второе окно, за которым виднелась старая голубая ель, а чуть правее — дверь, ведущая на балкон. Балкон Шарлотта делила с братом: его комната была соседней. Летом они часто ходили друг к другу в гости именно через него, а порой и ночи проводили там, наблюдая за прекрасным звёздным небом и обсуждая свои мечты, планы на будущее, друзей, шутя и смеясь. Шарлотта вспомнила, как прошлым летом они с Джеймсом сидели там до рассвета, строя планы на каникулы, а ветер играл их волосами и шелестел страницами книги, которую они пытались читать вдвоём… У третьей стены в комнате Шарлотты стоял массивный шкаф из того же тёмного дуба, что и письменный стол. Он буквально ломился от количества одежды — платья, мантии, свитера, джинсы, футболки были небрежно развешаны и сложены. Но даже сейчас не все вещи, привезённые вчера из Хогвартса, были аккуратно разложены — несколько сумок так и остались стоять на полу рядом со шкафом. Чуть правее от шкафа находилась дверь, ведущая в туалет с ванной. У Джеймса была практически такая же комната — только зеркально расположенная. Сначала их комнаты были похожи куда больше, но со временем, взрослея, каждый из детей перестраивал своё пространство под свои интересы и удобства. Так, например, у Джеймса на стене висели постеры с любимыми игроками в квиддич, а на столе стояло несколько колдографий с друзьями, где они смеялись, махали руками и строили смешные рожицы. У Шарлотты же не было ни одного постера, но зато всё свободное пространство над столом и кроватью — там, где не было окон, — было заполнено колдографиями. Вот они с Джеймсом сидят закатным вечером на балконе, оба смеются, а солнце окрашивает их волосы в золотистый цвет; на другом снимке — она с Лили и Марлин в Хогсмиде, все в зимних шарфах и с кружками горячего шоколада в руках; затем — вся компания мародёров, где Джеймс делает вид, что колдует, а Сириус корчит рожу; и многие другие памятные моменты, каждый из которых вызывал тёплую улыбку, когда Шарлотта на них смотрела. Ещё одним отличием было то, что комната Шарлотты казалась светлее — и из‑за цвета стен, и потому, что она практически не зашторивала окна, позволяя свету свободно проникать внутрь. Джеймс же порой забывал расшторивать окна по утрам, да и сама обстановка в его комнате была более тёмной и сдержанной: тёмно‑серые шторы, тёмно‑коричневая мебель, плакаты в чёрных рамках. *** Шарлотта не знала, сколько она просидела за столом, потерявшись в пространстве и времени. Мир вокруг будто перестал существовать — остались только её мысли, тяжёлые и колючие, как острые осколки стекла. Она даже не заметила, как на глаза навернулись слёзы, а ещё через мгновение первая мокрая дорожка появилась на щеке, оставив холодный след. «Неужели ему и правда какой‑то квиддич важнее меня? — тихо плача, думала Шарлотта, — Прошло столько времени, а он даже не смотрит на меня, будто я совершила нечто ужасное… Это же всего лишь игра… Нет! Это не просто игра! Это матч по квиддичу со Слизерином. Он обожает квиддич и ненавидит Слизерин, а я… Я сделала так, что мы проиграли. Но я же не специально! Неужели мне нельзя это простить? Тем более я его предупреждала! А он верил в меня! Точно, он же так верил в меня… Верил… А я подвела… Может, я плохая сестра?! Или он плохой брат?! Кто из нас виноват, а кто прав?! Если я ещё раз извинюсь… Нет, он со мной даже говорить не станет. Ещё целые каникулы впереди, что же будет… Когда мы помиримся?! Ну когда‑нибудь это произойдёт. Будет очень смешно разругаться раз и навсегда из‑за какой‑то игры, какого‑то квиддича… Но что, если это не просто игра для него? Что, если для Джеймса это действительно важно — победить Слизерин? А я всё испортила. Может, мне стоит просто оставить его в покое? Или, наоборот, подойти и всё объяснить ещё раз? Но он не захочет слушать… Он никогда не слушает, когда злится…» Мысли вертелись в голове, она вновь и вновь прокручивала всю ситуацию: вспоминала, как снитч буквально выпорхнул из её руки — такой маленький, золотой, ускользающий в последний момент; как брат разочарованно смотрел на неё — или он совсем не смотрел в её сторону? Девушка начинала путаться в воспоминаниях, и от этого становилось ещё больнее. Наконец Шарлотта встала со своего места — но лишь для того, чтобы переместиться на кровать и там продолжить свои размышления. Она упала на постель, утонув в мягкости подушек, и посмотрела на белый потолок над собой. Трещина в углу напоминала извилистую реку, и Шарлотта начала мысленно прокладывать по ней маршрут, пытаясь отвлечься. Сейчас ей совершенно ничего не хотелось: ни читать любимый роман, лежащий на тумбочке, ни гулять по саду, вдыхая аромат цветущих роз, ни греться на тёплом солнышке, ни писать подруге письмо, рассказывая о своих переживаниях. Нет, сейчас всё это было не для неё. Вдруг на балконе послышался какой‑то звук — негромкий скрип половицы, будто кто‑то осторожно ступил на неё. Шарлотта быстро приподнялась на локтях и, повернув голову, начала высматривать источник шороха. Из своей комнаты вышел Джеймс. Парень подошёл к перилам и, облокотившись на них, посмотрел куда‑то вдаль, за пределы сада, туда, где лес сливался с горизонтом. Его поза казалась задумчивой, даже немного грустной. Вдруг Шарлотте захотелось встать, тоже выйти на балкон, что‑то сказать, может, ещё раз извиниться… Она уже начала подниматься, но тело будто сковало невидимыми цепями, она даже не могла пошевелиться и лишь смотрела на брата намокшими от слёз глазами, надеясь, что он обернётся, заметит её, поймёт без слов… Прошло всего несколько минут, как вдруг Джеймс выпрямился и зашёл обратно в свою комнату, вновь не одарив сестру даже секундным взглядом. Может, он даже не заметил, как она внимательно наблюдала за ним. Шарлотта вновь упала на кровать, свернулась калачиком и погрузилась в свои тяжёлые мысли, которые теперь казались ещё тяжелее, чем прежде.