Wisdom House

      Когда первый шок отступил, Крису стало только хуже.       Поначалу он держался: дом, бассейн, семейные ужины, прогулки — всё это отвлекало. Но как только внутренний вихрь утих, в нём осталось мерзкое ощущение пустоты. Как будто тебя выбросили. А работа была не просто офисом. Это был дом, и он гордился тем, что построил его — с нуля, год за годом. А теперь его не просто уволили — выкинули, вычеркнули, оставили с ощущением, что ты был всего лишь винтиком в системе. И вот, система решила, что больше ты не нужен, занимаешь место кого-то более лояльного.       Ночью он ворочался, уставившись в потолок. Сон не шёл. А когда наконец накрыл — как лавина — пришёл он.       Сынмин.       Во сне они снова были в том приюте. Запах влажного бетона, еле слышный лай собак, хлопанье дверей. Сынмин стоял у вольера и смотрел на щенка, будто бы решая судьбу. Обернулся — и Крис увидел глаза, полные света, неуверенности и какой-то тихой, отчаянной надежды. И голос — точно такой, как в последний день:       "Хотел бы я знать, получилось бы что-то, если бы мы встретились не из-за контракта, а однажды столкнулись бы в собачьем приюте…"       Крис проснулся, словно кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Злость сдавила грудную клетку. Он сидел, уставившись в стену, пока утренний свет медленно пропитывал комнату. И злился. Не из-за работы. Не из-за Хвана или этой чертовой системы. Он злился на Сынмина.       Потому что Сынмин был нужен. Потому что он был нежным, искренним, живым. Потому что так целовал в тот последний вечер, будто бы не хотел отпускать. А потом — исчез. Ни одного слова. Ни попытки объяснить, поддержать, извиниться. "Он же знал", подумал Крис. "Он наверняка знал, что меня вышвырнули."       Несколько дней он ходил, как на иголках. Мысли крутились в голове, как надоедливый москит: написать? позвонить? приехать и сказать всё в лицо? Он гнал их прочь, но злость не отпускала. Это была злость на себя в первую очередь. На то, как поддался. Как попался. Как поверил.       Утром он проспал почти до десяти. Всю ночь вертелся, снова и снова гоняя в голове один и тот же круг: поцелуи, слова, исчезновение. В голове звенело.       Отец уже уехал в бассейн. Крис наскоро умылся, оделся и поехал туда — просто чтобы не сойти с ума.       Когда он вошёл в здание, первое, что он услышал — голос отца, окликающий его от стойки администратора:       — Чани, иди сюда! К тебе приехал друг из Кореи. Такой молодец, это же через полмира лететь!       Крис не сразу понял. И лишь когда тот человек повернулся — сердце у него сжалось. Сынмин.       Было ясно, что он здесь тоже не с легким сердцем: взгляд напряжён, губы плотно сжаты. И как только их глаза встретились, время замедлилось. Крис не слышал отца. Не слышал дыхания. Только смотрел, как в мельчайших деталях в нём оживает прошлое — все их перебранки, поцелуи, их совместные ночи и слова, которых, как теперь выяснилось, было сказано слишком мало.       Он мог бы наорать. Мог бы пройти мимо. Мог бы притвориться, что не заметил.       Но он видел — на лице Сынмина не было уверенности. Не было фальши. Только смущение, тревога… и, как в его сне, отчаянная надежда. Тот, кто притворялся, не стал бы лететь через полмира. Не стал бы рисковать тем, что его пошлют. Не стал бы стоять так, будто он не знает, как дышать.       Крис подошёл ближе, остановился в полуметре. Помолчал. Потом, хмыкнув, взял его за руку. Ладонь была холодной и чуть дрожала.       — Привет, — пробормотал он устало. — Напомни послать открытку твоим родителям. Поблагодарить за то, что не объяснили тебе в детстве, что сталкерить — это плохо…       Он увидел, как уголки губ Сынмина чуть дрогнули.       — Выпьем кофе? — Крис не отводил взгляда, отчаянно вглядываясь в глаза напротив. — Здесь рядом есть хорошее место. Ты, как я помню, всё ещё пьёшь эту свою горькую жижу с привкусом депрессии?       Он не знал, что будет дальше. Что они скажут друг другу за этим кофе. О чём вообще говорить, если между вами всё обрушилось, не начавшись толком.       Но внутри пробуждалось слабое, почти неуловимое чувство: будто что-то в этом мире ещё может получиться, если они наконец поговорят откровенно.

***

      "Нашёл", — думает Сынмин. Это настолько важная мысль, что она захватывает его целиком, пока Крис берёт его за руку на глазах у своего отца, что-то говорит, улыбается… Сынмин пытается улыбнуться в ответ, но получается как-то неловко. Нет-нет, это не может быть правдой! Тело пробивает дрожь — так трясёт от счастья заигравшихся щенков; словно душа сейчас покинет дрожащее тело. Сынмину нужно приложить усилие, чтобы объяснить своему внутреннему щенку, что нельзя ни обнять, ни поцеловать Криса, который так трогательно радуется их встрече.       Но пока они идут до кофейни и ждут заказ, щенок очень счастлив. "Нашёл", — стучит в голове всё решительное. Он старается не думать о том, что вечером придётся утопить щенка в крепком алкоголе.       — Помнишь, какой кофе я люблю? — хмыкает Сынмин, когда они садятся за столик у входа в кафе на улице. Он летел к Крису с заготовленными извинениями, не рассчитывая на иные варианты. Теперь же все придуманные ранее слова кажутся лишёнными смысла. Пряча от Криса глаза, он не скрывает своей растерянности. — Повезло, что ты выложил те фотки. Но, даже получив подсказку, я не ожидал, что получится встретиться. И уж тем более не думал, что ты обрадуешься мне. Давай пропустим small talk? Просто скажи, что всё, конечно. Я так скучал по твоему голосу. И приехал только за этим: услышать эти слова.       Сынмин делает большой глоток через трубочку. От ледяного кофе немеет горло. Он хочет услышать ответ. Но, встретившись с выразительным взглядом Криса, закашливается и на мгновение теряется. А затем вываливает на него разом всё, что пытался в себе задавить.       — Я выбор сделал. Ты свой, вижу, тоже. Но разве нам не нужно нормально поговорить и попрощаться? Считаешь правильнее молча вычеркнуть друг друга из жизни? Ты ведь так и поступил. Впрочем, не осуждаю. Мы просто занимались сексом и ничего не обещали друг другу. К тому же начало было не очень хорошим. И потом, когда я должен был защитить тебя и предупредить о готовящемся увольнении, я подумал, что мне важнее сохранить карьеру, чем вытягивать из болота парня, которого знаю месяц. Скажи, что возненавидел, когда узнал о предательстве. Скажи, что это был лишь запоминающийся секс между нами. Просто скажи это, пожалуйста, мне станет легче, ведь я впустил тебя в свою жизнь и хотел большего. Хотел что-то значить для тебя, чтобы получать твоё внимание не только в постели. Но если этому никогда не суждено сбыться, то просто скажи, что я мудак, который тебя не заслуживает, — Сынмин запинается, ощущая подступивший к горлу комок. Он вынужденно переходит на робкий шёпот, потому что Крис буквально давит его своим взглядом: — Отпусти... Я не хочу до конца жизни ощущать себя потерянным щенком, просто потому что хозяин этого щенка не потрудился озвучить, что отказывается от него.

***

      Он долго смотрел на Сынмина, внимательно, будто пытаясь разглядеть между словами правду. Не спеша ответил, только после того, как тот окончательно выговорился срывающимся голосом, судорожно сжимая пластиковый стакан с кофе.       Крис откинулся на спинку кресла. Несколько секунд просто молчал, будто обдумывая всё сразу: слова, эмоции, прошлое.       — Ты не мудак, — сказал он наконец. — И я не возненавидел тебя. Честно? Я вообще не злился из-за тебя… не сразу. Мне казалось, ты просто испарился. Пропал. И я бесился, да. Но не из-за предательства. Потому что… — он нахмурился, подбирая слова. — Потому что мне казалось, что мы были ближе, чем просто секс. Но ты исчез — и я решил, что ошибся. А потом начал злиться уже на себя. За то, что решил, будто мне показалось.       Он потер переносицу, в голосе появилась глухая усталость.       — Я знал, что меня хотят убрать. Меня предупреждали. Просто не хотел верить. А потом понял, что ты… — он глянул на Сынмина — …тоже оказался втянут. Тебя использовали так же, как меня. Потому что знали, что ты лучший и найдешь расхождения.       Он сделал паузу, тяжело выдохнул.       — Так что нет, я не злился на тебя из-за работы. Я злился на тишину. На то, что ты исчез. Мне казалось, что только я всё это чувствовал. Только я зацепился, пока для тебя это было что-то лёгкое, временное… тёплое тело на пару недель. А потом понял, что я сам не был лучше. Я тоже выбрал работу. Знаешь, я ведь тоже мог сказать тебе, что мне важно, что я хочу большего. Но я промолчал. Потому что думал: «не вовремя», «не стоит портить», «всё равно скоро всё закончится». Мы оба выбрали молчание.       Крис отхлебнул кофе и невесело усмехнулся.       — И в этом была наша ошибка. Мы не говорили. Мы додумывали, каждый сам для себя. Я придумывал, что тебе было плевать. Ты — что я ничего не чувствую. Мы оба выбрали обиды вместо диалога. А ведь, чёрт побери, можно было всё предотвратить. Просто поговорив.       Он наклонился вперёд, взгляд стал мягче, почти растерянный.       — Я не знаю, получится ли у нас что-то. Не могу обещать, что будет легко. Но я хочу попробовать. Хочу, чтобы это было здесь и сейчас. Почти что сначала. Но с одним условием.       Он медленно положил руку на стол, ладонью вверх.       — Никакого больше молчания. Никаких «я подумал за тебя». Ни недосказанностей. Только честно. Даже если страшно. Даже если неловко. Особенно — если неловко.       Взгляд Криса стал серьёзным, но губы дрогнули в едва заметной усмешке.       — И да, — сказал он тише, — я не хочу отпускать своего щенка. Я хочу надеть на него ошейник. С медальоном. Где написано «собственность Бан Кристофера».       Он подался чуть вперёд, все еще мягко улыбаясь.       — Если согласен, — он кивнул на свою раскрытую ладонь, — дай лапку.       Тишина. Только стук чашек, уличный шум за стеклом, и сердце Криса, грохочущие в груди от слишком многого сразу: уязвимости, надежды, страха и чувства, которое слишком давно не называл по имени.       Он знал, что теперь мяч на стороне Сынмина. Но впервые за всё это время у него не было ни злости, ни обиды. Только тёплая уверенность: он нашёл своего щенка. И, может быть, в этот раз — не потеряет.

***

      С затаённым дыханием, слушая Криса, Сынмин воспринимает его слова, кажется, слишком серьёзно. Щенку никогда не давалась искренность, когда дело доходило до разговоров. Проще промолчать или съязвить, чтобы не произносить неудобные фразы, но ради Криса он… Согласен разговаривать, согласен стать понятным и безоговорочно честным.       — У меня тоже есть условие, — говорит Сынмин, собравшись с мыслями. — Если мы поймём, что что-то получается, ты вернёшься в Корею. Долгие отношения на расстоянии я не вывезу. Только не с тобой, Крис. Ты нужен мне рядом, я хочу жить вместе, готовить на одной кухне, наблюдать, как ты расставляешь предметы в ванной в правильном порядке. Я, конечно, не могу требовать от тебя ответ прямо сейчас и дам время подумать. Но не так много, как тебе, возможно, хотелось бы… Обратный рейс у меня уже в конце недели.       Взяв руку Криса и мягко потянув на себя, он встаёт из-за столика.       — Поехали ко мне в номер? — просит он. — Я почти освоился с вашим приложением для вызова такси, но сейчас, честно говоря, готов запрыгнуть в первую попавшуюся машину, которая увезёт нас отсюда…       У него совсем не осталось сил на эмоции. Физически Сынмин нуждается в подтверждении того, что не умер при перелёте и не ослышался сейчас. Нужны ощущение заполненности, ритмичные толчки любимого тела, объятья. Он не может отпустить руку Криса даже в такси.       На фоне проплывающего за окном чужого города проносится мысль об удачно захваченных смазке и паре игрушек, которыми Сынмин собирался вытрахивать из себя боль после отказа.       Ему до сих пор не верится… Запах Криса, влюблённая лёгкость и солнце.       — I missed you so much, daddy… — шепчет Сынмин Крису на ухо в лифте отеля. — А ты сильно соскучился? Я хочу почувствовать, как тебе не хватало своего щеночка, — створки открываются, и Сынмин спешно заводит Криса в свой номер. — Дашь мне прокатиться на тебе сверху? А затем я оближу тебя полностью и заставлю кончить глубоко у себя в горле.       В ответ его резко, с жаром прижимают к стене.

***

      Крис слушал Сынмина, не перебивая. Каждый звук, каждый взгляд — всё отзывалось в нём слишком остро, и он чувствовал, что не сможет отвести глаз.       Он привык быть нужным как профессионал, как ресурс, как человек, который решает задачи. Но чтобы кто-то открыто сказал, что хочет его — в жизни, в доме, в ванной, на кухне… Этого не было. Никогда. И именно это заставляет сердце трепетать болезненно-сладко.       — Хочешь жить со мной и готовить на одной кухне? — медленно повторяет он, будто смакуя вкус этих слов. — Oh fuck, Сынмин… Как это вообще звучит…       Он сжимает ладонь парня в своей и усмехается, но глаза светятся теплом.       — Вернусь, — коротко говорит Крис. — Может, не сразу. Но я не хочу, чтобы между нами снова было расстояние. Я попробую всё уладить, быстро. Просто дай мне немного времени.       И когда Сынмин, будто из последних сил, тянет его за руку и просит поехать в отель, Крис не колеблется. Всё остальное отходит на второй план — остались только он и Сынмин, этот странный, отчаянно важный для него человек.       В тот вечер они не просто возвращаются друг к другу — они строят что-то с нуля. Не на контракте, не на случайности. На выборе. И это ощущение крепче всего, что было до.       — Я тоже скучал, — хрипло произносит он в лифте, когда Сынмин нашёптывает ему на ухо слова, от которых всё внутри сжимается и вспыхивает разом. — Даже не думал, что так сильно. — И, стоит им оказаться в номере, прижимает его к стене, будто пытается впитать обратно, под кожу, в лёгкие, в сердце.       Поцелуи голодные, чрезвычайно жадные и мокрые, Крис ловит ладонь Сынмина, переплетая их пальцы, и пригвождает ее к стене, свободная рука ложится на горло, чтобы почувствовать заполошное биение чужого пульса. Он прижимается так, будто хочет стереть границу между ними.       — Держись, — короткий приказ, и Крис подхватывает повисшего на нем Сынмина под задницу, унося на кровать и прижимая собой сверху. Нетерпеливо трется бедрами, снова целует — глубоко, сладко. Одежда мешает, и Крис сбрасывает свою почти неосознанно, помогая Сынмину сделать то же. Они оба захлестнуты дыханием, жаром, биением пульса в висках.       Он зарывается носом в шею Сынмина, проводит по ней губами, вдыхает запах, такой родной и такой недосягаемый все эти дни.       — Я здесь, — сбивчиво шепчет он. — Я твой. И ты мой. Давай больше не исчезать...       Каждое движение наполнено желанием, заставляющим усомниться в своей человеческой природе. Крис хочет, чтобы Сынмин чувствовал: его не забывали — его место было свободно, его держали в себе всё это время.       Подложив подушку Сынмину под бедра, Крис командует:       — Раздвинь ноги для папочки, Puppy, — тон не терпит возражений. Несколько хлестких обжигающих шлепков по внутренней поверхности бедер обжигают кожу, и, пока Сынмин скулит и ёрзает, Крис выдавливает смазку на пальцы и приступает к растяжке, успокаивая боль губами и языком.

***

      Крис знает, как за мгновение лишить Сынмина рассудка одними пальцами. Жарко, выворачивающее сладко. С маниакальным намерением доказать что-то в ответ, Сынмин тянется навстречу, но получает строгий шлепок по бёдрам, и его выгибает дугой. Это новая, недосягаемая прежде грань удовольствия, когда есть уверенность, что после схлынувшего возбуждения не нужно стыдливо скрывать свои чувства или сбегать.       Жмурясь и кусая губы, щенок скулит. Его дрожащее сознание полностью размывается накатывающими горячими волнами, когда удовлетворённый растяжкой Крис заменяет пальцы членом.       — Только ты... Только твой, папочка, — задыхаясь шепчет Сынмин, требовательными поцелуями усыпая грудь Криса.       — Мой самый заботливый, самый горячий, самый красивый, — хрипит он. С нажимом выцеловывая соски, Сынмин поднимает взгляд и встречается с затуманенными глазами Криса. — Ты был мне так нужен.       Он сжимается вокруг члена и, ненадолго перехватив инициативу, замедляет темп. Чей-то высокий стон разрывает воздух гостиничной спальни, но Сынмин сосредоточен лишь на том, чтобы погрузить Криса ещё сильнее в эту сладкую пытку. Чувствительно поскуливая, Сынмин медленно крутит бёдрами и меняет позу, продолжая шептать, как ему не хватало Криса рядом; как прекрасно его тело, узор надутых вен и крепкие мышцы.       — Так хорошо, Крис…       Сынмин почти готов вернуть контроль. Но хочет насладиться ещё немного — он любит эту опьяняющую вседозволенность. Гладит Криса по отросшим с их последней встречи волосам, вылизывает шею, продолжая до онемения сознания насаживаться верхом и ощущать болезненно-сладкое подергивание собственного члена.       Глубоко в его груди расцветает уверенность — они больше не смогут отпустить друг друга.

***

      Песок ещё помнит тепло заходящего дня. Оранжевый диск солнца погружается в океан. Ступая босиком по пляжу, Сынмин плотнее прижимается к обнимающему его за талию Крису.       — Ты ведь шутишь, да? — смеётся Сынмин, удивлённо приподнимая брови. — Какая баранина? Какой ещё семейный ужин? Что значит, они очень рады и ждут нас? Чанни, ты перегрелся?       Демонстративно проверив ладонью лоб своего парня, Сынмин язвительно уклоняется от поцелуя и продолжает:       — Тебе мало того, что твой отец видел, как ты пытался утопить меня в бассейне? Хочешь ещё и за столом поставить меня в неловкое положение? — слушая ответ, он выдыхает и зарывается носом в шею Криса. Произносит уже спокойнее: — Ты ведь всё уже решил, да? Я не против, но мне становится жутко неловко, как представлю… Будешь успокаивающе держать меня за руку под столом?

***

      Крис никак не может насытиться этим моментом — его Сынмин рядом, улыбается, дразнит, цепляется пальцами за футболку, будто боится, что всё это вдруг исчезнет.       — Ты ведь шутишь, да? Какая баранина?...       Крис улыбается шире. Он знал, что Сынмин будет протестовать — не всерьёз. Но ему очень хочется показать родителям человека, с которым у него действительно что-то настоящее.       — Я держал тебя за горло, когда топил в бассейне. Думаешь, не справлюсь с тем, чтобы подержать за руку под столом? — шутит он, в который раз накрывая ладонь Сынмина своей. — Всё будет нормально, маме ты тоже понравишься.       На ужине Сынмин смущается. Очень. Смущённо улыбается, когда мать Криса кладёт ему побольше баранины, торопливо благодарит, почти кланяется, запинаясь в английских фразах. А Крис только ласково смотрит на него, порой сдерживает смешок, сжимает пальцы под столом — обещание: «ты не один».       И Сынмин расслабляется. Медленно, но верно.       После этого они проводят вместе несколько насыщенных, коротких дней. Крис показывает Сынмину всё, что значило для него что-то важное: обветренный пирс, на котором в детстве он ловил рыбу, кофейню у угла, куда бегал после уроков за мороженым, любимые тропинки в парках. Он рассказывает, вспоминает, слушает в ответ, а вечером — просто держит его в объятиях.       В аэропорту, ровно перед тем, как Сынмин исчезнет в зоне досмотра, Крис снимает с себя худи и аккуратно надевает её на Сынмина, и тот в ней почти утопает из-за разницы в комплекции.       — Пусть пахнет мной. Чтобы ты не скучал. Я прилечу через пару недель, обещаю.       Он не теряет времени зря. Через знакомого из издательства выходит на вакансию — представитель по корейскому направлению. Их интересует почти всё, что попадает под определение “корейской волны” в литературе: художественная проза, мемуары айдолов, психология и даже комиксы. Крис с головой уходит в отбор: читает рукописи, делает рецензии, предлагает свои идеи. А через две недели и вправду возвращается в Сеул.