Любовь на вкус как петунии и металл

Утопая в простынях, ему казалось, что он чувствовал на них её запах. Он не знал её достаточно, чтобы быть уверенным, но тонкий аромат ириса и петунии звучали громко, особенно здесь. Он был уверен, что это не наяву, лишь навязчивая мысль, потому что Деймон определённо этого не ощущал. Либо чутьё вампира, да? Стены забрали её запах, как забрал ещё тот матрас и тюль, сколько не стирай — не вывести, он пытался, в те дни, когда тревога в нём обострялась, и он резко брал под контроль чистоту пространства. Однажды в таком состоянии он решился предложить сменить матрас, заменить тюль и прочие вещи — они это сделали, но запах не исчез. Линкольн понял, что это не выветрится, что это — либо в его голове, либо в этом доме, к которому настолько чувствительно относится эта голова. Неррора. Её фотографии всё ещё стояли на полках в спальне и гостиной, её маленький, но роскошный сад на первом этаже продолжал жить и спустя год после трагической смерти. Она целиком, с её улыбкой, привычками, манерами и обычаями сохранилась отпечатком на сердце Деймона, и до конца он не оправится, казалось, никогда. Линкольн не то, что не мог этого требовать: он и не хотел. Не после всего, что было. Что сделал он сам. Честно говоря... Ха, проще сказать: он дважды не мог. Трижды. Четырежды. Её флёр преследовал их обоих, но точно по-разному. Каждый из них мог бы сказать, что веяние её — восхитительно и приятно, но Деймон вспоминал её, отпивая крепкий виски, с тоской и смирением в сердце, с невидимой улыбкой на губах, изредка отдаваясь воспоминаниям о прошлом, о любви, доверяя ему, Линкольну, эти сокровенные, чувственные детали своей души. Они, на самом деле, многое пережили вместе. Линкольн знал, ведь открыто слушал об этом, он не был против того, чтобы узнать больше о солнце, мягком и дружелюбном, не палящим, спасающим Деймона — вот этого вот хмурого и прохладного бугая — от резкости, грубости и ненависти — как внутри него самого так и снаружи. Деймон был окружён штыками и лезвиями, его жизнь была полна страданий, но у кого, в наше время, нет? Соответствуя нормам, он имел чокнутого гипер контролирующего дядю, воспитывающего его самого как острую пику, которая ранит точно; как стойкую глыбу, которую не разбить. Да, Деймон — как сталь, дым и рык, он — проходит обучение на морпеха под начальство Аббадора, когда встречает молодой побег ириса, это изящество и ласковое пламя, которое не жалит, а успокаивает и... Утешает. Стойкость Деймона тает перед ней, но в то время он никому ни за что не признается. Неррора была дочерью семьи Фолушин, богатых предпринимателей, имеющих деньги, возможности и власть — но не время, чтобы следить за стаей своих детей. Следили за ними няни и Неррора, как старшая: ответственная и заботливая, она умудрилась не выгореть, продолжая гореть и любить, любить, любить-любить-любить, и этого слова было действительно много, Линкольн чувствовал, Линкольн знал. Деймон помнил, как он её увидел, а она увидела его: она выделялась, позволяла себе неряшливость и чудаковатость, и он почти сразу разгадал, что специально: Неррора действовала на нервы и дразнила, была неидеальной, и от того становилась интересной. Лучшей. Лучше, чем хотя бы Геферра, потому что улыбается, светится, буквально сияет своей искренностью, уверенностью и теплом. Там была справедливость, в то время как за спиной... Линкольн знал, что Аббадор был плохим человеком, даже до того, как услышал это от Деймона. Аббадор был вампиром, и он с Мапис не мог с ним не пересечься. Стоит ли говорить, какие мурашки вызывало это существо на теле Линкольна и насколько сильно Мапис хотела стереть его в порошок? Аббадор был вампиром, военным, стратегом, военным-стратегом и самым хитрым наркобароном, которых можно встретить. Он служил не верхам — а против них, но пользовался благами и положением для того, чтобы всё это очернить. Пользовался племянницей Геферрой и подопечным Деймоном, с целью и намерением несправедливым и грязным. Деймон грязным был, был чернью — он говорил про себя так, но Неррора заставляла его чувствовать себя чище. Как только она остановила на нём взгляд и выбрала — из тысяч других, тех, что получше? — он не знал. Не знал, заслуживал ли эту заботу, этот свет, этот выбор: потому что от чего-то Аббадор его отпустил. Не сразу, не легко. и не мягко, но да. Вот их неловкие, урванные свидания становятся чем-то серьёзным. Организованным. Деймон, порой, ведёт себя как недотрога, а Неррора смелая, берёт на себя всё и добивается его, отогревает теплом лёд его сердца и пробирается под кожу. Ирисы качаются на ветру, беспечные, гордые и любящие. Он смотрел на неё и наслаждался тем, что теперь имеет. Если ему не хватает смелости — она выручает его, если ему не хватает любви — она готова разделить её. Он изучает её личность и изучает шутки, начинает шутить сам, потому что вспомнил какого это — быть свободным и иметь выбор. Хотя, конечно, когда дело стало касаться присутствия Ронейна, выбора ему не давали, но к этому ребёнку было несложно привыкнуть, зная чей он и из чего состоит. Ронейн неловкий и веселый человек, напоминает о ней своими голубыми глазами и интонациями, сохранившимися до сих пор. Они были обручены, когда он влюбился в кулинарию. С удивлением и восторгом он смотрел в возможности сотворения из пары (и более..) продуктов и сковороды чего-то, что можно не просто съесть, но и оценить, как красивое и глубокое. Он впервые заинтересовался чем-то настолько детально, еда, её изысканность и отточенность — стали его инструментом и медитацией. Он сделает глоток своего напитка, когда перейдёт к части о совместной жизни в большом доме 17 на улице Рел Вильпейл, в котором они находятся прямо сейчас. Линкольну нравился их дом. Большой и с заявкой на уют, даже тогда, когда она больше не могла вернуться сюда и поддерживать его. Некоторые дома имеют свои свойства, и Линкольн был уверен, что этот дом был настолько заряжен однажды, что понадобится много лет, чтобы его разрядить. Хороший дом. Неррора погибает не в нём. Линкольн уже много раз утешал Деймона, ведь даже спустя год тот винит себя. Будто бы он мог что-то сделать и спасти её, не отпускать в тот день из дома, притворившись жёстким и несговорчивым, или что либо пресечь, придумать, позвать, запланировать поездку — что-нибудь! — но причина смерти останется расплывчатой, и он ничего не сможет сделать. Ничего. Линкольн зарывается в подушку, в итоге соскальзывая с неё, и смотрит на свои руки. Те в мелких старых шрамах, бледные, прохладные, аккуратные. Неизменные уже сотню лет, целованные Мапис, потому что она любит его таким, какой он есть. Он смотрит в руки, сгибает пальцы и касается взглядом ногтей. Недлинных и заостренных, которыми он мягко царапает свою любовь, его оголённую кожу, тёмную и горячую. Ногтями, которыми можно сделать немногое, но цельное, мутное, страшное. ...О Нерроре Линкольн помнит другое. Вспоминает, когда садится на кровати и вглядывается в детали интерьера, сохранившие в себе Неррору. Это вечер, Деймон занимается снизу, поэтому это одиночество, одиночество, одиночество, в котором невозможно не вспомнить. Её рыжие волосы разметаются по кафелю. Глаза голубые, бледные, больше не видят, не смотрят: она мертва. На ней было розовое облегающее платье, запятнанное хаотичными алыми брызгами. Жемчужные бусы рассыпались по полу, будучи порванными, и Линкольн помнит, помнит, помнит её вкус. Любовь, любовь-любовь-любовь-любовь, этого слова так много в её крови, и он не мог остановиться. Суть жизни вампира тосклива — это обитать в серой бесконечности будней и испытывать яркие чувства только в то мгновение, когда иссушаешь их источник до дна. А может, он просто не научился их чувствовать сам или забыл — забыл, о, боже. И запах: душистый, всепроникающий ирис и ночные петунии, которые согласно названию и своей сути — особенно и неотвратимо пахнут по ночам… Тогда когда предпочитает жить вампир. Шея разорвана, красная, в кровавой корке, потому что крови было безмерно: она заливает всё. Дом Мапис всегда был красно-белым, и Линкольн всегда задавался вопросом, почему белый — если это всё, кажется, больше не отмыть от обоев, полотенец, ковролина и обивок стульев. Густая лужа растеклась по кафелю уже час назад, тело охладело, и Линкольн чувствовал, что съел тысячу солнц, но теперь он смотрел на неё, её безмятежность и сети несправедливости, в которые она попала. Мапис вернётся домой и найдёт его сидящим на полу в кухни опирающимся на стену, напротив него увидит мёртвую девушку, и она ухмыльнётся, ведь обычно он никогда не пьёт живую кровь. А Линкольн так и не мог заставить себя встать. Ненамеренно. Он сделал это ненамеренно, случайно отдавшись безразмерному голоду, захватившему его целиком. Всё, что случилось, в памяти сохранилось смазанным и его брали дрожь и судорожный вздох, когда он думал о бесконтрольности своей сущности. Ужасной сущности, отвратной сущности. Мапис протянула ему руку, он взял неохотно и встал с трудом: несмотря на физическую подготовку, тело было слабым, бесформенным. Она была ему сопровождением, посадила на стул в столовой, предложила десерт, который купила специально для него. Тирамису с бананом. Сочетание крема из взбитых сливок и маскарпоне, вкус крепкого кофе и мягкого приторного бледно-жёлтого плода. Рассмеялась от того, насколько тошнотворным для Линкольна сейчас он был. — Эти кризисы, — выдыхает она, отсмеявшись. — Каждый раз ты проживаешь их на все сто, и я даже не знаю, кто может быть настолько же талантлив в навыке накручивания себя. — Это мерзость. — Это ты. — Это люди. Живые и чувственные. — Как и ты, — сказала она, проводя по запёкшейся на лице крови большим пальцем, Линкольн покачал головой. — Не доводи себя до грани, если не хочешь доводить их до смерти. Хорошо, кто это был? — ...Неррора Фолушин. Я врач её детей и знаком с её мужем. Как мне смотреть им в глаза? Как мне... Он стиснул себя в объятии рук; Мапис чуть нахмурилась, работая с его волосами. Спутанные, слипшиеся. Белые локоны хорошо поддавались цвету крови. — Фолушин, да? Я их помню. — Мапис отвела его в ванную и усадила спиной к себе; включила воду, чтобы вымыть всю гадость с его головы и тела, потому что сам он, очевидно, сегодня с этим не справится. Он забыл об этом. Он в другом мире. Струи воды тянут пряди вниз, превращая дно ванной в алый разбавленный сироп. Мягко массируя кожу головы, она продолжает говорить с ним. — Ты ничего уже не сделаешь. Мы скроем это убийство, они не узнают, поэтому веди себя как раньше. Ничего не случилось. — Как ты можешь так говорить? Я лишил детей матери, брата — сестры, и супруга — супруги. Лишил их семьи. Всё никогда не будет прежним, они никогда не излечатся от этого, никогда не будут счастливы, как когда-то. Это.. уродство, — она видела, как ногти вонзились в плечи. — лишило их органа чувств. Понимаешь? Счастье целиком было отрезано. Мной. Вампиром. Голодом... — И будет тебе уроком, золотце. Холодильник битком забит пакетами с кровью, но ты довёл себя до убийства, чтобы теперь плакать и сожалеть, так? Зачем ты это сделал? — Не лезь в мою голову, — предупредил он, а она отмахнулась. — Я не буду. Я и так знаю твоих тараканов, не то, чтобы тебя было трудно понять, и ты был непредсказуем, удивителен в своих поступках и мыслях, да? — Спросила она риторически, тихим напором лейки смывая запёкшуюся кровь с волос. — Человек-загадка, который не может подождать дня, чтобы сжечь себя под солнцем или попросить охотника на вампиров себя заколоть. Нет, он будет полагаться на самый безумный и долгий способ самоубийства, чтобы точно получить свою милую маленькую драму. Какой хорошенький. Линкольн нахмурился. Всё было не совсем так, но, по сути, признаться, — так. Мапис не было несколько дней, за окном валил снег, снежная буря, а Линкольн морил себя голодом, потому что не имел сил встать. Просто не мог. Просто... Думал, что можно долго-долго сидеть и растворятся в бессилии и тьме, пока не остановится его сердце. Он не хотел остановки сердца. Он хотел не шевелиться, но если смерть была сопутствующим элементом, то он готов был её принять. Потом раздался стук в дверь, и зрачки дрогнули, сузились, радужки засветились. Всколыхнулся голод и выделялась слюна, густая, требовательная, так много, что можно захлебнуться. Мысли вращались вокруг человека за дверью. Это была ночь. Это была Неррора. Это была его глупость, погубившая её. Его голод. Мапис хмыкнула. — Расскажи мне. Молчание. — Ты помнишь, что было. — Утверждение, не вопрос. Он помнил плохо, но помнил. Неррора возвращалась откуда-то. Они были знакомы, плохо, но были, он спас их детей, был лечащим врачом и чудесные котята его полюбили — потому и родители не могли остаться равнодушны. При выписке Линкольн сказал, что если будут осложнения и больница каким-то образом откажется им помочь, пускай звонят ему — он дал свой номер — и едут к нему — передал адрес. Он так хотел помочь им. Эти люди нравились ему и они были добры к нему; их дети были добры к нему. Не сказать, чтобы Деймон был в привычном понимании добр, добр как на сегодняшний день, но он был терпелив и имел эту самую любовь внутри себя. Не ту же неизмеримую, как у Нерроры, но кроткую и концентрированную, направленную, избирательную. Он был уникальным и цепляющим за душу, все они, особенно тем, что Линкольну подобного никогда не заиметь. Всегда возвращаться в их общий вампирский дом. Красно-белый, мрачный, тихий и одинокий, провести так пару тройку десятилетий или даже столетий — и ради чего? Что дальше? Что есть хотя бы сейчас, ради чего стоит продолжать? Ещё до них он был воплощением ошибки, греха и монстра, вся любовь, что у него была — любовь зверя к своему дитя, любовь Мапис, но он не хотел быть таким. Он никогда не хотел быть тварью, но он был. Он не получит любой новой любви, и ему стоило бы быть благодарным за то, что он уже имеет, хотя это и страх и горе для него — находится в компаньонстве с чем-то настолько бесчеловечным. Он мечтал о другом. Мечтал… Поэтому просто оставил весточку. Ему не нужно было большего, он просто хотел сохранить то, что у мира уже было, что было у этой семьи: это и должно было стать его осколком любви, который он получит и ему хватит. Должно хватить. Но всё вышло по-другому. Неррора поставленным условиям контакта не соответствовала, но и посетила его дом не просто так. Она возвращалась домой и что-то от него хотела, он не помнил что. Он пустил её в дом, отперев дверь не руками, а десятым чувством, находясь на втором этаже дома, действуя иной силой. Тихий стон двери открывает вид на помещение. Темнота здесь, свет — в столовой. Она не испугалась, зачем-то она не испугалась и зашла внутрь, шла в сторону света, окликнула его по фамилии, как воплощение вежливости, шла по коридору мягко и бесшумно, с осторожностью, как самая галантная лань. Лучше всего Линкольн помнил душистый запах, ударяющий в ноздри, когда он вонзал клыки в её шею, в неё, скованную в его хватке, сжатую и бессильную. Она не была слабой и хрупкой, совсем нет: в жизни по ней было видно, что она стойкая и уверенная, незаменимая, как киль корабля, киль их семейства: именно поэтому Линкольн спустя час или более хватает и царапает себя руками, забывает как дышать, задыхаясь, потому что без киля корабль ломается и тонет. Он сломал её, сломал их всех. Хищник и жертва. Как бы он не старался быть тем, кто спасает, такие ситуации не перестают происходить. С каждым разом всё хуже. Или, эта семья просто слишком запала ему в душу..? — Она.. ещё там? — Мапис не торопится, думает, выключает воду. — Мапис? — Ага, — Она видит, как поёжился Линкольн и сдерживает усмешку. Она целует его в макушку, доверяет ему отмыться, а сама берёт на себя инициативу по уборке. Бодрости в ней как никогда много. Мапис всегда в веселье, когда Линкольн что-то разрушает. Чем глубже Линкольн в аду своих мыслей, тем более понимающей, игривой и активной она становится. Он падает — она вытягивает. Он отвечает за тоску, Мапис — за краски. У каждого своя роль. Гармония их жилища. Баланс двух сердец. Чувствующих свою уникальную гамму, пышущих своей жизнью, и вступающих в определенную химию друг с другом. Сердец, действующих рука об руку, находящих покой лишь в этом доме, принадлежащему друг другу. Но всё меняется, когда в очередной раз Линкольн не хоронит чувство вины внутри себя, оставляя тяжёлый камень лежать на дне души и тянуть его вниз, в скорбь и бесконечное сожаление, а ступает по другой тропе —необыкновенной и утягивающей чарами, чувствами, силой. Очаровательной, однако, в той же мере и отвратительной. Он взглянул в зеркало, когда в ту же ночь выбрался из ванной. Смотрел в бледное отражение, которое ещё не подозревало, что будет дальше. Что на той тропе, необыкновенной, чарующей и отвратительной. Что на ней? *** Он делает вдох. В мыслях возникают цветы с пятиконечным бутоном со сросшимися лепестками. На языке — металл любви, фантомный, невесомый. Есть очевидная ирония в том, что преследует по ночам теперь вампира — жертва, а не наоборот.