Какой же Ромео глупый!

      Наблюдая за тем, как Ромео глубже вдыхал, сотрясаясь от перевозбуждения, Джокер скривил лицо отвращения пред собственной жалостью. Тот казался ему маленьким котёнком, которого погрызла стая собак и который отчаянно хотел жить. Но Ромео, в его глазах, всё равно был прекрасен. — Ты отлично справился, молодец. — пробубнил Джокер отпустив Ромео и сделав пару шагов в сторону клонов и создателя. Поднимая посох прямо перед собой.       Ромео еле-еле держась на ногах смотрел Джокеру вслед желая понять что тот задумал. Его друзья боялись Джокера, ожидаемо, ранее он уже показал, что может влиять на реальность даже находясь вне её рамок. Что несомненно способен заставить стекло взрываться, а ветер превращаться в шторм. Сейчас когда Джокер был особенно зол из-за того как к нему относились, то слова, которые Ромео не мог ни запомнить, ни обработать сознательно, всё равно проникали в него, делая угрозу ясной

Его любимый Джокер хочет убить остальных.

      Ромео мотая головой отчаянно думал, что сказать, но в кровоточащую голову ничего не лезло, потому единственное что ему пришло в голову когда он увидел свет на посохе, это попытаться физически его остановить. Джокер ведь не причинит ему вреда, верно?       Собрав остатки сил, борясь с чудовищным головокружением, Ромео предпринял несколько быстрых шагов и встал прямо перед Джокером и посохом. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но вместо этого ощутил острую, обжигающую боль в груди, за которой последовал сухой хруст в спине и затылке. Джокер, не ожидавший такой отчаянной попытки, не успел опустить посох и ударил Ромео с ужасающей силой об стену позади.       Он не хотел этого. Джокер был охвачен паникой от содеянного, от того, что не смог вовремя среагировать, не сумел остановить себя. И вот его истерзанный товарищ снова балансирует на грани жизни и смерти по его вине.       Ромео не долго был в сознании. Парень и так потерял слишком много крови, в его теле и так было слишком много тяжелейших травм, особенно на голове, а потому тело больше не могло бодрствовать.       Словно забыв напрочь про опасность в лице Джокера клоны подбежали к израненному ими же Ромео пытаясь толи перетащить, толи вылечить, убедится что тот жив, а то и вовсе-таки разбудить его. Все клоны были в панике, на этот раз даже Данте и Куромаку не могли сохранять хоть какую-то толику хладнокровия. Смотря на всё это невольно можно было задаться вопросом о том почему Ромео это сделал, но ответ не услышать.       Казалось что Джокер мог лишь застывши наблюдать за тем что натворил. В ушах стоял оглушительный звон, превращая любые звуки в бессмысленный шум. Парень был так погружён в собственный ужас, что совершенно казалось игнорировал реальность, но нет. Ему и не нужны были слова, чтобы понять, что затеял Фёдор, вытаскивая из колоды карту Ромео. Джокер молниеносно подбежал и перехватил ее. Он не позволит Ромео остаться в одиночестве ни на секунду! Не позволит ему забыться в карточном пространстве! Не позволит сделать вид, что ничего не произошло! Даже если это будет означать долгие, мучительные недели или месяцы исцеления, даже если после выздоровления Ромео покроет его трехэтажным матом! Он не позволит!       В глазах клонов промелькнуло то же замешательство, что и в воздухе. Секунду назад Джокер был яростным телохранителем, готовым испепелить их за то, что они ранили Ромео. Теперь же он грубо вырвал карту с явным намёком на то что он за неё готов биться. Казалось, что это никак не повлияет, но стоило клонам попытаться коснуться Ромека, как те тут же замерли, видя, как посох в руках Джокера вибрирует. Размахивая посохом тот заставил тех отойти от него, а после сам нежно взяв на руки поднял Ромео и унёс его в комнату Федора заперев дверь… Кажется своего друга, те не увидят ещё ой как не скоро… Единственное что их в данной ситуации пожалуй и радовала, то что Джокер, как и хотел Ромео, не тронул их.

***

      Я очнулся от мягкого, почти благоговейного прикосновения рук, осторожно скользящих по моей груди. В голове гудело, как будто меня накрыло плотной пеленой телевизионных помех, а тело казалось невесомым — призрачным, неуправляемым, за исключением смутного ощущения тепла и лёгкого давления в области рёбер. Дышать было больно, но удивительно легко.       Глаза открыл почти сразу как проснулся, однако увидел лишь море бесформенных, цветных пятен. Но зрение быстро сфокусировалось, и я узнал своего спасителя — знакомого мне волшебника с волосами цвета весенней листвы. Ах, Джокер…       Он что-то ворчал, ругался, но в этих звуках сквозила такая искренняя забота, что дрожащий голос и неловкие руки, на удивление, успокаивали меня, хоть и делал он это с особой увлечённостью. Я ведь точно знал что он обо мне беспокоился, знал что даже если он ругается на меня, то зла он причинять не хочет. Да и в конце концов, я обожаю прикосновения — объятия, ласки, поцелуи. Джокер это знал. И как только он заметил, что я пришел в себя, он накрыл мои губы своими.       Затем я увидел то, что никогда бы не смог вообразить: мой друг, отбросив всякую сдержанность и смущение, навис надо мной и разрыдался. Он был напуган не меньше меня. Соленые слезы, словно из океана, капали мне на щеки и шею, опаляя жизнью бесчувственное тело. Джокер почти не мог смотреть мне в глаза, хотя и очень пытался. Его голос стал надрывным, он молил, казалось, о прощении за весь тот вред что причинил.       Но облегчение длилось недолго. К ужасу, я начал осознавать: я не понимаю ни слова, что он говорит.       Хуже того, я не мог сказать ничего в ответ. Даже названия книг, стоявших на полке, теперь были для меня бессмысленным набором каракулей. Это не было похоже на незнакомый иностранный язык. Это не было тем что я стал слышать хуже или вовсе оглох. Это было хуже: будто кто-то одним движением ампутировал мне мой словарный запас и мой внутренний голос, озвучивающий мысли. Мир внезапно стал бесформенным, лишенным языка. Чувствовал себя домашним зверьком неспособным понять человеческую речь.       Джокер заметил, как мой взгляд мечется между его лицом и книжной полкой, и, кажется, с трудом понимал, что происходит в моей голове. Сначала он попытался вернуть моё внимание, осторожно поворачивая мою голову на себя и удваивая извинения с нежностями. Он, должно быть, решил, что я просто не хочу смотреть на него из-за обиды. Но заметив мою растущую растерянность, он замолчал, хотя тревога на его лице не уменьшилась ни на йоту.       Джокер осторожно встал, подошел к книжной полке и, указав на одну из книг, вопросительно поднял бровь, словно спрашивая: «Эту?». Мне было совершенно безразлично, какую книгу брать, поэтому я просто кивнул.       Он что-то спросил, открывая книгу, и я, пытался скоординировать движение головы, чтобы попросить её пододвинуть ближе, но кажется, согласился. Вместо того чтобы поднести книгу ближе, как я тщетно хотел, Джокер начал её зачитывать. В его голосе слышалась растерянность, которая, к моему удивлению, тут же сменялась тихим хихиканьем. Он взглянул на меня, и на его лице проскользнула та игривая, лукавая улыбка, которую он обычно приберегал для каверзных вопросов. Он, должно быть, сравнил меня с ребенком, коим я в тот момент себя и ощущал. Мне оставалось лишь смириться: похоже, я не смогу объяснить, что со мной произошло, еще очень не скоро.       Джокер вообще от меня очень редко отходил. Именно он кормил и по сути обхаживал меня. Он постоянно то лечил мне магией грудь, то спину, то руки, однако он почти никогда не касался моей головы, а то и не удивительно, ведь она вся была покрыта бинтами и пластырями. Полагаю ему было просто слишком страшно даже касаться её. Моя голова была словно яйцо, хрупким до ужаса. Лежать даже на самой мягкой подушке было пыткой; я пытался хоть как-то помочь себе, поворачивая голову вправо-влево, но каждый маневр приносил боль.       Мой друг же решил, что мне нравится, когда читают сказки на ночь. Он стал делать это постоянно, с восторгом и особым чувством, так что, даже не понимая ни слова, я находил в этом процессе странное, успокаивающее удовольствие. Всяко лучше, чем остаться совсем одному, наедине с звенящей тишиной. Как идеальный слушатель, я не перебивал. Но очень скоро он заметил, что я почти ничего не говорю. Я издавал лишь какие-то невнятные звуки, а иначе я и не мог, ведь как говорить, когда твой разум отказывается работать с речью? Джокер, словно обеспокоенный родитель, начинал просить меня что-то произнести, повторить за ним.       Я понял это не сразу. Долгое время мне приходилось наблюдать, как Джокер долгое время сначала задавал мне вопросы с желанием разговорить меня, а затем стал брать какой-либо предмет, подносить его прямо перед моим лицом и ждать, молча указывая на него. Это выглядело как требование взять предмет в руку, что казалось издевательством. Несмотря на то, что большую часть времени я лежал, а переломов или растяжений рук у меня не было, координация у меня была нарушена, и это выводило меня из себя.       Видя мою яростную, но бесполезную реакцию, Джокер становился заметно грустнее и обеспокоеннее. Его бросало то в отчаяние, то в надежду, то в уныние. Мое молчание его убивало, а моё сердце разрывалось от того как он обнимая и даже просто смотря на меня был на грани того чтобы разрыдаться.       Мне показалось будто Джокер посчитал меня оглохшим, потому в одном из приступов отчаянья он сильно повысил громкость голоса. Он всё также был доброжелательным и внимательным, что-то просил меня, но видя как я щурюсь и тянусь руками закрыть уши он в изумлении остановился. Указав на уши он будто спрашивал слышу ли я его или нет, в ответ кивнул, однако когда я помотал головой на вопрос где он указал на собственные губы он кажется смутился только больше, ведь как я понял через мгновение он меня не спрашивал. Джокер просил что-нибудь произнести. Попытавшись сказать имя Джокера единственное, что я делал это словно пчела жужжал в попытке вспомнить какие-нибудь звуки в его имени кроме этого. С тех пор со стороны Джокера я больше не наблюдал того, чтоб он пытался разговорить меня, но и моё состояние оставалось для него загадкой за семью печатями.       Джокер постоянно шипел на клонов и Фёдора, яростно отгоняя их от меня. Поначалу мне казалось это несправедливым. Я жаждал поговорить с остальными, надеясь, что кто-то из них, сможет догадаться, что со мной случилось. Но очень скоро я понял причину его агрессии.       Друзья навещали меня тайно — ночью или когда Джокер отлучался по неотложным делам в виде собственных потребностей.       Зонтик приходил с траурным видом, рассказывал что-то долгое, а затем всегда заканчивал свою речь на ноте тепла, мечты или веселья, мягко поглаживая по плечу. Его прикосновения были утешительными, сочувствующим. Такими, что казалось словно меня кто-то защищает.       Куромаку был другим. Он говорил холодно, отстраненно, и мне постоянно казалось, что он приходит не поговорить, а констатировать факт моей ущербности или предъявить мне обвинение. Он выглядел так, будто отчитывал меня за безрассудство. Когда он встречал мое молчание, его манера становилась, менее строгой, и он начинал меня обнимать, тихо, почти механически похлопывая по спине, будто извиняясь за свой строгий тон.       Габриэль заходил лишь из чистого любопытства, как наблюдатель за необычным экспонатом.       Но настоящий животный страх охватывал меня, когда в комнату входили Пиковые или Феликс. Я и раньше не мог предсказать их поведение, а теперь, не понимая ни единого слова, чувствовал себя в ловушке будучи прикованным к кровати. К счастью, Вару и Пик меня не трогали. Они лишь заглядывали, глядели на мою неподвижность и начинали громко смеяться. Я не знал, что именно в моем виде или поведении им казалось таким комичным, но это было неизмеримо лучше, чем слышать их крики или чувствовать на себе грязь. Лишь иногда Вару приходило проверить мой слух резкими звуками.       Но Феликс…       Каждый раз, когда заходил Феликс, я начинал трястись от ужаса, хотя он входил с самой милой улыбкой на свете. Он начинал мягко, спрашивал, гладил по голове и плечам, восторженно что-то рассказывал. Но из-за моего молчания, которое он, видимо, принимал за отказ или глухое игнорирование, его лицо резко менялось. Милая улыбка сменялась яростью. Он начинал не просто кричать… Он хватал предметы, швыряя их в стены, не в силах успокоиться. Он стоял прямо надо мной, рычал и явно хотел схватить меня за одежду и трясти, выбивая нужные ему слова. От меня требовали ответ, однако единственный ответ, который я мог дать это только крик с попытками закрыть голову жутко трясущимися руками.       Даже если я хотел что-то ответить, а мне хотелось, то я не мог. В мучительном ожидании того, когда мои руки станут мне подвластны казалось что я забыл как говорить половину букв в алфавите. Мои отчаянные попытки запомнить хотя бы какой-то набор звуков, а уж тем более воспроизвести был обречён на провал.       От того мне было особенно горько, когда одной ночью я увидел как на пороге появился Пик. Человек из-за которого моё одиночество в принципе началось. Я пытался ему помочь, подтолкнуть его признаться Зонтику, предлагал посмотреть как это делают другие, хоть и не совсем прямо, а в ответ сначала получил унижение, а затем… Месяцы… Порванная одежда, изрисованные флаконы моих средств, соль в чае и многое другое. Наверное Джокер это чувствовал, потому, что с ним он и что внезапно Зонтик ругались особенно часто мешая спать и поражая меня градусом страстей.       Однако в тот раз он зашёл ко мне без злости или ухмылки, он был хмур, но было больше похоже на то что ему стыдно. Он медленно подошел, и увидев что я не сплю, оглянулся, убеждаясь, что Джокер, обнимающий меня спит. Он что-то произнес, очень тихо, через силу, словно проглатывая слова. В его глазах мелькнуло нечто похожее на… признание. Он явно пытался извиниться, но моё молчание не давало ему ответа. Пик, не дождавшись моей реакции, отступил, и я увидел в его уходе нечто похожее на облегчение, смешанное с горечью.       Однако шло время. Наконец, ко мне вернулась способность сидеть и владеть руками. Я немедленно возобновил отчаянные попытки объяснить свое жалкое положение. Снова и снова я разыгрывал пантомиму: показывал на губы, затем на уши, кивал в знак согласия, снова на губы, потом на голову и решительно качал ею в отрицании. Первую часть — что я не могу говорить — все понимали. Но вторая часть послания, что проблема в восприятии, оставалась для них туманной. Я видел их растерянность, их попытки угадать, что я показываю.       В какой-то момент я прекратил повторять эту заученную сцену. Я указал на книжную полку и попросил подать мне книгу и ручку. Быстрее всех в комнате отреагировал Джокер.       Взяв оба предмета в руки, я резко щелкнул ручкой и на первом же развороте принялся яростно чиркать, вкладывая всю свою отчаянную силу, даже не пытаясь вывести связные буквы. После испуганных и недовольных вскриков окружающих я начал биться лбом о собственную «писанину».       Джокер и Куромаку тут же оттащили меня от книги, нежно что-то говоря, пытаясь видимо утешить. Но их успокаивающие слова разбились о стену, когда Феликс, возмущенный испорченной вещью, дал мне подзатыльник.       Фёдор забрал книгу и жестами спросил: «Ты видишь, что здесь написано?», видимо думая что у меня мутное зрение. Я энергично кивнул, ведь видел я кристально четко. Затем я исполнил новую пантомиму: указал на книгу, потом на глаза, кивнул, и снова на книгу, но на этот раз указал на голову и решительно отрицал. Фёдор, явно не считывающий всю многоступенчатую логику моих жестов, удивленно нахмурился, понимая лишь, что я вижу буквы.       Однако Данте и Джокер, кажется, наконец уловили суть моего послания.       Джокер быстро переглянулся с Куромаку, спросив, получил, видимо, подтверждение своей догадки или ответ, и, положив руку мне на лоб, начал применять магию, вкладывая в нее все свои резервы. Тем временем Данте обратился к Фёдору спокойным тоном, озвучивая то, что они поняли.       Остальные ахнули переглянувшись. На их лицах отразилось шокированное, виноватое сожаление, им было стыдно, что они требовали от меня невозможного. Зол на них я не был, ведь со стороны наверняка всё менее очевидно, чем мне кажется. Особенно же стыдно было ранее кричащему на меня Феликсу, и, как ни странно, самому Джокеру. Судя по тому что он ударил себя рукой по лицу, то он почувствовал себя идиотом, когда понял что я даже не понимал смысла прочитанных им текстов.       Убрав руку с покрасневшего лба, Джокер держал руки на моей голове около двадцати долгих минут, выжигая магией боль. Становилось как-то особенно ясно, будто с головы стряхнули пыль. Он тяжело выдохнул, полностью опустошенный. — Вряд ли этого будет достаточно, — тихо сказал он, глядя на меня. — Но хорошо, что мы хотя бы поняли, что с тобой действительно происходит. — Он тут же цокнул языком, бросая упрек Феликсу. — Я же говорил, что он не глухой, не слепой и не немой. Но у нас тут кто-то оказался излишне нетерпелив. — Но если он не понимал речь на слух, — сбивчиво возразил Феликс, — он ведь сам должен был по идее что-то произносить, разве нет? — Из-за нарушения в лобной доле синтаксис речи нарушен полностью, — раздраженно объяснил Куромаку. — Как он сам и показал: он видит и слышит, но не может ни расшифровать, ни зашифровать информацию в язык. Это всё равно что общаться с котом на человеческом языке. Бессмысленное занятие. — Получается всё это время он совсем ничего не понимал? — спросил осторожно Зонтик — Не сказал бы что совсем ничего, судя по его поведению когнитивные функции не были нарушены, а значит интонации, память и прочее у него осталось. — поправил того Куромаку.       «Стоп. Я, кажется, вижу смысл. Я думаю, я слышу самого себя, ” — эти мысли пронзили меня, и я распахнул глаза в изумлении. Уже успел смириться с тем что мой мир совсем лишится языка, когда ко мне так резко вернулось полное понимание, словно минуту назад я не исполнял пантонимы в отчаянной попытке быть понятым. Взглянув на книжную полку, я впервые за долгое время увидел буквы.       Охваченный восторгом, я выхватил книгу из чужих рук и, открыв ее на первой попавшейсяся странице, попытался прочитать предложение.       «Нет ничего более сильного, чем человек, решивший встать после падения» — боже, как будто это было написано обо мне! Закрыв книгу, я попытался обратиться к Джокеру, судорожно цепляясь за его одежду и знакомые звуки, пока остальные молчали в немом ожидании. — Дж-ж-жо… ышу, — это было все, что я смог выдавить, мои речевые мышцы совсем разучились произносить слова.       Но этого было достаточно. Для Джокера это прозвучало как чистейший, осмысленный ответ, который он из моих уст добивался неделями. Его глаза мгновенно зацепились на мне и увлажнились. — Ты понимаешь нас? — его голос дрогнул. Он взял меня за плечи. В ожидании он смотрел прямо на меня с нескрываемой надеждой, что он правильно понял меня.       Я с широкой улыбкой кивнул ему, и тут же чуть не оказался задушенным в его объятиях. — Наконец-то! Наконец-то ты понимаешь меня! Ты слышишь меня!       Рад был я не меньше него, потому положив руки на спину и голову ему на плечо, обнимал его в ответ. В каждом судорожном вздохе и уколе от силы его объятия чувствовалось несусветное облегчение, что одиночество наконец кончилось. По правде говоря чувствовал я ровно тоже самое. — Удивительно что это сработало так быстро. — подметил Фёдор. — Отёк — пожал плечами Куромаку, кажется не удивлясь подобному совсем, хоть и с заметным облегчением выдыхая. — С учётом того сколько ударов по голове он получил хорошо, что это лишь малый отёк, а не что-то серьёзнее.       Словно подтверждая собственные слова Куромаку погладил по спине тихонько сказав: — Мы рады, что всё обошлось.       Джокер будучи на эмоциях же дополнил. — Какой же ты, Ромео, глупый! Не делай так больше! - и я согласился, со всем.