Маркарт. Восстание машин

      «Да наставят и направят тебя Старые Боги, дитя. Да не угаснет пламя решимости в груди твоей, и да устрашатся захватчики-враги, когда свершишь ты то, что свершить должно. Пусть прольётся их кровь, пусть прозвучит их крик, пусть боль пронзит их плоть, пусть души их сломит страх».       Такими были слова старейшин, отпустивших её две недели назад из дома. Этот миг она запомнила навсегда, каждую деталь прощальной церемонии: сочетание в груди холода тревоги, жара гордости и, похожего на дуновение ветра, переменного трепета сомнений; те же эмоции были отражены на лицах старейшин, и они же насквозь пропитывали ночной воздух над поселением племени, словно о предстоящем надлежало знать всем и каждому. Нет, всем знать не обязательно. И парадоксальность этого утверждения лишь усугубляла степень поразившего всё племя отчаяния. А может, не только племя, но и весь Предел. К чему они пришли, раз сплетали планы в уединении, не посвящая в истину всех своих родичей? Единство всегда было главным оружием в борьбе с проклятыми нордскими захватчиками. А что теперь?       Отчаяние. Не хотелось в это верить, но ни чувства, ни факты не обманывали. Племена разобщились, утратили волю к борьбе, не доверяли друг другу. Потеряли веру в общую цель. Хуже и быть не может.       Или может?       У напутствия старейшин было завершение. Напоследок они сказали: «Ступай и возвести врагов о нашей ярости. Предел принадлежит Изгоям!»       — Предел принадлежит Изгоям, — одними губами прошептала Ке́йе, скользя лопатками по металлической двери, к которой жалась вот уже несколько минут, скованная захлестнувшими её противоречиями. Вопреки словам, коими её провожали в путь, она позволила себе усомниться. Нет, не только словам, но и вопреки самой себе. Ведь именно она была инициатором всего задуманного, она предложила старейшинам обратиться напрямую к исконным тёмным силам и к их всемогущим правителям.       Она не должна была сомневаться. Не могла. Не она, ведь Кейе лично лицезрела то, как давняя надежда их народа рассыпалась в прах. Воспоминания преследовали её не один год, пока племена братьев и сестёр продолжали влачить недостойное, почти жалкое существование среди холмов. Охота, мелкие налёты, слежка за чужаками, обживание новых территорий, которые и без того принадлежали им — жителям Предела. Это была их земля, их дом. Клятые норды отняли всё это, а их теперь кликали невежественными дикарями, хотя должны были ползать у них в ногах, как ползали перед тронами собственных господ и правителей, кем бы те ни были — королями, вождями или императорами.       А королей Предела они убивали, не ставя их жизни и права ни в какое сравнение с лживыми достоинствами тех, кому сами слепо подчинялись или даже поклонялись. Прежде Кейе слышала лишь истории о прошлом, но несколько лет назад ей довелось лично вкусить горькое коварство чужаков. Мадана́х был убит. Племена не провозглашали его королём официально, но именно таковым он был для Кейе, да и для многих других тоже — настоящий вожак, сумевший почти три десятилетия назад сплотить племена и преподать чужакам жестокий урок. Следуя за голосом и топором Маданаха, питаясь его праведным гневом и истинной яростью, братья и сёстры взяли Ма́ркарт, выбили из древнего города захватчиков-нордов и объявили о своей власти в нём.       Но норды вернулись, убили братьев и сестёр, сломили столп правления Маданаха, захватили Маркарт обратно, а уцелевшие жители Предела, участвовавшие в проваленном восстании, само-заклеймили себя Изгоями — чужаками на родной земле, жестоко лишёнными даже того, что отвоевали по праву силы и крови.       Великая печаль захлестнула тогда племена, однако воля достойного зваться королём Маданаха достигла их даже из подземелья, в которое норды заточили его, как жалкого пленника. Четверть века Маданах правил Пределом из серебряного подземелья, именуемое в Маркарте Си́дной. Кейе практически выросла на сказаниях о Маданахе, и когда ей выпал шанс исполнить волю своего короля, она пошла навстречу судьбе. Ах, как трепетало её сердце, когда она впервые тайно пришла к Маданаху. Он смотрел на неё с улыбкой на огрубевшем, поседевшем и рассечённом морщинами лице — улыбкой старика, отравленного долгим пленом. Он говорил ей, чтобы она проявила терпение, велел ждать, поручал передавать от него послания племенам и докладывать обо всём происходящем на земле их предков. Но сильнее всего остального он всё же велел именно ждать — просил укротить свои ярость и пылкость, чтобы однажды разжечь их с новой силой и обрушить карающее топорище справедливости на шеи врагов-нордов.       Кейе ждала, была терпелива и послушна, как наказал её король, копила ярость. И оттого она ликовала сильнее и громче остальных, когда Маданах объявил о том, что готов вновь явить себя врагам, дабы показать им, что их пустые законы не сломили его дух и волю.       И теперь это было самое болезненное воспоминание из всех, что терзали разум Кейе в последние годы.       Вот она передаёт в руки своего короля принесённые ему броню и оружие…       Вот она слушает его речь, наблюдая, как огонь воодушевляющих слов проникает в сердца остальных пленников, и как он постепенно отражается в их взглядах…       Вот она выходит из подземелья и обнажает клинок, готовая биться за свободу их народа…       И вот она держит тело Маданаха на руках, вновь и вновь криком называя его имя, тщетно пытаясь не дать пламени ярости угаснуть под напором текущих из глаз слёз.       В тот день погибли многие. Кейе спаслась, помогла некоторым другим братьям и сёстрам уйти от преследования и скрыться в холмах, но была вынуждена принять поражение. Даже тело Маданаха — её короля — она оставила там, где его настигла смерть. Его должны были оплакать все племена, его тело должен был узреть каждый ребёнок и каждый старец, чтобы хотя бы так узнать и признать в нём воина, которому не страшны были цепи распроклятых нордов.       Старейшины говорили, что дух Маданаха по-прежнему витает над Кейе, кто-то даже утверждал, что видит его решительность и жажду справедливости в её собственных глазах. Но это было не так. Пусть Кейе и была моложе, но знала лучше старейшин, ибо понимала, что не заменит Маданаха. С тех дней и поныне её гнев питала не та жажда мести, что вела их гордый народ, а личная. Многие, как и она, выросли на рассказах о Маданахе, но лишь она и ещё пара братьев из числа бывших заключённых Сидны видели его смерть, видели настоящее обращение живой легенды мёртвым и зыбким пеплом.       Сломались ли те другие? Кейе не знала ответа.       Сломалась ли она сама? И да и нет. Она преподнесла старейшинам свой план, когда боль потери поутихла, и пламя решимости зажглось в ней снова. Но то было иное пламя, уже не тот огонь, что пылал в другой Кейе — юной, живущей одной лишь целью: служить своему королю и делать всё, дабы воплотить его великие стремления в жизнь. Новая Кейе родилась в последние несколько лет — в годы, что пришлось провести рядом с братьями и сёстрами среди холмов, но уже без Маданаха. Без настоящей надежды, а только с жалкими её отголосками, пахнущими лживостью, слабость и… да, отчаянием.       Кейе ждала достаточно долго. Племена тщательно скрывали поразившие их усталость и изнеможение. Но подобно коварной болезни, недуг ослабевшей воли подтачивал соплеменников изнутри, постепенно проявляясь не на теле и не на лицах братьев и сестёр, а на их решительности.       Вот почему сейчас Кейе чувствовала себя столь отвратительно. Она видела, как страдают другие, единовременно жалела и презирала их за это, параллельно взращивая семена замыслов, вот-вот готовых дать первые плоды. И всё же при этом боялась. Боялась, подобно всем остальным, хотя не должна была. Старейшины верили в неё, сама Кейе верила в себя и в свою задачу. И всё же теперь, когда цель была так близко, страх охладил внутренний огонь. Позор. Недостойный позор!       Дорога до Маркарта заняла меньше недели пути, была не проста, но и не сложна. Сложным обещало стать то, что предстояло сделать внутри города. И нет, речь шла не о нынешнем моменте, когда Кейе замерла у преддверия судьбы, страшась сделать следующий шаг. Речь шла о тех нескольких днях, что ей пришлось провести в обществе нордов. Среди врагов. Каждого из них следовало выпотрошить, а ещё кровоточащие внутренности и не огрубевшие кости преподнести в жертву Старым Богам. Ах, как же Кейе хотела сделать это. Она была бы беспощадна, она бы наслаждалась их криками и тем, как последние звуки жизни тонули в пролитой из их жил крови.       А вместо этого ей приходилось улыбаться им. Улыбаться! Нордам! Нордам и прочим чужакам, заселившим древний двемерский город, права на которые после таинственного исчезновения глубинных эльфов могли принадлежать — и принадлежали — только её народу. Пришлось нелегко. Ради цели надо было сильно измениться. Она отрастила волосы, хотя длинная причёска всегда казалась Кейе неудобной, в частности, из-за того, что в пылу сражения волосы вечно норовили ослепить глаза или неприятно прилипнуть к шее. Она сменила собственноручно сшитые из костей, шерсти и кожи доспехи на дурацкое платье, чтобы не выделяться. И как женщины чужаков вообще ходили в этом постоянно? Она была вынуждена оставить свои топор и меч, хотя и их когда-то сделала сама, воспользовавшись костями одного тупоголового норда, который не только осмелился приблизиться к поселению родного племени Кейе, но ещё и называл себя искателем приключений, на деле являясь обычным вором, посягнувшим на наследие народа Предела. Она даже стёрла с лица и тела все до единой боевые татуировки. В последнем оставался один вопрос: что было больнее — выводить краску из кожи особым жгучим составом из верескового корня или мириться с воспоминаниями о том, с какой гордостью Кейе эти татуировки на себя наносила? Каждая линия в них символизировала отнятую жизнь норда, а линий было много. Кейе не считала, просто знала, что их было достаточное количество.       Окромя всего этого, вкупе с унизительными улыбками, было ещё и другое: приходилось ночевать в таверне, носящей название «Серебряная Кровь» — имя главных пленителей Маданаха, нордского клана, взрастившего свои жирные брюха и толстые кошельки на серебре Предела; приходилось питаться с одного стола с нордами, да ещё и платить за всё это теми же монетами, которые использовали они — увесистыми золотыми дисками с отчеканенными на них символами драконов и ликом давно помершего императора-южанина, некогда восседавшего на далёком от Скайрима троне.       Но хуже всего прочего, в определённом смысле, были общение и наигранное дружелюбие. Если подумать, улыбки и спокойное поведение стоили не так много, как непосредственная необходимость говорить с нордами и другими чужаками. И всё же Кейе пришлось делать это. Почти неделю она провела в Маркарте, занимаясь одним и тем же: говорила сама, слушала ответы других, отличала ложь или неуверенность в словах от бессмысленных домыслов. Как по-глупому смешно, что жители Маркарта сами толком ничего не знали о городе. И о силе, которая таилась под камнями. Под улицами, которые норды топтали своими недостойными ногами ежечасно и ежедневно. Они даже не знали, что эта сила, будь она свободной, могла сделать с ними.       Именно к этой силе вели поиски Кейе. К ней неустанно тёк кипящий ручей её нового стремления и её ярости.       И вот, ответ был найден. Подобно тому как дожди и скалисто-подземные протоки веками рассекали каменные своды и основы Маркарта, стремление Кейе пробилось сквозь твёрдость невежества нордов и указало дорогу к желанному. Она искала, и она нашла! Резонно, но необходимую истину ей поведал вовсе не норд. Даже больше, то был вообще уже не живущий под этим небом, а мертвец, чьи останки норды захоронили в заброшенном уголке города, отведённом, видимо, под кладбище для чужаков. Нет, конечно же, Кейе было плевать на традиции захватчиков, и всё-таки осознание того, что норды даже не удосужились отвести умершему место рядом с покойниками своего народа (а своих они хоронили с почестями, в месте под названием «Зал Мёртвых») вызывало недоумение и презрение. Ещё большее презрение, хотя куда уж больше.       Грубое никак непомеченное надгробие и выдолбленная не дальше чем на два локтя вниз могила в запущенной, если даже не абсолютно забытой, городской сторонке. Кейе насчитала не больше десятка таких же захоронений, однако конкретно это привлекло её внимание заслуженно. Сперва она приняла оставленные поверх могилы вещи и одежду за попытку проявить уважение к покойному, но всё оказалось куда проще — норды просто не стали выяснять, кем являлся мертвец и потому побросали его пожитки поверх погребённого под камнями тела. Удивительно: последние явно пролежали на могиле достаточно долго, сохранившись и никуда не девшись. Похоже, эта часть города была действительно забыта. Настолько, что даже могильщики не нашли в себе желания возвращаться сюда и что-либо проверять.       Среди вещей покойного Кейе обнаружила мантию, подобную тем, что носили скайримские священнослужители. Откуда она это знала? О, этих святош она убивала так же, как и любого другого встречного врага, причём, далеко не один раз. За секунды до смерти они молили своих богов о милосердии, раз за разом называя их имена с благоговением в словах и со слезами на глазах. Смешно. Им следовало бы взывать к милосердию Кейе. Нет, разумеется, она бы не стала его проявлять, но тогда эти дураки хотя бы в полной мере попытались бы отбить у неё не только свои жизни, но и свои прогнившие и слабые души.       Сразу после мантии Кейе обнаружила на могиле необычный талисман. И на том и на другом присутствовал одинаковый символ: окованный и изукрашенный золотой рог, но не животного, а такой, из каких распивали различные напитки прокля́тые норды. Стенда́рр — вот как называли жалкого нордкого божка, что властвовал над этим знаком. Кажется, его называли богом Милосердия. Что ж, не так уж этот Стендарр был милосерден к тому, кто до самой смерти носил при себе его «священный» символ.       Окончательный ответ дала ветхая книжица, надёжно завёрнутая в складки мантии. Кейе не очень хорошо читала скрюченные нордские буквы, но всё же разобрала несомый ими смысл. То был дневник, подписанный именем и словами: «Ту́ран Сио́тий, верный слуга и страж света из Дозора Стендарра». Дальше шли целые страницы бессмысленных записей с повторяющимися клятвами, пустыми молитвами и всяческими доверенными бумаге рассуждениями ныне покойного святоши. Кейе читала нетерпеливо, без острого интереса, но всё же нашла то, что искала. Старые Боги улыбнулись ей, в то время как нордский Стендарр отвернулся от своего слуги. И пусть так. Кейе было не нужно, чтобы он смотрел в её сторону. Нет, её план был рассчитан на привлечение взгляда иного — холодного, жестокого и беспощадного, но при этом знакомого как жителям Предела, так и родному племени самой Кейе.       Судя по записям, с момента смерти Дозорного прошёл не один год. Но в Маркарт, пусть и довольно давно, он прибыл за тем же, за чем прибыла сюда сейчас Кейе. Хотя нет, правильнее будет сказать по-другому: Дозорного вели страх и презрение, Кейе же пришла, ведомая праведной яростью и жаждой справедливой мести. Глупый монах по имени Туран не мог подозревать, что поможет ей после смерти. И норды, бросившие его бездыханные останки в безымянную каменистую могилу, а его вещи поверх неё, тоже не могли.       Путь Кейе был ясен, иначе говоря, — удачен или освещён благословением самих Старых Богов. Она не должна была бояться, как не боялась прежде, когда раз за разом прокручивала в голове детали задуманного, постепенно перевоплощая их в готовый к исполнению план. Но страх, кажется, теперь нельзя было укротить. Холодный и позорный, — да какой бы ни был, — он скрёбся глубоко под кожей, отравляя мысли, будто отговаривал от того, чтобы начать действовать незамедлительно.       Шумно выдохнув, Кейе с силой приложила саму себя затылком о тяжёлую металлическую дверь, к которой по-прежнему жалась, так и не сойдя с порога старинного двемерского дома. Можно было сказать, что этот порог являлся последним рубежом на пути к цели. Но какой смысл обманываться? Рубеж всех её терзаний, всего её гнева и устремлений ждал впереди. В каменной глубине. Под этим самым домом, который когда-то искал Дозорный по имени Туран.       — Предел принадлежит Изгоям, — вновь прошептала Кейе, вслушиваясь, точно зачарованная, как говоримые слова отражаются в мыслях эхом её собственного голоса. Эхо царило и вокруг, отражённое каменными стенами, витающее промеж разбросанных повсюду предметов нордского быта, среди старой мебели и отдалённых коридоров подземного строения. Сосредоточенно вдыхая и выдыхая, Кейе повторила слова старейшин: — Пусть прольётся кровь, пусть прозвучит крик, пусть боль пронзит плоть, пусть души сломит страх.       Страх. Страшиться должны были норды, не она. Страх — это слабость, а слабые не нужны той великой силе, что дожидалась Кейе под землёй. Она бы хотела просто предполагать это, но не могла, потому что знала наверняка. Все знали об этом. Все старейшины, все племена и каждый в них: от малого дитя и до ставшего полноправным воином-освободителем брата или сестры.       Тот-Кто-Причиняет-Боль не прощал слабости, малодушия и ошибок.       Кейе повернула голову, приникла к холодному металлу двери правым виском, а затем, медленно приподняв левую руку, оттянула ниже воротник столь мерзостного ей нордского одеяния. Поверх загорелой кожи, на выраженной правой ключице иссиня-чёрными чернилами темнела отметина в виде скалящегося нечеловеческими клыками черепа с растущим от него вниз искривлённым обрубком позвоночника. Единственная метка, которой ей — Кейе — после отказа от боевых татуировок, приходилось довольствоваться. Её нанесли прямо перед отбытием в Маркарт. Ритуал был неприятным, процесс — болезненным, зато тогда Кейе не позволяла себе сомневаться. Тогда она хотела только одного — оправдать оказанное доверие старейшин, поддержавших её план. После долгих дней и ночей, посвящённых обсуждениям, сомнениям, согласию и раздорам, они наконец-то решились просить помощи напрямую у богов, а Кейе назначить посредником предстоящей сделки. Но речь шла не о покровительствующих Пределу Старых Богах, нет. Взывать надлежало к тем, кто имел в этом мире хоть и ограниченную, но бесспорную и куда более утончённую власть. К тем, кто как и Изгои, полагался на силу, жестокость и несгибаемую верность неизменным принципам — единственных союзников в нескончаемой борьбе с нордами.       — Пусть души сломит страх.       Прошептав заветные слова ещё раз, Кейе одёрнула воротник платья обратно и шагнула вперёд, отдаляясь от внутреннего порога дома, который Дозорный Туран называл в своём дневнике Домом Ужасов. Тщедушный слуга Стендарра не знал, чего ему следовало ожидать внутри этого дома и потому погиб, когда решился пройти за его двери.       Но Маркарт знал ответ, знали и его жители, пусть и пытались забыть или сделать вид, что этого не существует, словно так можно было заглушить власть тьмы под их ногами. А теперь знала и Кейе.       Она нашла то, что искала. Отступать было нельзя. Сейчас или грядущей ночью, сквозь страх пред Ним или через личное благословение Пожирателя Душ, ценой плотской боли или вечного проклятия души, но Кейе должна была покарать убийц Маданаха и угнетателей всего их народа. Ей было страшно — да, но было в ней и кое-что, что можно было противопоставить этому страху: неутихающее желание увидеть как улицы Маркарта зальются нордской кровью.       Сперва Маркарта, а затем и всего Предела.