Маркарт. Восстание машин

      – Эй, ты. Не спишь?       Сальм был далеко не единственным пассажиром повозки, однако чутьё каким-то загадочным образом подсказало, что прозвучавшее обращение адресовалось именно ему и никому другому. Впрочем, а было ли это на самом деле чутьём? Нет, просто сказанные и услышанные слова обернулись плодом удивительного совпадения. Ночь, скрип колёс размеренно катящейся повозки, оклик незнакомого голоса, форма и суть вопроса… Мара Милосердная, так вот что называют словом «дежавю»? Чувство, надо признать, на вкус оказалось довольно сложным: интригующим, забавным и в то же время – с лёгким следом горечи.       Хотя нет, вряд ли только что испытанное Сальмом ощущение было по-настоящему близко́ к подуманному им. Совпадение – да, но точно не настолько сильное, чтобы именовать его возвышенными словами. Просто случайность. Надо ли говорить, что и нынешняя ситуация имела абсолютно иную окраску – не настолько мрачную, как тогда, в тот самый день, много лет назад.              Он всё же решил откликнуться и, предварительно поправив холодящий скулы насквозь промокший подбой мехового капюшона, поднял голову. На него пристально смотрела пара янтарных глаз с перевёрнутыми в вертикаль зрачками. Каджит. Кажется, он подсел в повозку возле Ро́рикстеда, а может и раньше – Сальм не помнил точно, ибо большую часть последних дней пути провёл в привычной самому себе задумчивости. Новых знакомств он заводить не планировал, да и поездка на запад провинции требовала от него хладнокровной сосредоточенности. Так что на попутчиков, – а всего их в повозке (вместе с каджитом) было трое – предполагалось обращать не много личного внимания.       Для пережившей проливной дождь скайримской ночи, сидящий напротив Сальма кошколюд был одет вызывающе легко – в тонкие кожаные штаны из сыромятной кожи и легкую рубаху со свободным, не зашнурованным воротом. Удивляться тому не стоило, ведь от извечного северного холода уроженца Эльсве́йера надёжно защищал мех. Мех этот, к слову, был двухцветным: серый и местами чёрный, вместе они раскрашивали каджита беспорядочными крапинами почти по всей длине его тела.       – Нет, – вкрадчиво отозвался Сальм и приветливо улыбнулся, на что внезапный собеседник откликнулся тем же, заставив плавно приподняться свои пышные кошачьи усы.       – Старый Дар`Ра́дша просит прощения, – вновь заговорил каджит, чуть склоняя голову. – Дар`Радша видит, что его спутник очень спокоен, значит он, скорее всего, знает эту дорогу. Дар`Радша хотел спросить: далеко и долго ли ещё добираться до Маркарта?       Сальм не успел и рта раскрыть, как на вопрос каджита ответил голос правящего повозкой Ки́белла:       – Почти полный день ещё. Через час-другой ненадолго остановимся в Старом Хро́лдане, чтобы лошадь отдохнула, а оттуда до Маркарта рукой подать. Мог бы и у меня спросить, кошара.       Решив, что стоит вмешаться, Сальм звучно прочистил горло. Сидящий к ним спиной извозчик почти сразу нервно передёрнул плечами, давая понять, что принял невербальное замечание к сведению. Дело было строго в отношении. Лёгкая грубость Кибелла являлась ничем иным как непрошеной защитой личного комфорта Сальма. А ещё – прозрачной, чисто человеческой лестью. Лестью Доваки́ну. Было бы смешно, если б не было настолько неудобно. Сальму никогда не нравилось, если его слишком превозносили. Увы, но именно такой, видимо, и была участь героя.       Всех героев.       Проще говоря, Кибелл с чего-то вдруг решил, что обращение каджита может утомить Сальма – помешать глубоким рассуждениям отважного героя-Довакина, следующего через Предел на очередную судьбоносно-благородную миссию. Смех и грех, Мара помилуй!       К превеликому счастью, из всех занимавших повозку душ, Кибелл был единственным, кто ведал, что среди пассажиров притаился настоящий Довакин. Действительно, за проведённые в Скайриме годы Сальму не раз доводилось пользоваться услугами ворчливого Кибелла, как и многих других подобных ему обладателей наёмных повозок для дальних путешествий. В одной-то из таких поездок извозчик и осмелился задать ему прямой вопрос, звучащий примерно как: «Ты правда, что ли, тот самый?»       Что поделать, слухи всегда имели, и всегда будут иметь свойство разлетаться крайне скоро. И потому, когда несколько лет назад по Скайриму сперва разнеслась молва о возвращении драконов, а затем и о пришествии Драконорождённого, имя и внешний облик Сальма стали известны всей провинции чрезвычайно быстро.       Остроухий с отметкой на роже. Высокий эльф с обожжённым лицом. Альтмер, защищающий нас, нордов. Эльф, отмеченный огнём. Альтмер-дракон. Кричащий эльф. Эльф-Довакин. Прозвища мало-помалу сбавляли градус оскорбительности, но все они принадлежали ему – Сальму. Правда, даже имя «Сальм», по сути, было ещё одним прозвищем – своеобразным даром скайримского народа, во всеуслышание признавшего его заслуги, как Довакина. От этого имени он и сам не захотел отказываться, когда окончательно принял свою судьбу и уготованные ему Богами роль и место.       Собственно говоря, именно так из мира бесследно исчез уроженец далёкого Алино́ра, альтмер Салумари́л Антамори́н, а на его месте появился никто иной как Сальм Меченый. Довакин. Убийца Пожирателя Мира, Алдуина. Спаситель Скайрима. Герой, в конце концов, если бросаться совсем уж высшими и громкими титулами.       – Не обращай внимания, – Сальм кивнул сперва сидящему напротив каджиту, а затем качнул ею в сторону Кибелла. – Дорога равно изматывает всех нас. Да ещё и через Предел. Опасные земли, не так ли?       – Что верно, то верно, – откликнулся Кибелл, но после этого сразу замолчал, должно быть, в полной мере устыжённый своей ранней выходкой.       Каджит передёрнул ушами, чуть сдвинулся на сидении, неуклюже огляделся кругом и только после этого вернул своё внимание к Сальму.       – Выходит, старый Дар`Радша всё-таки не ошибся, и его спутник хорошо знает как дорогу, так и эту землю, да? Не мог бы спутник поделиться чем-нибудь интересным?       – Зови меня Сальм, – вновь улыбнулся Сальм и ненадолго замер, тщательно следя за реакцией, постепенно рождающейся на кошачьей морде собеседника. Каджит отреагировал простым кивком и ответной добродушной улыбкой. Значит, имя ни о чём ему не говорило. И хорошо. Стараясь и дальше изображать смесь невинности с беззаботностью, Сальм спросил: – Что именно ты хочешь знать?       – О, этот каджит будет рад любому рассказу. Видишь ли, друг-Сальм, Дар`Радша тяготеет к сказаниям, и потому готов слушать и писать обо всём подряд, – параллельно со своими словами каджит наклонился и выудил из под сидения повозки плоскую, изготовленную из тёмной кожи наплечную суму. Порывшись в её глубинах несколько коротких секунд, кошколюд быстро извлёк на свет средней толщины книгу на грубом и обветшалом корешке. Также быстро в его когтистых пальцах откуда-то появился писчий угольный грифель. – Дар`Радша не любит быть настойчивым, но если друг-Сальм не имеет ничего против, Дар`Радша с удовольствием послушает и запишет какую-нибудь историю.       – Эй, вы, мать вашу тролльеву, тише там, – послышалось справа.       Это был уже не Кибелл. Сальм одним взглядом покосился на своего соседа по скамье, коим являлся преклонных лет норд в видавшем лучшие дни охотничьем полушубке. И он, и сидящий напротив него – тоже норд – старательно сгибали спины и свешивали укрытые капюшонами головы к подбородкам, явно пытаясь дремать.       – Дар`Радша снова просит прощения, – начал было извиняться каджит, но Сальм прервал его плавным жестом руки и указал всё той же ладонью влево, а сам пересел ближе к хвостовому торцу повозки, отдаляясь от прочих попутчиков. Кошколюд с понимающей (и весьма довольной) улыбкой последовал его примеру.       – Историк, стало быть? – спросил Сальм, говоря теперь почти шёпотом.       – На севере Дар`Радшу так уже называли, – кивнул каджит, – но Дар`Радша ближе к другому званию. Дар`Радша сказитель, он сперва записывает, а потом рассказывает. Рассказывает подробно, с выражением и уважением, не упуская деталей. Некоторые не понимают Дар`Радшу, называют его бардом, но Дар`Радша вовсе не бард. Барды играют на инструментах и поют, а Дар`Радша не умеет играть и петь.       – Я понял, – вклинился Сальм, надеясь, что это не прозвучало, как очередное перебивание чужой мысли. – Значит, ты сказитель. Я слышал об этом искусстве. В Скайриме его практикуют немногие. Значит, ты прибыл на север в поисках новых историй.       Каджит оживлённо закивал, теребя при этом указательным когтем уголок своей книги, которую теперь держал на коленях.       – О да, Дар`Радша столько слышал о происходивших в Скайриме за последние лета событиях, что пожелал приехать сюда, услышать или даже увидеть всё самому. Истории о гражданской войне, об ужасных драконах и о древних тайнах, что пробудились на севере параллельно с ними. Дар`Радша жаждет всё записать.       Сальм кисло улыбнулся, направляя этот жест, скорее, самому себе, а не новому знакомому. Скрывать от излишне любознательных свою собственную историю, но так охотно идти на контакт, чтобы рассказывать о чём-то другом. Что ж, в нём действительно была подобная черта. Не зря же ему многие говорили, что он общительный. Очень общительный. Так-то, это являлось и плюсом и минусом его личности: с одной стороны, Сальм никогда не оказывался несведущим в творящихся в мире событиях; с другой же, так он постоянно ввязывался в какой-нибудь новый переплёт. Не находилось таких города, деревни или же простой дороги, на которых Сальм случайно не ввязывался во внеочередное приключение или какое-либо дело.       Ничего не попишешь, он любил помогать. Да и для кошелька, нельзя не заметить, это часто оказывалось подспорьем. И для репутации тоже. Выходит, как ни отрицай, а молве о себе он сам помогал распространяться. Прямо-таки парадокс личностной вольности.       Естественно, это касалось далеко не всех связанных с ним историй. Были в его жизни и такие главы, о которых хотелось молчать. Следовало молчать, если точнее. Что-то из этого Сальм и сам с огромным удовольствием забыл бы, навсегда похоронив в прошлом, как похоронил своё былое альтмерское имя и имя высокородных предков. Но так было нельзя. К сожалению, невозможно.       Молчание между ним и Дар`Радшей начало приобретать неудобное натяжение. Вперившись взглядом в книгу, которую каджит по-прежнему держал на коленях, Сальм тихо выдохнул и поджал губы. Да, новых знакомств в этой поездке он вовсе не собирался заводить, желая оставаться сосредоточенным на поставленной цели. Но судьба, похоже, имела на него другие планы. Хотя, судьба ли то была? Или всему виной его доброжелательность и открытое расположение к разговорам?       «Эх, парень, слишком ты мягкосердечен и прост для Довакина. Не годишься в герои легенд», – непрошеным воспоминанием пронеслась в голове давешняя фраза одного его знакомого из Ри́фтена. Правда, стоило ли принимать эти слова на веру, учитывая, что исходили они из уст вора? Да и судить ли вообще, ведь этого самого вора Сальм считал достаточно хорошим человеком. А ещё смел называть другом. И «шефом», если уж быть совсем откровенным.       – Могу кое-что тебе рассказать, – тихо заговорил Сальм, поднимая взгляд на каджита.       О Маркарте, куда направлялась повозка, можно было говорить очень много и долго, поэтому Сальм решил начать с другого, с чего-нибудь попроще. У истока их нынешнего разговора, например, Кибелл упомянул таверну «Старый Хролдан», где они в скором времени должны будут задержаться на постой. Как ни странно, но даже об этом уединённом и покойном островке жизни среди диких холмов Предела Сальм знал кое-что интересное. И вполне мог поделиться этим с каджитом-сказителем.       Так почему бы не развеять рутину последних часов дороги рассказом? К тому же, кто ещё сможет рассказать эту историю, как не непосредственный её участник? Ну, есть ещё владелица самого Старого Хролдана – Э́йдис, да её не по годам серьёзный и ответственный сынишка, Ска́ли. Вот только вряд ли кто-то из них намеренно будет распространять истории, в которых фигурируют появляющиеся прямиком в таверне призраки. Репутации заведения такое на пользу точно не пойдёт. А вот со слов сказителя, да ещё и иностранного, подобное могло восприняться совсем иначе и лишь привлечь к Хролдану внимание.       По крайней мере, Сальм надеялся, что так и будет. В противном случае, его длинный и падкий на разговоры язык сослужит не совсем ту службу, какой хотелось бы ожидать от того самого Довакина.

* * *

      Ближе к полуночи снова пошёл дождь. Погода явно ратовала за то, чтобы путники оставались под крышей до самого утра. Не сказать, что такой исход был односторонне скверным, но и благодатью его называть тоже не следовало. Впрочем, только не для Эйдис и Скали, обретших разом пятерых ночных постояльцев, а следовательно – пять кроватей, пять ужинов и так далее. Лишний золотой, как известно, на дороге не валяется. Особенно если эта дорога рассекает Предел.       Однако сейчас речь шла не о хозяйке Старого Хролдана и не о её сыне. Грызущее изнутри ощущение завесной тревоги вернулось, и теперь никак не желало отпускать Сальма, а непредвиденная задержка на последнем отрезке пути только усугубила ситуацию, сопутствуя нарастающему беспокойству. С выпавшими обстоятельствами, конечно, не поспоришь, но и чувство долга неотступно давало о себе знать, призывая разобраться во всём как можно скорее, получить ответы самому и по возможности помочь другим.       Слепое шествие навстречу лику неведения. Если подумать, из этого состояла почти вся история жизни Сальма в Скайриме. Безрассудно? Определённо так. Правильно ли? Пока что ничего рокового не случалось. Пока что…       Усевшись в глубоком стуле поудобнее и поплотнее закутавшись в одеяло, недавно стянутое с доставшейся ему на ночь кровати, Сальм уставился в трещащий ольховыми поленьями камин. От гостиничного огня веяло хоть и незримой, но ясно ощущаемой аурой безмятежного комфорта. Надо отметить, во всех посещённых когда-либо тавернах или на постоялых дворах Сальм наблюдал или испытывал то же самое. Всё-таки, вопреки сотням наговоров недоброжелательных языков, норды знали толк в гостеприимстве и уюте. Просто, наверное, не все представители гордого северного народа хотели открыто демонстрировать эту свою черту.       Тем не менее Старый Хролдан оставался просто таверной, и даже десятку тёплых очагов и дюжине мягких кроватей было не сравниться с теми единственными, которые хотелось назвать по-настоящему своими. А дом, увы, теперь был далеко позади.       За последние минувшие месяцы Сальм успел почти безвозвратно раствориться в блаженстве домашнего уюта и практически смирился с непривычной картиной висящего над камином в покое боевого клинка. Давно он такого не испытывал. А может даже, вообще никогда?       Воистину, те недавние дни были прямыми провозвестниками апофеоза покоя и внутреннего умиротворения.       И вдруг, совершенно нежданно, круша в щепки весь этот светлый – почти что сказочный – образ, до ставшего близким сердцу уголка на востоке Скайрима начали доходить нехорошие слухи: мол, на западе творится что-то неладное, и не где-нибудь среди едва ли обжитых холмов обширного Предела, а именно в столичном Маркарте. Разумеется, едва просветившись, Сальм сразу стал вызнавать подробности: не упускал возможностей переговорить со случайными путниками, допытывался с расспросами до каждого соседа и знакомого, даже обратился за помощью к одним крайне талантливым и опытным в шпионаже товарищам из Рифтена.       Вот только долго искать подтверждение истинности мрачных слухов не пришлось. Правда сама добралась до дома Сальма в Камне Шо́ра, когда он получил личное письмо от своего хуска́рла, А́ргиса Бастиона, несущего пост и долг в Подкаменной Крепости – резиденции правителя Маркарта, я́рла И́гмунда. Послание оказалось очень коротким и ёмким, но даже его скудных строк, написанных привыкшей к мечу, а не к перу рукой воина, было достаточно: «Зреет беда, мой тан. Двор ярла неспокоен, жители боятся. Тревога уже насквозь пропитывает городские камни. Творится что-то странное. Чует моё сердце, без тебя не обойтись. Приезжай, как только сможешь».       Сальм находился в пути с самого дня получения того письма, что нынче насчитывало почти три недели беспрерывной дороги. Действовал он максимально тайно, и тогда его скорое исчезновение из Камня Шора осталось никем не замечено, но сейчас уж точно все всё знали. И, несомненно, были жутко расстроены таким оборотом дел. Если честно, Сальм и сам не восторгался. Только-только был справлен Праздник Новой Жизни, в начале года у общины было запланировано немало важных дел, а он – тан Ри́фта, так ещё и наместник воли ярла в Камне Шора – вдруг отлучается, чтобы помогать на другом конце провинции.       Как бы там ни сталось, Рифт был не единственным владением Скайрима, и не только в нём Сальм носил почётный титул. Помощь могла понадобиться кому угодно, где угодно и когда угодно, а отказывать в ней было не только недостойно Довакина, но и шло вразрез с его собственным характером.       И всё же, несмотря на все прочие – большие и малые – детали долговых обязательств, к восточному холду Сальма привязывали личные дела, а также обязанности иного рода и... связи и чувства. Выходило немного эгоистично, но связей и чувств насчитывалось больше, нежели всего остального. Однако на этот маленький эгоизм Сальм имел полное право, как имели его все смертные души, и при этом неважно – Довакин ты или нет.       Проведя пальцем по чуть выщербленному ободу деревянной кружки с налитым в неё нордским вином позапрошлогоднего осеннего урожая, Сальм, ведомый всё теми же думами о доме, потянулся рукой к груди и достал из под воротника рубашки спрятанный там медальон на плетёной тесьме. Безделушка на вид, да непростая на самом деле. Ничего дорогостоящего и в то же время – настоящая ценность. Свадебный подарок от тестя. От тестя-норда, что немаловажно.       Металл округлого медальона можно было ошибочно принять за золото, но то был всего лишь грамотно и старательно обработанный желтоватый корунд. Подцепив ногтем неприметную выемку на правой дуге, Сальм заставил амулет раскрыться на две равные половинки и явить взгляду сокрытое внутри. Воистину, руки тестя были достойны благословения Зенита́ра. Смотря на потаённую часть медальона, Сальм всякий раз дивился ювелирной точности, с которой была проделана самая тонкая часть этой памятной работы. На внутренней поверхности медальонной основы – плавными линиями и выверенными с мельчайшей скрупулёзностью точками – изображался портрет молодой нордки.       – Су́льга, – одними губами прошептал Сальм, искренне наслаждаясь тем, что даже будучи беззвучным, имя жены рождает у него улыбку.       Нежданная разлука всегда давалась сердцу тяжелее запланированной. Они же ведь только-только привыкли к долгожданному покою, а тут это. Несмотря на недремлющее чувство долга, иногда Сальму жутко хотелось сказать – или даже пожаловаться, – что мир бывает к нему несправедлив, раз так надменно и дерзко рушит планы покойной жизни. И разлучает с близкими и любимыми.       Но нельзя же было бездействовать! Нельзя просто взять и проигнорировать послание с запада, да ещё и направленное лично твоим хускарлом. Что бы ни происходило в Маркарте, это требовало к себе внимания. Немедленного, судя по заложенной в письмо от Аргиса тревожности.       Может, выпитое вино наконец-то начало действовать, а может, характер Сальма стал в последние годы слишком хлипким, раз он теперь был готов позволить себе кратковременные минуты серой меланхолии и риторических рассуждений о долге. То или другое, но мысли поползли сквозь извилины разума, постепенно утягивая Сальма за собой, словно грязевой краб, волочащий клешнями в нору добытую ближе к поверхности водоёма жертву.       При желании или без него, в такие мгновения можно было вспомнить много чего. В особенности – те самые моменты жизни, которые иногда так хотелось навсегда забыть. Иначе просто не получалось.       Точно не зная зачем, видимо, чтобы с неким подобием личного достоинства принимать собственное прошлое, Сальм перевёл взгляд с отмеченной портретом Сульги правой части медальона на левую, где корунд был зачищен и отполирован настолько тщательно, что ненамеренно играл роль миниатюрного зеркала. Естественно, картина в отражении была неизменна. Как и само прошлое Сальма.       Кажется, скоро грозился исполниться седьмой год с того дня, как произошли события, поставившие в жизни одного конкретного альтмера жирную точку. Вот только так случилось, что чернила этой самой жизни под пером размазались, и вскоре точка обернулась кривоватой запятой, даровав уже написанному предложению продолжение. Нет, не то слово. Не кривоватой, а по-настоящему корявой. Как и большая часть «текста» судьбы, что последовал далее.       Родные Алинор и Острова Са́ммерсет ныне не несли Сальму ничего, окромя тошнотворных и ядовитых воспоминаний. Богатство и влияние знатного рода Антаморинов возвышали его кровную родню над многими прочими собратьями-альтмерами, а по смелому мнению некоторых – даже в глазах королевского трона. Об этом Сальму (а точнее, тогда ещё Салумарилу) не забывали напоминать денно и нощно, вдалбливая в голову, словно неоспоримую аксиому какой-нибудь магической науки. Имея в своих руках немалую толику власти и сотни нитей самых разных возможностей, Антаморины также быстро овладели правом голоса среди рядов возвысившегося за последние годы Та́лмора. Проще говоря, верховные законы А́льдмерского Доминиона в семье Сальма были священнее, чем наверное, лик самого Ауриэ́ля.       А упрощая ещё больше: святого для них просто не существовало. Иногда так вообще казалось, что родным неважно ничто, кроме «я», «наш великий народ» и «Талмор».       С горестью и жидкой тенью былой злобы Сальм вспоминал постоянно недовольный взгляд отца и вечно разочарованные поучения матери, самым частым из которых было одно-единственное: «Вот трудно тебе быть, как твоя сестра, да?»       Сестра. Старшая кузина, если быть точнее. О да, быть таким, какой была и являлась до сих пор двоюродная сестрёнка Сальма было поистине трудно. Кому вообще могло хотеться становиться такой мерзостью? Не забавно ли, что этого своего мнения Сальм придерживался как в юношеские годы, так и прямо сейчас? Только раньше причины столь низкого личного мнения удерживались в кругу внутрисемейных недопониманий и разногласий, а ныне… Скажем так, теперь они были отпечатаны на лице Сальма. Отпечатаны огнём, презрением и предательством. И сложнее всего было сказать, что же именно из этого списка жгло не его кожу или плоть, но саму душу – больнее.       Несомненно, сейчас кузина Сальма, ныне известная во всём Доминионе под титулом Первого Эмиссара Талмора в Скайриме, предпочитала действовать не так грубо, как несколько лет назад, когда они оба были моложе, более падкими на риск и дерзостность. Каждый по-своему, конечно же. К сожалению, былая дерзость Сальма имела не тот тон, что приветствовался в высшем обществе Доминиона. Слова его, видимо, были слишком честны и недостаточно двуличны, идеи – слишком просты и недостойны воплощения их великим народом. От всего этого юному Салумарилу и самому начинало порой казаться, что он – ни что иное как ошибка среди своих, которую тщательно пытаются исправить, будто орфографическую описку в тексте.       Но иногда ошибка бывает слишком заметна. Портит не только внешний вид важного «документа», но и коверкает весь глубинный смысл.       Вот его и решили убрать. Сестра решила. Эленве́н. Причём, явно не единолично, ведь даже родители Сальма не воспрепятствовали действиям кузины. Насколько же велико было их разочарование в своём единственном сыне? И насколько весомой была их причастность к тому, что с ним произошло?       Обманный манёвр в виде простого поручения по доставке важных дипломатических приказов с архипелага на земли Доминиона в Ва́ленвуде был спланирован безупречно. Настолько безупречно, что никто ничего не заподозрил, пока не стало слишком поздно. Был собран и организован целый корабль неугодных, инакомыслящих или попросту недостаточно чистокровных сородичей, и каждый из его пассажиров имел свои собственные важные причины находиться на борту. Каждый верил в свою, идеально слаженную и сладко нашёптанную кем-то ложь. И Сальм, к сожалению, не выделялся из их числа, до последнего наивно надеясь, что для него ещё есть шанс найти себя в обществе сородичей. Когда же на половине пути через Абесси́нское Море «дипломатический» корабль настигла морская эскадра военных судов Доминиона, запоздалые осознания уже не моги что-либо исправить.       Сальм видел Эленвен в тот день. И не где-нибудь, а прямиком на правящем эскадрой небольшом флагмане. И она его видела. Точно видела. Возможно, она даже тогда улыбалась ему или пыталась что-то прокричать на прощание, вот только он был слишком занят попыткой выжить и потому ничего не разглядел и не расслышал. Будь Сальм в те хаотичные минуты совсем чуть-чуть внимательнее, и тогда, возможно, заметил бы направленный в него руками Эленвен огненный шар. Кузина явно решила довершить прописанные планы лично.       Сальм помнил немногое: пустоту, отделившую боль, крики, дым и жар огня от темноты, прохлады и солёности морской воды, которая, впрочем, терзала свежеполученную рану не менее яростно, нежели поразившее его лицо колдовское пламя. Долгие дни в открытом море в обществе одного лишь обломка грот-мачты состояли из жестоких мыслей, постепенно перетекающих в смирение, да надежд, быстро меняющих свою личину на отчаяние.       Такими были конец и новое начало. Та самая точка, ставшая запятой. Остальное вершилось после. Вершилось до сих пор.       Не отводя взгляда от блестящего корундового диска в руке, Сальм приник губами к кружке и залпом отпил почти половину оставшегося в ней содержимого. Винная терпкость волной прокатилась по языку и последовала ниже, смачивая внезапно пересохшее горло. Но воспоминания это, разумеется, нисколько не умаслило. Моргнув, Сальм протёр большим пальцем медальон и прищурился, корча собственному отражению в металле бессмысленную гримасу. С чем нельзя было поспорить, так это с тем, что сейчас он всё-таки выглядел лучше, чем когда милая сестрёнка наградила его щедрым ожогом на левой половине лица.       Метка. Хоть и отмеченный коварным пламенем, но Сальм выжил в тот день, перенёс дальнейшую жестокость беснующегося моря и вновь ступил ногами на твёрдую землю. Увы, та земля – прародина босмеров, Валенвуд – не могла принять изгнанника, ведь и на ней властвовали законы Доминиона. Посему, проглотив и усвоив обжёгший лицо и душу приговор собственного народа, Сальм поспешил убраться подальше: через леса-джунгли лесных эльфов, через весь являющийся сердцем континента Сироди́л и далее… сюда, в Скайрим. На север.       Древняя отчизна нордов встретила изгоя-альтмера ничуть не ласковее иных краёв. Скорее даже, по-настоящему недружелюбно. Эльфов, как гласили множественные слухи, в Скайриме и без того не очень-то жаловали, однако Сальму – прямиком по прибытию на границу – «посчастливилось» обрести нечто куда большее, чем простое презрение за наличие острых ушей и знание имён чужеродных богов. Облыжно принятый за одного из мятежных Братьев Бури, Сальм оказался в тюремной повозке, едущей на встречу с палачом в городе-крепости Хе́лген.       Дальнейшие подробности устами десятков бардов и строками сотен звучных песен знали уже очень многие. Своевременное возвращение Алдуина (если так вообще можно было сказать о прокля́том Пожирателе Мира) дало Сальму шанс сбежать со свидания с плахой. И не просто сбежать, а ступить на путь, что привёл его... к судьбе. Иначе просто и не скажешь. Не прошло двух недель с хелгенского конфликта, как Сальм оказался ввязан в борьбу города Вайтра́на с угрозой объявившегося откуда ни возьмись Мирмулни́ра – ещё одного дракона.       А далее случилось самое… интересное, неожиданное?.. Важное! Со смертью дракона в Сальме пробудилось то, за что его теперь именовали Довакином – драконьи кровь и душа, прежде дремавший дар самих Богов. Именно тогда и поползли первые слухи, обзывающие Сальма «альтмером-драконом», «остроухим с отметкой…» и всё прочее тоже.       Даже скорое изгнание с родины после такого казалось чем-то незначительным. Подумать только, он – Драконорождённый. Как людские императоры канувших в прошлое Империй и герои легенд, записанные в ветхих свитках. Он.       Принять такой оборот судьбы было непросто. Сальм явственно помнил, как был шокирован, даже напуган лёгшей перед ним новой дорогой, открывшейся внутри него силой и обретёнными возможностями. На усвоение всего этого требовалось время. Покой, одиночество. А для последнего ещё лучше пригодилась бы доля неузнаваемости. Но о какой анонимности может идти речь, когда половина страны вовсю галдит про рослого темноволосого эльфа с выраженным ожогом на лице?       Завершив своеобразный обряд его признания, как Довакина, на Высоком Хротгаре в обществе мастеров-Седобородых, Сальм наконец-то получил желанную передышку. Пока вокруг плелись новые нити судьбы и вязались узлы всех тех будущих событий, к которым новоиспечённый Довакин был не очень-то готов ни разумом, ни духом, стоило поскорее озаботиться личной безопасностью на новом месте. А место-то было не малым в своих масштабах – целая страна: холодная, чужая и опасная.       Как бы странно ни звучало, Сальма тогда день за днём преследовало неведомое чувство, будто сами равнины, сосновые леса, хладные реки, величавые горы и пустынные тундровые земли Скайрима нашёптывали ему уверенность: можно остаться здесь; нужно остаться здесь. И ответ: «А почему бы и нет?» – казался вполне устраивающим.       Начать всё с чистого листа. Не о том ли до́лжно мечтать смирившемуся со своим приговором изгнаннику?       Продолжая глядеть в отражение в медальоне, Сальм натянуто ухмыльнулся, параллельно изучая едва заметные рубцы шрамов, оставшиеся от той жути, что была на левой половине его лица раньше. Просто взять и затянуться со временем такой след не мог, и живший семь лет назад Сальм знал это не хуже себя нынешнего. Но зато были способы исправить всё иным методом.       Ещё в Алиноре Сальму доводилось слышать о мастерах живой скульптуры – уважаемых чародеях-лекарях, что исправляли «болезнь» внешнего несовершенства любого желающего. Любого желающего, могущего заплатить за это круглую сумму, точнее говоря. И в минуту необходимости судьба вновь подкинула Сальму удивительную возможность. Хаживали слухи, что такой умелец обосновался где-то в скайримском Рифтене. Если настоящий скульптор лиц как-то обозначил себя так далеко на севере, то слух точно должен был иметь хотя бы какой-то правдивый фундамент. Следуя этой убеждённости, Сальм отправился на восток.       Нити сплетались, узлы спутывались. Сальм не отрицал подобного поведения вечно движущихся потоков судьбы, ведь его тогдашнее прибытие в Рифтен с конкретно намеченной целью проложило перед ним не один новый путь, на каждый из которых он – так или иначе – рискнул ступить немногим позднее.       Поискам мастера, что мог исправить подарочек от Эленвен, мешала не только туманная неизведанность, но и весьма худощавый кошелёк, строго напоминающий, что забесплатно лица не меняются. И так уж вышло, что не только Сальм знал сию печальную истину. Кое у кого на рифтенском рынке, похоже, был нюх на нуждающихся в деньгах путешественниках. Вот этот кое-кто, вооружившись ехидной улыбочкой и лукавым вопросом: «Что, денежки закончились, парень?», и обратился к нему, стоило Сальму лишь впервые показать свой нос на главной торговой площади города.       Бри́ньольф, ныне являющийся негласным заместителем Главы Гильдии Воров, не подвёл, как не позволил подвести себя и собственному чутью. Смешно (или не очень), но рыжеволосый норд сказал тогда: мол, чувствует, что воровство у Сальма в крови. Что ж, Сальму и прежде доводилось сомневаться, что состояние его родни было заработано одним лишь честным трудом. Опускаться до воровства самому, конечно, не очень хотелось, однако иного способа быстро разжиться внушительной суммой септимов он тогда не видел. Позволив себе окунуться в потаённо-беззаконный мир Рифтена, Сальм быстро вошёл в доверие к высшим чинам воровского общества. И, к слову, нисколько не прогадал с этим своим решением, ведь искомый им скульптор лиц, как оказалось, обитал именно среди теней Гильдии, ютясь вместе с ворами в запущенных городских водостоках.       Никто из ново-обретённых братьев и сестёр-воров, естественно, не ведал, что всё экспроприируемое добро Сальм позже возвращал владельцам – десятками самых оригинальных способов. Себе же он оставлял лишь доходы из общих долей. Скромно, но хотя бы честно, пусть и далеко не свя́то.       Несмотря на столь неординарный для грабительского сообщества образ мысли, в час, когда тьма над шатким положением Гильдии сгустилась особенно сильно, Сальм не отвернулся от преступного мира Рифтена, благодаря чему завязал на своей судьбе ещё один узел. Но не сильно, ибо от вручённого ему практически в руки звания Главы Гильдии пожелал отказаться, передав сию честь Бриньольфу. Связи с ворами ещё могли пригодиться, так подсказывала интуиция. И не обманула ведь!       Да, тот этап личного прошлого был весьма мрачен в своих оттенках, но задуманный план исполнился, и этого Сальму вполне хватило для тогдашнего душевного умиротворения. Деньги были уплачены, а условия с Галати́л – той самой умелицей в деле живой скульптуры – обговорены. И резковатая на язык эльфийка не оплошала, как доказав мастерство своего дела, так и воплотив в реальность то, что Сальм ныне носил на лице. Метка Эленвен исчезла почти полностью, оставив лишь малозаметные следы, а отдельные детали лица немного подрихтовались, превратив узнаваемое в немного отличающееся. Немного, но достаточно, чтобы стать совсем другим. Новым.       Сальм повторно отпил вина из кружки и перестал таращиться на собственное отражение, отдав справедливое предпочтение основной половине сокровища внутри подарочного медальона. Простого взгляда даже на вырезанный в металле лик любимой женщины хватало, чтобы внутри становилось почти по-блаженному тепло.       Сульга. Сульга, Сульга, Сульга… Сальм, наверное, мог бы повторять это имя бесконечно. Простое теперь, но такое необыкновенное – даже странное, для привычного эльфам языка – тогда. За этим именем не таилось ничего великого, да и сама его носительница явно не пыталась соответствовать какому-то возвышенному образу. Простая девушка из простой семьи шахтёров. Красивая девушка. Милая. Достаточно уравновешенная и скромная, чтобы не желать жизни иной, чем та, которую уже имела. Забавно, что Сальм с трудом подбирал слова для детального описания той, кто ныне был так близок сердцу. Уж не влюбился ли он в неё с первого взгляда? Он. Вроде бы ему это было несвойственно. Или же он просто не знал сам себя.       А ведь об их встрече тоже было что вспомнить.       В Камень Шора, где Сульга жила, Сальма занесла дорога из Рифтена на север. На дворе тогда уже была Вечерняя Звезда, и даже вечная осень Рифта в ту пору становилась ночами слишком холодной для беспрерывного путешествия. Да ещё и извозчик тогда растерял несколько спиц в колесе своей повозки, а потому настоял на остановке и ремонте. Далее виной всему, как это уже бывало прежде и было до сих пор, стала чрезмерная любознательности самого Сальма. Заметив, что настроения в деревне царят напряжённые и мрачные, он не постеснялся спросить о причинах и из уст местных узнал, что главную шахту в поселении, носящую название «Красный Туман», заполонили орды морозных пауков, приползших непонятно откуда и невесть из-за чего.       Качая головой из-за бездействий скудного гарнизона деревенской стражи, Сальм устремился в шахту сам и несколько последующих часов своей дальнейшей жизни пропитывался тошнотворным зловонием паучьих тел, оплетался липкой паутиной и рубил верным клинком прочные хитиновые панцири. Закончив, он доложил шахтёрам о возродившейся безопасности Красного Тумана, за что те наперебой принялись предлагать ему всё, что только могли позволить. Играть в скромника Сальм не стал, взяв вознаграждение бесплатной постелью в местной таверне, горячим ужином и небольшим количеством добытого из земли серебра. Как-никак, услуги Галатил обошлись ему недёшево, а кошелёк настойчиво требовал пополнения. Да и сам факт честного заработка радовал совесть. После длительного притворства в Гильдии Воров так уж точно.       Вечер тогда выдался шумным и частым на благодарные улыбки. А вот ночь… Сальм не был уверен в абсолюте, но ему казалось, что той ночью он вполне мог расстаться с этим миром. По-настоящему. Сталось так, что обмораживающий яд морозных пауков из Красного Тумана имел особенное – скрытое – свойство, способное приковать к постели, да ещё и вызвать сильную отёчность лёгких. Задыхающимся и трясущимся от лихорадки, Сальма в выделенной ему комнате нашёл владелец таверны. Остальное сделала Сульга. Во всяком случае, так помнил сам Сальм: последние сохранившиеся воспоминания относились к праздному вечеру и обрывочному сну, а новые – брали начало с того, что он обнаружил Сульгу, растирающей его отёкшие мышцы особым бальзамом. В её доме, куда его перенесли.       Путешествие на север пришлось отложить на недели, хотя Сальм был уверен, что чувствовал себя хорошо уже на следующий день после инцидента с пауками. В этом вопросе, однако, Сульга упрямилась с такой же твёрдостью, какое имело железо, добываемое местными горняками в Красном Тумане. Доходило даже до того, что, уходя работать на шахту, девушка запирала дверь снаружи, оставляя Сальма в своеобразном плену.       Урезая этот рассказ, всё складывалось детальнее, нежели просто любовь с первого взгляда. Должно быть, это Сальму, как прямому участнику, ситуация виделась проще и обыденнее. А может, незапланированная задержка в Камне Шора тогда настолько подорвала его порыв, что детальность обстоятельств в личном осознании сладила углы? Как бы там ни было, в одном Сальм был теперь уверен: он и Сульга в те далёкие дни смотрели друг на друга слишком пристально – куда пристальнее, чем полагалось сиделке и назначенному ей в опеку больному.       Через месяц с небольшим Сальм всё же уехал. Недавно возложенный на плечи долг Довакина призывал к действию. Но что в день отъезда, что много позже, Сальм часто оборачивался назад – иногда неосознанно, а иногда преднамеренно тянулся мыслями к Камню Шора, где как будто оставил кусочек себя. Разум то и дело принимался настойчиво вспоминать: заботливые обхождения, длительные разговоры по вечерам, сетования Сульги насчёт неаккуратности с мерзкими пауками, вопросы о личном и о том, что интересного творилось в мире за пределами деревни. Всего этого не хватало. Очень не хватало.       В следующий раз Сальм наведался в Камень Шора, как только появилась такая возможность. А точнее, когда ему довелось сразить уже второго по счёту дракона – Салокни́ра, возродившегося из кургана близ Рощи Кин. Признаться, даже пережитый бой с крылатым колоссом казался ему тогда менее значимым, чем обретённая возможность повторить визит в едва ли значащееся на картах шахтёрское поселение. Возможность увидеться с Сульгой. Это значило для него тогда даже больше, чем клокотании в фибрах мощи и знаний, впитанных из поглощённой души Салокнира.       Как же Сальм был оконфужен, когда узрел Сульгу в состоянии, отдалённо похожем на его собственное при их первой встрече. Конечно, молодая нордка была не настолько плоха, как он тогда, но всё же изрядно ослабела и истончилась из-за полученной травмы. «Просто неудачно упала в шахте», – невинно улыбаясь, поведала девушка, стоило ему лишь спросить. Неудачно. Как же! Сальм не был силён в лекарских тонкостях, но даже так видел, что Сульге поистине повезло не остаться калекой до конца своих дней. Иного желания, кроме как убедиться в благоприятном для неё исходе, у него в те мгновения даже не возникало. Сорвавшись с места, едва приехав, Сальм вновь добрался до Рифтена и обратился за помощью не куда-нибудь, а напрямую в тамошний храм Мары. Так уж вышло, что один из жрецов Матери как раз намеревался отправиться с некой миссией на Белый Берег, и потому не отказал в просьбе заглянуть по дороге и в Камень Шора.       Будто вторя опыту Сульги, Сальм провёл подле неё некоторое время даже после ухода целителя из деревни. Доброго жреца, к слову, звали Эранду́ром. О нём Сальм тоже мог вспомнить кое-что интересно-будоражащее, но конкретно сейчас ему хотелось думать о более светлых моментах прошлого. А те дни действительно были светлы, словно сама Мара устремила на сердобольного Довакина взор. Один глаз на него, другой – на Сульгу. Эрандур осмелился так пошутить прямо перед своим уходом, чем заставил Сальма – о, Боги! – покраснеть. Слава Ауриэлю, что Сульга тогда спала и ничего не слышала.       Но, как ни крути, правды смущение не вытеснило, и Сальм осознал это уже тогда. Отрицать в этом что-либо не было смысла, так же как не было сладостнее трепета, заполнявшего грудь Довакина, когда он сидел на грубо сколоченном табурете перед кроватью и смотрел… Нет, любовался спящей нордской красавицей.       Оставаться рядом вечно Сальм, увы, не мог, но зато обрёл повод вернуться в Камень Шора немного позднее: перед самым расставанием Сульга робко поинтересовалась у него – не будет ли он проезжать мимо Чёрного Брода, где жили и трудились её родители. Резон в том, что Брод Сальму был совсем не по пути, однако он не нашёл в себе сил ответить честно, и благодаря этому вскоре встретился с отцом и матерью Сульги – Ве́рнером и А́ннеке, горняками, добывающими корунд в сердце соседствующего с Рифтом И́стмарка.       Помнится, глаза пожилой четы излучали классическое для нордов подозрение, когда к ним в деревню вдруг заявился альтмер, несущий от дочки сумку, битком набитую письмами. Винить их в этом Сальм не собирался, не говоря уж о том, что Вернер и Аннеке сделали всё возможное, чтобы пересилить своё недоверие. На полученную посылку Вернер за ночь написал целую кипу ответов и спросил: не желает ли эльф-курьер доставить их обратно в Камень Шора? «Курьер» был вовсе не против, хоть и выполнил поставленную ему задачу много позднее положенного.       И это было лишь началом. Годы шли, нити всё также плелись или же распутывались, а Сальм продолжал раз за разом возвращаться в Камень Шора, будто стал магнитом, который неистово тянуло к залежам железа в кормящей всю деревню шахте. Он был рад возвращаться туда. Местные жители тоже радовались, никогда не забывая лица эльфийского воина, показавшего морозным паукам, что зимовать им следует где-нибудь ещё, а не в Красном Тумане.       Но Сульга всё же радовалась пуще остальных.       И со временем отрицать родившиеся чувства стало совсем уж бессмысленно. Самое заветное случилось, когда Сальм искал в Камне Шора покоя от начавшей его по-настоящему преследовать славы. Когда он победил Алдуина. Казалось, Сульга была единственной во всём Скайриме душой, кто пустил бы его за порог не по причине того, что он Довакин и только что спас весь мир от катаклизма. Конечно, тогда она тоже спросила его об этом, но когда он подтвердил, не стала восторгаться, а назвала «идиотом, которому захотелось отправиться в Совнгард раньше положенного срока». Потом она заплакала, утонув в его объятиях. А он обнимал её в ответ, смиренно признавая свою вину перед ней. Шутливые оправдания на вроде того, что он – эльф, и, следовательно, Совнгард ему в посмертии не светит, не стоило даже приплетать. Всё было серьёзно.       Именно так Сальм понял, что в тот вечер хочет задать Сульге серьёзный вопрос. И задал. А она ответила коротко и просто: «да».       Скрип двери показался каким-то глухим и отдалённым, а прозвучавший следом женский голос – с трудом узнался. Говорила хозяйка Старого Хролдана:       – Всё в порядке?       Сальм часто заморгал, рывком приходя в себя. Взгляд успел затуманиться, но не дымкой дрёмы и не по причине действия вина, а непосредственно от проплывающих перед внутренним взором ярко-оживших картин прошлого. Пальцы руки сжались в кулак, захлопывая медальон с портретом.       – Да, всё хорошо, – выговорил Сальм, отметив при этом, что в горле у него совсем пересохло, из-за чего ответ получился жутко сиплым. Сглотнув пустоту, он поднял кружку и отпил, но был вынужден резко сморщиться, ибо вино в деревянной таре совсем выдохлось. Следом за этим открытием Сальм заметил, что огонь в очаге почти потух, оставив лишь сияющие золотисто-оранжевыми кромками чёрные головешки. После сопоставления всех фактов воедино, на ум пришла только одна мысль, которую Сальм тут же огласил: – Уже утро, что ли?       – Ну да, – был ответ. – Вы велели разбудить всех за час до рассвета.       – Благодарю. Мы скоро отбудем.       Сальм не был уверен, что Эйдис расслышала его последние слова. Да и неважно. Куда важнее сейчас казалась тупая слабость в голове, знаменующая о бессонной ночи. Неужели он действительно просидел на месте так долго, столь глубоко погрузившись в собственные воспоминания? Вот тебе и раз. «Стареешь», – дотянулась до мозга шутливая мысль, ведь Сальму всё ещё было меньше сорока. Молокосос, как сказали бы несдержанные на язык норды. Особенно те, кто уже успел пожить на этом свете.       Гоня прочь колкую ломоту из затёкших мышц, Сальм принялся неспешно облачаться в успевшие высохнуть кожаный доспех и походный плащ. Мысли постепенно возвращались к истоку, коего придерживались последние дни, но осадок от долгого пребывания в прошлом всё ещё трепыхался где-то на задворках сознания. Сколько же всего успело произойти за эти семь лет! Память накопила едва ли подверженное счёту число событий, каждое из которых являлось по-своему важным, если даже не судьбоносным. Взять, к примеру, хотя бы тот факт, что Сальм пересекался со своей сестрой, ставшей Первым Эмиссаром: сперва, когда помогал Дельфи́не в расследовании деятельности Талмора, ради чего проник на торжественный приём в их посольство; затем – во время переговоров Братьев Бури и командования Имперского Легиона на Высоком Хротгаре, когда Скайрим нуждался во временной свободе от всё ещё бушующей гражданской войны. Конечно, Эленвен его не узнала, но сам факт встречи… будоражил, и это ещё мягко сказано.       А многочисленные подвиги, приведшие Сальма к высокому титулу далеко не в одном скайримском владении…       А десятки вышедших из повиновения Алдуину драконов…       А та история со Стражей Рассвета, Сера́ной и вампирами клана Волкиха́р…       И про сторонне-случайные события, конечно, не стоило забывать. Зачастую подобные дела приводили Сальма на самые искривлённые пути, по итогу уходящие в такие дебри, что их окончание с превеликим трудом укладывался в голове просто как данность.       Разбираясь с очередным из целых десятков ремешком на нагруднике и переходя к следующему, Сальм машинально отметил про себя, что пряжки в его пальцах были серебряными. А он находился в Пределе. Серебро и Предел. Серебро - кровь Предела, как говорили местные. Естественно, мысли сразу потекли в направлении очередной главы прошлого. Надо отметить, не самой приятной. Когда его подставили, обвинили в заговоре и бросили в Шахту Сидна, в Маркарте. И пусть доброе имя Сальма было позже восстановлено, но… цена за это оказалась неприятной. Даже гнусной, если быть честным к себе.       Не сдержавшись, Сальм прервал процесс облачения, распрямился, высоко поднял подбородок и глубоко вдохнул, чтобы простоять без дыхания пару десятков секунд. Ему всё также надлежало оставаться сосредоточенным на поставленной цели, раз он откликнулся на пришедший к нему зов о помощи. Но Маркарт… Слишком много было с ним повязано воспоминаний. И многие из них были именно теми, которые Сальм относил к разряду «вспоминать не стоит».       Он всё равно вспоминал, конечно же. Так же, как по ходу всей минувшей ночи утопал в личном прошлом. Иначе и быть не могло, ведь собственной памяти так просто не прикажешь. И пусть эти воспоминания оставляли внутри неприятный осадок, они уже стали ими, когда-то свершившись наяву. Исправить что-либо было нельзя.       А Сальм хотел исправить. Боги, иногда так хотел! Хотя бы что-то из ошибок, которые допустил. Во всём Скайриме насчитывались единицы душ, знавшие о грешках, пятнавших доброе имя Довакина. Сульга, например. И ещё кое-кто - отдельные, достойные доверия лица.       Но были ли то ошибки? Был ли у него выбор? В событиях, произошедших в Сидне – был. А вот в другом месте… В том прокля́том доме с кроваво-чёрным алтарём. Конечно, можно сказать, что и там выбор присутствовал, но ограничивался он двумя вариантами: умереть или подчиниться. Умирать Сальму тогда не хотелось. Совсем. Прими он неверное решение, и кто знает, как бы тогда поступил с ним Молаг Бал?...       Сальм мотнул головой. Из пучины мыслей этот жест не вывел, но вывел хотя бы из физического оцепенения. Несколько раз моргнув и рефлекторно облизнув пересохшие губы, он затянул последние несколько ремней и сделал нещадное к себе размашистое движение обеими руками по кругу. Скованные лёгким доспехом мышцы протяжно заныли, вопия об усталости, но подчинились. Кажется, всё было готово.       Порог Старого Хролдана практически тонул в тумане, но Сальм сумел-таки разглядеть запряжённую повозку Кибелла, в которой уже расположились два попутчика-норда. И Дар`Радша. Каджит приветливо помахал ему лапой, не забыв пожелать доброго утра. Ответив на жест простыми улыбкой и кивком, Сальм поглядел на представляющие Предел холмы и каменистые взгорья. Маркарта отсюда не разглядеть, но он был уже близко. Несколько часов пути и всё.       Бросив изучать объятые белой дымкой полупустые красоты запада, Сальм опустил взгляд к собственному поясу и бесшумно наполовину извлёк из ножен на поясе один из мечей. Тончайшее эбонитовое лезвие, могущее порезать кожу даже при простом прикосновении, едва заметно переливалось огненными завитками напитывающих его чар. Ещё один клинок дожидался в ножнах за спиной. На пальцах под перчатками покоились зачарованные кольца, а в походной сумке хранились грамотно и аккуратно разложенные припасы, сильнодействующие зелья и… парочка артефактов особого рода.       – Прошлое в прошлом. Живёшь, значит живёшь, а достойно ли – Богам судить, – шёпотом произнёс Сальм и усмехнулся, ведь это были слова Вернера, сказанные тестем в подпитии в тот день, когда Сальм и Сульга явились в Чёрный Брод уже повенчанными милостью Мары. Родительского благословения брака просить не доводилось, и для новоиспечённого тестя, как и для ставшей тёщей Аннеке, такой сюрприз стал… шокирующим.       Позволив клинку скользнуть обратно в ножны, Сальм вновь потянулся рукой к груди, но в этот раз не достал памятный медальон на свет, а просто зажал его в ладони сквозь ворот рубашки. Прошли годы, изменились судьбы, свершились многие события, а Сальму всё также хотелось поскорее вернуться в Камень Шора.       В повозку он забрался улыбающимся, а время, оставшееся до скорого отправления, провёл в раздумьях, но уже не таких мрачных и серых, как прежде. Дела в Маркарте разрешатся, какими бы они ни были, и он вернётся к Сульге. И тогда - покой. Скорее бы.       Когда повозка тронулась, Сальм вновь витал мыслями в прошлом, однако на этот раз думал о былом с определённой долей увеселения. Например, о том, как на приёме в Талморском посольстве ему довелось-таки посчитаться с дражайшей кузиной, кое-что подсыпав в её бокал. Конечно, вряд ли Эленвен страдала так же сильно, как довелось ему, и никакими шрамами не обзавелась. Но весь следующий день точно была вынуждена провести в уборной. О подобном подвиге Довакина барды в тавернах точно не споют.       Сальм не заметил, как и когда именно, но всё же задремал.