Виктория

Я собирала чемодан так, совершающей преступление. Тихо, пока Женя была в ванной, сунула её любимую ночнушку с мелкими цветочками. Она вечно говорит, что она бабская и смешная, но зато спит только в ней спокойно. Платье на пуговицах, купальник, хотя она может и не захотеть в воду, но пусть будет. Я даже прихватила её огромный шарф, которым она укутывается зимой. Пусть лежит в чемодане, как талисман. Своё набросала кое-как: джинсы, футболки, кеды. У меня нет этой привычки паковать красиво, я всё равно всё мну, а потом разглаживаю руками. Билеты в телефоне, бронь гостиницы подтверждена, деньги на карте есть. В голове только один план: выдернуть Женю из этого болота, дать ей хоть два дня тишины. Утром я с самым невинным видом сказала: — Собирайся, поехали на дачу. Я уже сложила вещи в багажник. Женя хмыкнула, взяла сумку и особо не вдавалась в детали. У неё в глазах была эта усталость, которая делает человека глухим к мелочам. Я вела машину и чувствовала, как внутри всё вибрирует. Когда съехала с кольцевой и повернула к аэропорту, Женя приподняла брови: — Э-э, Вика, а мы куда? — На дачу, — сказала я и ухмыльнулась. — Только дача в Сочи. Она откинулась на сиденье, вцепилась в ремень безопасности. — Ты с ума сошла? — спросила она и даже засмеялась нервно. — Да. И ты со мной, — ответила я и припарковалась у терминала. Она не ругалась. Не выскочила из машины. Просто смотрела на меня так, не зная, злиться или благодарить. В самолёте мы сидели рядом. Женя молчала, закрыла глаза и делала вид, что спит. Я тоже молчала, но улавливала, как её плечо иногда касалось моего. И это было лучше любых слов. Когда мы открыли дверь гостиничного номера, оттуда пахнуло хлоркой и свежим постельным бельём. Белые простыни, большое окно на море, чайник в углу и крошечный холодильник. Женя плюхнулась на кровать, не разуваясь, и уставилась в потолок. — Ты ненормальная, — сказала она тихо. — Но, может, это лучшее, что со мной случалось за последнее время. Я села рядом и просто молчала. Слышно было море. Мы почти ничего не говорили, когда шли к набережной. Воздух в Сочи был другой: влажный, солёный, густой. Он лип к коже, путал волосы. Женя молчала, но шагала рядом, иногда задевая меня локтем. Мне хотелось схватить её за руку, но я боялась спугнуть это хрупкое состояние, в котором она наконец позволила себе не держать себя в руках. На набережной было шумно — дети с сахарной ватой, подростки с колонками, парочки, которые, кажется, жили только для того, чтобы целоваться на скамейках. Я смотрела на Женю и думала, что она не вписывается во всё это: слишком собранная, слишком правильная, но сейчас в её походке было что-то расслабленное. — И куда мы идём? — спросила она, чуть щурясь на огни. — Смотри ресторанчик. Ничего пафосного, но уютно, — ответила я. Мы свернули в маленький переулок, где горели жёлтые фонари. За столиками под открытым небом сидели люди, официанты сновали туда-сюда, пахло чесноком и морепродуктами. Я выбрала столик сбоку, под геранью, чтобы не слишком на виду. Женя села напротив, сняла пиджак и выдохнула: — Ну ладно, убедила. Хотя я до сих пор думаю, что ты сумасшедшая. Мы заказали по бокалу красного вина и какое-то ризотто с креветками. И вот в этот момент, когда вино блеснуло в бокале, когда Женя взяла его и чуть улыбнулась, я поняла, что ради этой улыбки я бы купила хоть десять билетов, хоть в любую точку карты. — Спасибо, — вдруг сказала она. — За что? — За то, что вытащила. Я бы сама не решилась. Я отмахнулась, хотя сердце у меня скакало. — Ну вот и прекрасно. Давай просто представим, что у нас отпуск. Два дня и никакой реальности. Мы чокнулись бокалами, и её взгляд задержался на моём чуть дольше обычного.