Covered in profanity.

В воздухе витал аромат выпитого спиртного и чем то неуловимо грешным. Галовианец, опершись о стену, тяжело дышал, крылышки его трепетали от каждого движения. Он уткнулся лицом в чужую шею, сжимая тонкую талию. Спутник его, обычно такой собранный, сейчас был раскрасневшимся, с путающимися мыслями и дрожащими пальцами. — Ты.. ты такой... — Воскресенье шёпотом бормотал что-то невнятное, смешивая ласковые слова с обрывками церковных проповедей. — Блаженны нищие духом... ах, нет... я.. Его лицо пылало, а в глазах стояла мутная влага от хмеля, от переизбытка чувств, от чего-то ещё, что он сам не мог назвать. Анаксагор же, такой расчётливый, сейчас был красен до кончиков ушей, смущённо фыркая на чужой пьяный бред. Рука галовианца обманчиво нежно потянула профессора вниз, заставляя опуститься на колени. Воскресенье тяжело дышал, а пальцы Анаксагора уже расстёгивали его брюки, торопливые и неуверенные. — Ты.. уверен? — Анаксагор пробормотал, голос его был тихим. Спутник только закинул голову назад, обнажая шею, и прошептал что-то невнятное.. молитву или имя, смешанное с хмельным стоном. Мгновение и его пальцы скользнули под пояс, освобождая уже напряжённую плоть. Он на мгновение замер, будто оценивая, что делает, но пьяный туман в голове и горячий, прерывистый вздох сверху перевесили все сомнения. Первое прикосновение губами заставило Воскресенье вздрогнуть. Оно было осторожным, почти нерешительным. Анаксагор явно не имел опыта в этом, но старался, втягиваясь в процесс с той же дотошностью, с какой обучал учеников. Его язык скользнул по головке, медленно, экспериментально, и галовианец резко вдохнул, пальцы вцепившись в его волосы. — Да... так... Губы обхватили его плотнее, и профессор начал двигаться, неумело, но старательно. Слюна стекала по стволу, смешиваясь с каплями уже выступившей влаги, и он, кажется, даже поперхнулся, но не остановился и только глубже втянул в себя, заставив юношу выгнуться. Тот хрипло застонал, его крылья расправились, ударив по стене, а пальцы судорожно сжались в волосах Анаксагора. — Я... я не... Его голос дрожал, срывался на хрип, а слова превращались в бессвязный поток. То ли молитвы, то ли непристойности с нежностью, то ли что-то среднее. — Ты... ты такой.. хороший... Анаксагор причмокнул, отстранился на секунду, чтобы перевести дух, и тут же вернулся, уже увереннее. Его пальцы сжали основание, ладонь двигалась в такт губам, и Воскресенье закатил глаза, дыхание стало прерывистым, живот напрягся. Он запрокинул голову, цепляясь пальцами за стену, бормоча что-то о грехе и искуплении. Анаксагор старался, но каждый стон, каждый вздох.. всё это заставляло его гореть от стыда.  — Я.. я сейчас... Он кончил с тихим, сдавленным стоном, его тело дёрнулось, а крылья беспомощно затрепетали. Анаксагор резко отпрянул, кашлянул, но большую часть всё же проглотил.. не без гримасы, правда. Воскресенье всхлипнул, его колени подкосились, и он плавно спустился вниз, осев на пол рядом с профессором. Тот замер, затем, после секундного колебания, потянулся к его крыльям. К мягким перьям у самого основания, где кожа была особенно нежной.  Воскресенье зажмурился, дрожь пробежала по спине. Он ловил каждое прикосновение, как будто это последнее, что удерживало его в этом мире.  Потом, внезапно, его руки потянулись к Анаксагору, пальцы вцепились в плечи, и он притянул его к себе, сливаясь в смазанном, влажном поцелуе. Анаксагор ахнул в его губы, но не сопротивлялся. Лишь стонал тихо, глухо, позволяя тому вести себя, пока разум не начал медленно возвращаться. И тогда он отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони, смущённо отводя взгляд.  — Это было... неразумно и не гигиенично, — пробормотал он, но голос звучал хрипло, и в нём не было ни капли убедительности.  Воскресенье слабо рассмеялся, потом потянулся к нему, нежно обнимая и гладя по голове. Он фыркнул, обмякший, довольный, и прислонился к чужому плечу.  — О, Боже.. такой брезгливый... — И вообще, ты невменяем. Галовианец мягко улыбнулся, с опозданием замечая свои влажные от слëз щеки.