А потом пришел шторм

Девушка вышла из автобуса и сразу же зажмурилась, пытаясь спрятаться от палящего летнего солнца. На вокзале почти не было людей, и уже это давало понять, что никто не хочет возвращаться в это захолустье. Лишь студенты, да и те нехотя тащились по асфальту, гремя чемоданами. Диктор на фоне вяло что-то бубнила, отчаянно отрабатывая свою небольшую зарплату. Она будто знала, что ее никто не слушает, кроме нее самой и пары голубей. А девушка в это время взглядом искала мужчину, которого последний раз видела семь лет назад, — своего отца. — Лив! — позади нее послышался голос, забытый, но все еще знакомый. Машинально обернувшись, Лив наконец его увидела. Он стоял в мятой рубашке с коротким рукавом, в брюках, купленных еще на свадьбу, и со скромным букетом ромашек в руках. Мужчина неловко махнул рукой, будто извиняясь за весь этот абсурд. Он подошел ближе, стараясь не спугнуть ее, словно дикого котенка. На его лице Лив разглядела морщины, которых раньше либо не замечала, либо просто не запомнила. — Привет, пап, — она поджала губы в попытке изобразить улыбку и качнула головой. Как вообще разговаривают с родителями, которых не видел столько лет? Лив понятия не имела. Да и не хотела понимать. — Давно не виделись... — Да-а-а-а, — отец потер ладошкой полуседую щетину на лице. — Нормально доехала? — Ну-у-у, — протянула она, изображая задумчивый вид и прокручивая в голове всю дорогу, которая привела ее в эту дыру. — На самолете долетела прекрасно, а вот проблемы возникли, когда я пыталась найти, как сесть на этот автобус. — Главное, что добралась, — сказал он, явно изображая отцовскую заботу. И выглядело это все крайне глупо. — Давай мне сумку и садись в машину. Ты не голодная? — Съела в аэропорту пару сэндвичей, — махнула рукой Лив и протянула отцу дорожную сумку, заботливо собранную матерью, которая резко вспомнила, что у ее дочери есть отец. Они молча шли до его серого «Форда». Отец шаркал кроссовками по асфальту, а чемодан Лив гремел колесами, заглушая любой шум. Им обоим было неловко встретиться спустя годы почти полного отсутствия общения. Они, конечно, поздравляли друг друга с праздниками; но Лив приходилось делать это чаще из-за Дня отца, а восьмое марта ее отец всегда игнорировал. И непонятно: намеренно или нет. Иногда он «заказывал» ей подарки через мать — обычно это были плюшевые медведи или дежурные подростковые романы. Лив их не читала не из принципа или обиды, а просто потому что не любила читать. «Наверное, он должен это знать?» — частенько проносилось у нее в голове, когда она снимала бумажную подарочную упаковку с очередной книжки про любовь. Мужчина открыл багажник ключом и закинул туда чемодан, прямо на гору автомобильного хлама. Затем, еле перебирая ногами по старому асфальту, он подошел к пассажирской двери и приоткрыл ее, пытаясь быть джентльменом. Лив тихо усмехнулась и прошла за ним, с трудом влезая в машину, которая насквозь провоняла пылью и морем. После того как она села, отец неловко положил букет ей на колени и с громким хлопком закрыл дверь. Иначе дверь бы просто не захлопнулась. — Тут ничего не поменялось, — наконец произнесла она, пытаясь завязать диалог из вежливости. «О чем вообще говорить с человеком, который тебя совсем не знает? Об учебе? О личной жизни? О планах на будущее?» — мысли метались в ее голове. — Поменялось, — отец неловко хмыкнул, чуть не закашлявшись. — Стало хуже. — Как вариант, — Лив пожала плечами, и на губах непроизвольно выступила улыбка. — Ты работаешь все там же? — Да, — он виновато опустил взгляд, вставил ключ в зажигание и провернул его. Машина прокашлялась, но все-таки завелась. — Ну, в путь... Лив промолчала, отвернувшись к окну. Машина с режущим уши скрипом осторожно выехала с парковки вокзала. Ее взору открылись измученные желто-серые пейзажи Ребелио, сильно изменившиеся за последние семь лет. Краска на домах облупилась, словно сама хотела сбежать из этой дыры, а асфальт покрылся мелкими выбоинами, как от ветрянки. Редкие прохожие и бездомные собаки, гоняющие кошек, вносили хоть какое-то движение в пожухлые улицы. Но даже они казались частью застывшей во времени фотографии. По коже Лив пробежали мурашки: то ли от воспоминаний, то ли от нежелания здесь находиться. Но что-то внутри определенно согревалось при виде этого захолустного городка. Она не хотела сюда возвращаться, это мама настояла. «Ну же, Лив, он же твой отец!» — причитала она, пока Лив собирала чемодан, ворча, что лучше проведет лето в Митрасе. Ей было все равно на отца и на отношения дочери с ним, и они обе это прекрасно понимали. Но брать с собой в отпуск свою дочь, когда на твоем горизонте нарисовался молодой любовник, наверное, не самое лучшее решение. — Ну, вот, — из воспоминаний Лив вернул хриплый голос отца. Он затормозил возле дома, который когда-то был и ее тоже. — Ты выходи, я сейчас вещи с багажника заберу и пойдем. С огромным трудом открыв дверь, Лив вылезла из машины, отряхиваясь от вековой пыли, которая насквозь пропитала сидение. Подняв голову, она наконец увидела маленькое двухэтажное здание, хранящее в себе память о детстве, которое теперь казалось чужим. Когда-то белый фасад покрылся желтой пылью, словно муха в янтаре. Козырек над крыльцом частично был съеден коррозией, а само крыльцо поросло травой. Было ясно, что отец позволил дому стареть, пустив все на самотек. Казалось, дом давно устал ждать перемен и просто сдался. Больше не было цветочных клумб, посаженных матерью, а по утрам вряд ли кто-то стрижет газон. Остался лишь стареющий отец в таком же стареющем городе. — Ну, проходи, — мужчина с громким шлепком захлопнул багажник и подошел к Лив. Он немного порылся в кармане и достал связку ключей, которые звенели, словно цепи на призраке. — Надеюсь, замок не заело, — пробормотал он, вставляя ключ. Стоило двери приоткрыться, как в нос Лив ударил душный воздух, перемешанный с ароматом затхлости, старых газет и чего-то неуловимо родного. Словно кто-то нашел старый альбом с детскими фотографиями на чердаке. — Я постарался убраться, но не уверен, что достаточно чисто, — неуверенно пробормотал папа, пропуская дочь вперед. Сделав шаг, Лив вошла в дом. Каждый скрип половиц под ее ногами отозвался эхом в груди. Все выглядело куда меньше, чем она запомнила. Потускневшие обои, облезлые рамки с фотографиями на стенах, где они все еще были семьей. Но ей казалось, это было в другой жизни. — На втором этаже комнату тебе подготовил, — голос отца прозвучал так, будто он сам в это не верил. Лив кивнула, не глядя на него. Отец поправил сумку на плече и начал подниматься по лестнице, которая заскулила под каждым его шагом. Более неуверенно, чем обычно, Лив положила руку на когда-то белые перила и пошла за ним. На втором этаже пахло пылью и прошлым. Воздух стоял, как в музее. А на полу лежали, оставленные, кажется, еще матерью Лив, следы присутствия. — Я сплю в гостиной, — оправдался он, будто прочитав ее мысли. — Там удобно. Телевизор есть. — Ни в чем себе не отказываешь? — усмехнулась она, все еще не глядя на него. Отец остановился возле бежевой двери, у самой дальней комнаты. Он глубоко выдохнул и открыл ее. Из окна открывался вид на море. Рыжий свет в помещении создавал ощущение уюта, покрывая старую кровать, словно одеяло. Рядом стояла тумбочка, которая под слоем закатного солнца чуть ли не светилась. За ней — книжный шкаф, чьи полки явно забиты детскими книгами Лив. Отец, судя по всему, так и не нашел в себе силы их выбросить. В другом углу стоял шкаф для одежды, а напротив него — компьютерный стол. — Маленькая, конечно, — пробубнил он, словно оправдываясь за небольшую и полупустую комнату. — Ты можешь... не знаю... плакаты повесить? — Думаю, разберусь, — она кивнула, поджав губы. — Спасибо тебе. Им двоим было неловко находиться здесь, и это ощущение сделало воздух еще более спертым. — Ну, — отец поставил чемодан на пол и скинул дорожную сумку с плеча. — Я пойду сделаю чай. Тебе мятный? — Ты запомнил? — внутри Лив слабо затлел уголек, и этого небольшого тепла хватило, чтобы заставить ее впервые за день искренне улыбнуться. Отец ничего не ответил. Слабо кивнул и вышел из комнаты, оставив ее одну. Ей не хотелось разбирать вещи — слишком уставшей с дороги она себя чувствовала. Лив, глубоко вздохнув, подошла к кровати и опустилась на матрас, который вяло пружинил под весом ее тела. «Ох, чертовы три месяца», — подумала она, разглядывая потолок и пытаясь придумать, чем тут вообще можно заниматься, кроме как спиваться на лавочке у порта. Ей было радостно, что мама увезла ее отсюда в возрасте одиннадцати лет. Благодаря этому она смогла отучиться в хорошей школе и трезво оценить свои жизненные возможности, которые не весело под замком этого чулана под названием Рибелио. Какое-то время она лежала, глядя в потолок. Он казался ниже, чем в детстве, словно опустился за эти годы. В голове царила пустота. Мысли словно вымыло соленым морским ветром, и только глухое эхо дороги, да чувство одиночества отзывались под черепом. Лив прикрыла глаза, но не заснула. Этот дом отучил ее спать спокойно еще много лет назад. Стоило закрыть глаза, как в ушах тут же возникали голоса из прошлого, шаги, крики. И обида, тягучая, как смола, насквозь пропитала это место. Она медленно поднялась с кровати и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Эта комната — теперь ее личное убежище на эти несчастные несколько месяцев. Лестница под ее весом гнусаво заскрипела, будто пыталась выгнать. Весь дом явно не хотел ее видеть, умоляя вернуться в Митрас и не тревожить его хрупкий покой. С кухни пахло маслом и мазутом, впрочем, как и во всем доме. К этому запаху, наверное, можно было привыкнуть со временем и самим им пропитаться. Отец стоял на кухне возле плиты и пялился в кружку, ожидая, пока заварится чай. Аромат мяты донесся до носа Лив, ударив терпким холодком прямо в нос. Чуть поодаль стоял старый стол с облезшей по краям краской, обнажая потемневшее дерево. В углу спрятался маленький холодильник, обвешанный магнитами, а под ними — какие-то записки и фотографии. Лив прошла и села на стул напротив холодильника, вглядываясь в поляроидный снимок. Фотография была размытой, выгоревшей на солнце, а под ней — подпись, выведенная корявым детским почерком: «Лив и Эрен». Ее сердце слабо полыхнуло, отдаваясь в груди легкой болью. — Ты решил ее не выбрасывать? — на ее губах дрогнула легкая ухмылка, но взгляд не отпускал голубоглазого темноволосого мальчишку, смотрящего прямо в камеру. — Ну, — отец прокашлялся, слегка запинаясь. — Это же твой друг. — Был. Семь лет назад, — уточнила она, потянувшись к фотографии. — Он долго спрашивал, как у тебя дела, — в словах отца промелькнула нотка грусти. Но он сам же себя перебил, громко закрыв кухонный шкафчик. — Потом смирился, что не приедешь. В ее груди что-то защемило. Она не скучала, а просто было странно осознавать, что кто-то ждал. — Он здесь? — Все здесь, никто не уехал. Микаса в баре Галлиардов работает, Армин в школьной библиотеке, Эрен со мной в порту, — монолог отца звучал, как утренняя сводка новостей по радио, которую уже никто не слушает. Внутри Лив что-то сжалось. Наверное, из-за сожаления. Ее вывезли отсюда, и последние годы она прожила в комфорте, имея четкие планы на будущее, потому что знала, что оно у нее есть. А в этой дыре существует только прошлое. Она так долго их не вспоминала, наверное, потому что мама сказала, что стоит оставить это позади и впереди найдется много хороших друзей, а про этих она забудет уже через год. И как бы грустно ей не было это признавать — мама оказалась права. Отец поставил две кружки на стол, протянув одну из них Лив. Она неловко кивнула головой и слабо улыбнулась. Отец сделал то же самое, но сразу же отвернул голову к окну. — Мне надо в порт, — сказал он, делая хлюпающий глоток. — Но я могу взять отгул, если ты хочешь. — Нет, — по инерции ответила она, без нотки стыда в голосе. — Мне все равно нужно кое-что купить. Я пройдусь. Магазин Кирштейнов еще стоит? — Да, — еще один громкий глоток. — Помнишь, как туда идти или тебя проводить? — Помню, — Лив кивнула головой, отрезая любую возможность на лишнее семейное времяпрепровождение. — Жан тоже тут? — Да. Я же говорю, все остались. Только ты уехала. «Звучит так себе», — нахмурилась она, как только эта мысль пронеслась в голове. — Знаешь... — отец приподнял голову, и Лив заметила в уголках его глаз намек на слезы. — Они первое время каждый вечер приходили. Сидели на заборе и ждали, пока загорится свет в твоей комнате. Лив молчала. — Потом перестали, — отец громко выдохнув, прикусил внутреннюю сторону щеки. Левая сторона его щеки едва заметно задергалась, но он быстро щелкнул челюстью, прекращая это. — Ну, логично, — она сглотнула. — Люди взрослеют. — Некоторые просто учатся не ждать, — сказал он и сделал последний глубокий глоток, с громким звоном поставив кружку на стол. — Это другое. Отец выпрямился, разглаживая ладонями складки на брюках. — Мне пора, — он бросил взгляд на часы, будто ища оправдание. — Если что, еда в холодильнике. Вернусь поздно, скорее всего. Он постоял в дверях, словно чего-то ждал: прощания или благодарности. Но ничего не дождался. Лив осталась одна. Дверь тихо захлопнулась, и тишина, словно волна, медленно окутала весь дом. Никаких шагов, голосов, даже чайник умолк. Остались только стены, пропитанные родительскими ссорами и детскими страхами. Она стояла посреди кухни, окруженная запахами прошлого, а дом будто вновь выдохнул, как старик, которому надоело притворяться гостеприимным. Все здесь было ей до боли знакомо, и от этого становилось только страшнее. Одиночество... Оно не кричит. Оно смотрит, молча садится рядом, кладет руки тебе на плечи и жмет... жмет... жмет, пока не начинаешь задыхаться. Лив прошла в коридор. Скрип половиц под ногами звучал слишком громко, словно кто-то сидел под полом, подслушивая ее шаги. На лестничной площадке сидела тень, похожая на детский страх. Кажется, даже воздух дрожит — стоячий, пыльный, как в музее, где все слишком ценное и старое, чтобы к этому прикасаться. Поспешно накинув кофту, она выбежала из дома, схватив с крючка ключ. Три крючка. Три ключа. До сих пор. На улице ей наконец удалось выдохнуть по-настоящему. Уставший Ребелио глядел на нее своими выцветшими стенами и кривыми балконами, которые хранили в себе память каждой из семей, оставшихся здесь. Она волочила ноги по тротуару, выложенному давно, но все еще держащему форму. Где-то вдали ревел мотор грузовика, нарушая мертвую тишину. Пахло солью, бензином, старым хлебом и летом. Мимо проехал велосипедист с рюкзаком, задержав свой взгляд на ней чуть дольше обычного. Здесь все знают, кто вернулся и почему, но делают вид, что их это не волнует. Где-то вдали виднелись краны и ржавые борта кораблей. Порт был спиной города. Он его кормит, и именно на нем держится вся жизнь. Лив свернула с улицы, пройдя мимо заправки, где когда-то покупала мороженое. Затем — мимо маленького бара, от которого вечно несло пивом. Все это казалось ей сном, как и отдаленное чувство, что она здесь временно. Вскоре Лив вышла на центральную, если так можно назвать, улицу, где стоял магазин Кирштейнов. На нем не было вывески, лишь старые, выцветшие объявления на стенах. Дверь была железной, с облезлой зеленой краской, а над ней висел старый колокольчик, который, как ей помнилось, звенит при каждом посетителе. Она тяжело вздохнула и толкнула дверь. В нос ей сразу же ударила затхлая смесь ароматов: пыль, картон, немного рыбы и старых воспоминаний. Лив замерла на входе, чувствуя, будто вступила в параллельную вселенную, где время остановилось, а все вокруг снято на VHS. На прилавке стояли консервы с ободранными этикетками. Лампа мигала, а на стене висело пожелтевшее фото деревянной лодки. На снимке — парнишка в забавной кепке смеется в камеру, обнажая отсутствие двух передних зубов. Он держит весло, которое в два раза больше его самого. Жан. — Лив? — за ее спиной раздался уже давно незнакомый голос. — Привет, — Лив обернулась, с трудом скрывая растерянность, не зная, куда деть руки. Мальчишка с фотографии исчез. Вместо него стоял широкоплечий высокий парень с острыми чертами лица и уставшим взглядом. — Ну, здравствуй, — он стоял в дверях подсобки, облокотившись на косяк. — Ты не изменилась, — Жан прошел мимо, открыл кассу, щелкнул кнопками, проверяя, работает ли. В его голосе не было улыбки, только констатация. — А ты... да, — это прозвучало не как комплимент, а как упрек, но даже натянутая улыбка, нужная, чтобы сгладить ситуацию, получилась кривой, почти незаметной. — Да уж, — Жан чуть криво улыбнулся. — Мы ждали тебя в школе после каникул, а потом твой отец сказал, что ты больше не приедешь. Почему сейчас вернулась? — Каникулы, — Лив неловко пожала плечами. Желания вести подобный диалог у нее точно не было. — Уже думаешь, как бы уехать обратно? — Жан наклонил голову, прожигая ее взглядом. — Возможно, — тон стал неожиданно резким даже для нее, и это заставило Жана тихо усмехнуться. — Можешь зайти в бар на пляже. Микаса будет рада тебя видеть. Она замешкалась, но все-таки натянула улыбку: — Подумаю над этим. — Ну, если что, ты знаешь, как нас найти, — он кивнул в сторону улицы. — Что тебе? Лив назвала наугад первые попавшиеся сигареты просто чтобы завершить этот разговор, но, уходя, еще раз бросила взгляд на фотографию. Маленький Жан улыбался оттуда так, как уже не умел вживую. Наконец она вышла из магазина, полная решимости направиться домой. Просто вернуться, закрыть за собой двери, запереться на все замки и забыть этот разговор. Провести каникулы в четырех стенах, как в чулане. Но чем дальше она шла, тем сильнее понимала, что не хочет туда возвращаться. В доме было слишком тихо и слишком пусто, и в этой тишине громко звучали прошлые годы. Лив свернула к набережной. Дорога шла вдоль моря, и вечерний плотный соленый воздух отдавался во рту чем-то металлическим, словно он хранил вкус ржавчины. Вдоль горизонта темнели силуэты кораблей. Некоторые из них еще старались держаться прямо, но большинство стояло с легким креном, как старики с больной спиной. По их бортам стекали проржавевшие кровоподтеки, протягиваясь вниз, к самой линии воды. Она шла медленно, и каждый шаг отдавался глухим эхом в пустой улице. Слева — ободранные дома с опадающей штукатуркой. Справа — бесконечное, равнодушное ко всем море. Впереди маячила проходная в порт — низкий, опустившийся домик с облупленными дверями и грязными окнами. Он выглядел почти как игрушечный. За столом, прямо у входа, сидел мужчина в форме, закинув ноги на край стола и прикрыв лицо кепкой. Локоть соскользнул с подлокотника, и он дышал медленно, размеренно. Было видно, что он привык к скучным ночным сменам. Лив подошла ближе и постучала костяшками пальцев по деревянной раме. Аккуратно, но даже этого хватило, чтоб он дернулся так, будто его окатили холодной водой. Кепка чуть съехала, обнажив красные, усталые глаза, которые какое-то время щурились на нее в полудреме. — Чего? — пробурчал он хрипло, но, узнав ее, махнул рукой, словно у нее и так было право пройти. Даже не стал вставать. Лив пошла по широкой полосе асфальта, на котором виднелись глубокие черные шрамы, оставленные грузовиками. По бокам высились контейнеры: одни были аккуратно сложены, как гигантская ржавая стена, а другие — перекошены, с вмятинами, облезлой краской и стертыми временем номерами. От них тянуло горячим железом, а воздух поблизости начинал плыть. Между контейнерами мелькали фигуры людей. Один тащил бухту троса на плече, другой, с зажатой в зубах сигаретой, что-то кричал, но его голос терялся в гуле. Чуть дальше, ближе к воде, кто-то отчетливо выругался — так громко и с таким надрывом, что даже чайки поднялись в воздух. Наконец она вышла на площадку, где стояли пароходы. Их темные борта возвышались над ней, как стены крепости, а с трапов свисали мокрые и тяжелые канаты. Металлические лестницы звенели под чьими-то шагами, а вода в корабельных доках была густого, практически черного цвета, лениво колыхаясь и отражая яркие вспышки прожекторов. Шум здесь был не просто громким, а многослойным: далекие гудки, лязг металла, приглушенные удары по корпусам и смех. Эта какофония жила своей жизнью, отдаваясь пульсом в ушах. Она шла дальше, мимо башенных кранов, ржавые зубья которых впивались в низкое небо. И чем глубже заходила, тем больше казалось, что город где-то далеко позади, а здесь — отдельная страна из стали, соли и бесконечной работы. Между грузовых кранов, в желтом свете фонаря, показалась знакомая фигура. Отец стоял над большим деревянным ящиком с инструментами. Его рабочая форма была вся в черных пятнах масла и мазута, а из заднего кармана торчали перчатки. Он копался в металлическом хламе, издавая раздраженную ругань, видимо, не находя то, что нужно. Лив остановилась в паре шагов, но он заметил ее почти сразу, будто почувствовал. Выпрямился, вытер руку о тряпку, но так и не сделал ни шага навстречу. — Ты чего тут? — голос глухой, усталый. — Вышла прогуляться, — стараясь звучать нейтрально, тихо ответила Лив. Он кивнул, бросил взгляд куда-то мимо нее, словно проверяя, нет ли за ее спиной кого-то еще. — Помнишь, как мы в твоем детстве любили сюда ходить? — произнес он тихо, почти без интонации. — Ты вечно спрашивала, куда эти корабли уходят. — Помню, — коротко ответила она. И добавила, уже глядя в темную глубину воды: — Тогда мне казалось, что они уходят в другое время, а не только в другое место. Отец чуть усмехнулся, но взгляд его остался прежним: отстраненным, как у человека, у которого в голове еще тысяча незавершенных дел. Он снова потянулся к ящику, поднял тяжелый ключ и проверил его вес в руке. — Ну, иди, — сказал он, даже не глядя. — Я тут еще надолго. — Ладно, — кивнула Лив, хотя, кажется, он этого не заметил. Попрощались они так же сухо, как и начали разговор. Лив пошла дальше, чувствуя за спиной ровный стук его инструментов. Еще немного побродила по порту, просто чтобы оттянуть момент возвращения домой. Здесь время текло иначе: глухие удары, скрежет, редкие голоса. Все это казалось ей одним бесконечным шумом, который жил здесь задолго до ее рождения и будет еще долго после нее. Ветер приносил запахи — соленый, тяжелый, смешанный с гарью дизеля. Справа, в глубине кто-то орал, словно пытался перекричать шторм, хоть штормом тут и не пахло. А слева переговаривались двое грузчиков, которые бурно что-то обсуждали. Один из них сплюнул на асфальт и бросил на Лив короткий взгляд — без особого интереса, скорее по привычке. Она тащилась медленно, скользя взглядом по этому хаосу, ловя ощущение, что здесь все было живым и одновременно мертвым. Корабли стояли у причалов, огромные и неподвижные, но внутри, в свете иллюминатора, кто-то двигался. На палубе одного из них, в тени, стоял человек и смотрел в сторону моря. Лив замерла на секунду, пытаясь разглядеть его, но он не шевелился. Просто стоял, как часть корабельной конструкции. Вдруг где-то совсем близко раздался оглушительный гудок. Лив вздрогнула, отшатнулась и чуть не споткнулась о канат, валявшийся на земле. Сердце заколотилось, в ушах зазвенело. Она обернулась, но ничего не увидела — просто гудок, который, кажется, прозвучал в ее голове. Ветер с моря хлестал по лицу, заставляя ее спрятать шею вглубь кофты, а сумерки уже укутали порт в свои темные объятия. Идя вдоль узкой тропинки, она огибала причал, где покачивались стальные корпуса кораблей. Порт был маленьким, но даже в этой рабочей суматохе чувствовалась своя особая грусть, заставляющая небо застыть, а вместе с ним и ее надежды. Она не знала, куда идет. В голове мелькали мысли о доме, который с каждым шагом становился чужим, но сердце подсказывало не спешить туда. Еще немного, хотя бы пару минут здесь, лишь бы хоть ненадолго ощутить подобие жизни. Внезапно из-за угла контейнера вынырнул голос: — Эй! Голос прозвучал так близко, что Лив встала как вкопанная. Он ударил по памяти своей интонацией, в которой ощущалось что-то знакомое. Она резко обернулась, и перед ней стоял он. Эрен. Он выглядел иначе, чем в ее воспоминаниях. Волосы, измазанные в масле, были спутаны, а кожа на руках покрыта черными следами тяжелой работы. А глаза… Глаза, которые раньше сверкали детским огнем, теперь казались уставшими и чуть потухшими. Он узнал ее сразу, и на его лице заискрилось неожиданное удивление, смешанное с чем-то похожим на осторожную радость. — Лив, это ты? — спросил он, слегка приподнимая бровь. Она попыталась улыбнуться, но получилась скорее слабая тень улыбки. — Привет, Эрен. Он вытер руки о грязную тряпку, что болталась у него на поясе, и медленно выпрямился. — Я думал, ты больше не вернешься. — Приехала на каникулы, — пожала плечами Лив, стараясь не показывать, как сильно ей не хочется быть здесь. — Понял, — Эрен кивнул, поглядывая на ее руки, спрятанные в карманы. — И как тебе тут? — Думаю, это уже не мой дом, — ответила она, пытаясь скрыть холодок в груди. — Он ничей, — усмехнулся Эрен, выбрасывая тряпку на причал. — Тут все такие. Вокруг них сгустилась вязкая, пробирающая до нитки тишина. Свет фонаря едва касался их лиц, а вокруг гудели редкие машины и шумело море. — Ты давно здесь? — Лив обвела глазами порт и наконец выпалила, нарушая тишину. — Уже год, никуда не уехал. — Почему? — Наверное, тут моя жизнь, — он пожал плечами, а во взгляде мелькнула горькая усталость. — Другой не знаю. Она посмотрела на человека, который когда-то был частью ее прошлого, а теперь казался таким далеким и чужим. — Не хочешь зайти в бар на пляже? — предложил он, слегка улыбаясь. — Микаса сегодня там. Она была бы рада тебя видеть. Лив замялась, внутренне сопротивляясь, но это приглашение явно зажгло что-то у нее внутри. — Подумаю, — тихо ответила она. Он снова посмотрел на море, и в этот момент ей показалось, что все вокруг — этот порт, ночь и их истории — слились в одну единую тень. — Если захочешь, — сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Я буду там. Приходи. Она осталась стоять, глядя на его уходящую фигуру, пока та не растворилась в тумане, оставив после себя след холода и молчания.