Кто такой Гви-Ма?

Год назад. Воздух в крохотной гримерке был густым, как смог после пожара, пропитанным потом, остатками сценического грима и электрическим напряжением, готовым разрядиться. Дверь с грохотом распахнулась, впуская Руми. Ее лицо, обычно безупречное, сейчас было искажено гневом, а в руках она сжимала пачку писем – его писем. С размаху швырнула их на заваленный косметикой и бутылками воды стол. Бумаги рассыпались веером, как мертвые листья. — Юна, ты СЕРЬЕЗНО?!– ее голос, обычно контролируемый, сейчас вибрировал от бешенства. Она уставилась на меня, ее взгляд прожигал насквозь. – Мы потратили больше ГОДА! Года, Юна!Чтобы выстроить этот прочный, нерушимый ханмун по всему городу! Стены, которые защищают нас, людей, от них! А ты... ты хочешь взять кувалду и разрушить все это? Ради чего? Ради этих... – она презрительно ткнула пальцем в разлетевшиеся письма, – любовных посланий из бездны?! Я вжалась в спинку кресла, чувствуя, как каждая ее фраза – удар. Но внутри горел огонь убежденности. — Но мы не обязаны защищаться от демонов, Руми!– вырвалось у меня, голос дрожал, но был тверд. – Они... они такие же люди! Просто у них... у них по вынужденной нужде забрали души! Это не их выбор! Они страдают! Из угла, где она нервно теребила серебряный кулон, резко встряла Зои. Ее глаза, обычно спокойные, сейчас метали молнии. — Вынужденной нужде?!– ее голос превратился в визгливый крик. – То есть ты предлагаешь освободить этих... этих тварей? Чтобы они свободно рыскали по городу, вселяли страх и панику? Чтобы Гви-Ма, этот Пожиратель Теней, поглотил еще больше душ?! Ты понимаешь, что несешь? Я вскочила. Не могла больше сидеть под этим градом обвинений. — Он не поглощает их, Зои!– закричала я в ответ, отчаянно защищая образ, который жил в моем сердце. – Это маска! Понимаешь? МАСКА! Он... он лечит больных детей! Тех, кого отвергла наша медицина! Он дает им шанс! — Да, конечно!– Руми истерично засмеялась, ее смех был похож на лай. – А люди у нас просто так пропадают? Целые кварталы опустели! Я открыла рот, чтобы возразить, но меня опередила Мира. Она все это время молчала, прислонившись к стойке с костюмами, наблюдая за нами с ледяным, оценивающим взглядом. Теперь она медленно выпрямилась. В ее руке блеснул маленький диктофон. — Ох, милая,– ее голос был тихим, шелковым и оттого в тысячу раз опаснее криков Руми и Зои– Ты просто влюбленная дурочка. Наивная, слепая дурочка.Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. – Он вешает тебе лапшу на уши – сладкую, липкую, отравленную. А ты... ты раскрываешь ротик и кушаешь. И улыбаешься. Это просто... жалко. Жар хлынул мне в лицо. — Я не влюблена в него!– выпалила я, чувствуя, как предательская краска заливает щеки. – Это... это о сострадании! О справедливости! Мира лишь едва заметно усмехнулась. Без слов она подняла диктофон и нажала кнопку. Из маленького динамика полился мой собственный голос, чистый, наполненный чувством, записанный в минуту слабости и вдохновения. Я пела песню, которую сочинила в тайне, песню о невозможном, о том, что жило у меня внутри: "Любовь не выбирает между светом и тьмой, Она летит на зов, не ведая преград. Не спрашивает: "Чей ты? Чей лик пред тобой?" Лишь сердцем узнает единственный свой ад... и рай..." Тишина, воцарившаяся после последней ноты, была громче любого крика. Мои собственные слова, моя самая сокровенная мысль, вывернутая наизнанку и выставленная как улика преступления, повисла в воздухе. Я видела, как Руми побледнела, как Мира сжала кулаки, как презрительная уверенность застыла на лице Зои. В их глазах не было ни капли понимания, только окончательное осуждение. — Вот оно,– прошептала Мира, выключая запись. Звук щелчка был похож на хлопок захлопнувшейся крышки гроба. – Доказательство. Твоего падения. Твоей измены.Не нам. Всем. Всему городу. Я не могла говорить. Ком сдавил горло. Мои ноги подкосились, и я снова опустилась в кресло, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Моя песня, мое чувство – все превратилось в прах и пепел в этой проклятой гримерке под взглядами тех, кого я считала подругами, сестрами по сцене. Это стало точкой невозврата. Мои слова о сострадании были растоптаны, моя попытка объяснить – высмеяна. Моя песня о любви вне границ света и тьмы стала клеймом предателя. В следующие два дня они, без единой лишней минуты на раздумья или попытку понять, холодно и официально заявили о моем "уходе по личным обстоятельствам". Никаких объяснений фанатам. Никаких прощальных слов. Просто – меня больше нет. А спустя месяц их трио – теперь уже безупречное, гармоничное, без трещин и опасных идей – выпустило новый трек. Бойкий, энергичный, полный жизнеутверждающего фальшивого оптимизма. И о Юне, о той, что осмелилась полюбить Тьму и заговорить о демонах как о людях, все благополучно забыли. Стерли. Как стирают неугодную надпись со стены. Я сидела одна в своей новой, пустой и безликой квартирке, глядя на экран с клипом бывшей группы. Их улыбки были такими яркими, такими ненастоящими. И тогда, глядя на их триумф, построенный на моем изгнании, я почувствовала не боль, а холод. Ледяной, пронизывающий холод решения. "Что ж..."– прошептала я в тишину, и уголки губ сами собой дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. – "Если вы считаете меня отрицательным персонажем... Если вам так нужен злодей в вашей сказке о свете..." Взгляд упал на одно из тех самых писем, чудом сохранившееся, лежащее поверх стопки нотов. Знакомый почерк, слова, полные тайны и обещаний чего-то большего, чем этот лицемерный "свет". "Так почему бы... не подыграть?"– мысль оформилась четко, как нотный стан. – "Вам... и ему. Моему... любимому." Холод внутри сменился странным, темным ожиданием. Раз уж они нарисовали меня монстром, почему бы не стать им по-настоящему? Игра только начиналась. И на этот раз правила диктовала бы я.