Кто такой Гви-Ма?

Сумерки опускались на город, как пепел после пожара. Тени, растягиваясь по асфальту, становились длиннее любой правды, которую я осмеливалась себе признать. Именно в этот переходный час, когда реальность теряла четкие границы, являлся он. Гви-Ма. Нашим убежищем стала плоская крыша заброшенной студии звукозаписи — того самого места, где легендарные Huntrix записали свой первый, взорвавший чарты хит. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в облупившихся вентиляционных трубах и далеким гулом мегаполиса. Бетон под ногами был холодным и шершавым, а в воздухе витали призраки былых мелодий и громких успехов. В первую нашу встречу, когда его фигура материализовалась из сгущающихся теней, я не смогла сдержать вопрос, сжигавший меня изнутри. Он предстал в облике молодого мужчины — обычного, казалось бы, человека. — Зачем ты показываешься мне таким? — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, разрезая тишину крыши. Я указала на его вполне человеческие руки, лицо, на аккуратную, хоть и слегка помятую рубашку. Он улыбнулся, легкая, почти застенчивая улыбка, которая казалась невероятно неуместной в контексте всего происходящего. Поправил воротник, словно готовился к важной встрече. — Потому что ты не кричишь, — его голос был низким, бархатистым, лишенным привычной для демонов скрежещущей нотки. — Остальные... они видят монстра. Даже если я приму форму младенца или старика, их страх, их ненависть искажают реальность. Им видится лишь ужас. А твой голос... — он сделал паузу, его странные глаза задержались на моем лице, — он единственный, что не обжигает. Не режет, как стекло. Он... спокойный. И тогда он начал рассказ. Историю не просто о себе, а о самой сути происхождения существ вроде него и тех, кто на них охотится. Историю о фундаментальной сделке, о цене, заплаченной за жизнь, о рождении демонов и охотниц. — Еще с самого детства, — начал он, и в его голосе появилась глубокая, древняя усталость, — я знал. Знание это было вплетено в саму мою суть, как клеймо. Моя старшая сестра... она умирала. Болезнь пожирала ее изнутри, не оставляя надежды. И тогда моя мать... — он замолчал на мгновение, его взгляд стал отрешенным, устремленным в прошлое, — мать решилась. На сделку с самым высшим злом. Родился я. И назвали меня Гви-Ма. «Зло». Я был отдан дьяволу при рождении. И чудо случилось — сестра моя выздоровела. Цена была ясна с первого вздоха. Он рассказывал о веках службы. О том, как забирался в извилины человеческих умов, находил там трещины, самые темные уголки отчаяния, страха, ненависти, и давил. Соблазнял. Заключал сделки, собирая души — валюту ада. Но что-то щелкнуло внутри него, в этом существе, созданном для зла. — Потом понял, что это... жестоко. Бессмысленно жестоко. — Он сжал кулаки, и впервые я заметила, как вокруг них воздух слегка дрожал, как от жары. — Начал забирать только души жестоких. Тиранов, убийц, тех, кто сам сеял страдание. А потом... — он горько усмехнулся, — потом научился странному. Души... они как глина. Мутные, искаженные злом, но если их... соединить, смешать обломки, найти чистые осколки даже в самом темном... можно создать что-то светлое. Цельное. Хорошую душу. — Глаза его вспыхнули странным внутренним светом. — Понял, что этим можно помогать. Спас пару детей... они были на грани, души их едва теплились. Соединил осколки, дал им шанс. Но рай не терпит самодеятельности. Особенно в своих низших сферах. — Дьявол узнал, — голос Гви-Ма стал резким, металлическим. — Теперь я скован. Моя человеческая форма... она дается с трудом, требует огромных сил. Я больше не могу выбирать. Мне велено забирать души. Как можно больше. Без разбора. Чьи угодно. Я слушала, завороженная. Не страхом, а жгучим любопытством и... сочувствием? Каждое его слово, каждая интонация, каждая тень, пробегавшая по его странному, но сейчас столь человечному лицу, ложились на весы моей интуиции. И чаша с надписью «правда» перевешивала. Я *верила* ему. Верила в эту невероятную, трагическую историю существа, запертого в проклятии, которое он не выбирал. — Как-то встретил свою сестру, — продолжил он, и его голос сорвался, стал хриплым, полным невыразимой боли. — Ту самую, ради которой меня отдали. И она... узнала меня. Не знаю как. Никогда не видела меня живым, но узнала... энергетически, наверное. Ее ужас... — он закрыл глаза, будто пытаясь стереть этот образ, — я никогда не забуду. Она назвала меня уродом. Демоном. И именно она... — он открыл глаза, в них горел холодный, яростный огонь, — стала первой Охотницей. Ее голос... он был как кипяток, как серная кислота. Он отравлял, обжигал меня. И, соответственно, других демонов, которых я... создавал, пытаясь найти хоть какой-то смысл. Но охотницы не разбираются. Их песни... они слепы. Они гонят прочь всех, кто несет печать иного. Иногда под их очищающий огонь попадают просто... потерянные души. Невинные. Они такие же чудовища в своем рвении уничтожить нас. Тишина после его рассказа была гулкой, наполненной эхом его боли и гнева. Мы сидели молча, глядя на огни города, зажигающиеся в наступающей ночи. Потом заговорили снова. Сначала осторожно, обходя острые углы. Потом смелее. О чем-то незначительном, о музыке, что когда-то рождалась здесь, о книгах, о странностях человеческого мира, который он наблюдал веками. И постепенно эти встречи на крыше стали не просто исповедью, а тайными свиданиями. Переписка по ночам, условные знаки, короткие часы наедине под небом, усыпанным городской пылью вместо звезд. И чем больше я его узнавала, тем сильнее он казался мне не демоном, а... человеком. Очень добрым, бесконечно одиноким, израненным, но сохранившим искру чего-то настоящего. Интересным. Забавным даже, когда он пытался шутить своим немного старомодным слогом. Да, его человеческий облик был угрожающе-брутальным: невероятно широкие плечи, словно вытесанные из гранита, темные, замысловатые татуировки, обвивавшие мощные предплечья и шею, та самая «быдловатая» харизма, исходящая от его позы, взгляда исподлобья. Но когда он был рядом со мной, эта броня таяла. Жесткие черты лица смягчались, в углах губ появлялись теплые морщинки. А его улыбка... Когда он улыбался по-настоящему, широко и беззаботно, казалось, что весь мрак его существования рассеивается. В эти моменты хотелось раствориться в этой улыбке, как в лучах редкого теплого солнца. И глаза... Боже, эти глаза! Они были не просто «невероятные». Они были порталом. То глубокими, как ночное море, то вспыхивающими золотисто-янтарными искрами изнутри, особенно когда он оживлялся, рассказывая что-то. В них отражались века боли, проблески надежды и какая-то необъяснимая, почти детская чистота, которую не смогло уничтожить даже самое высшее зло. Глядя в них, я забывала, что сижу на крыше с демоном. Я видела только Гви-Ма. Существо, ищущее света во вечной тьме.