Острие клинка

1.1 Туман, густой и едкий, стелился по улицам нижнего Луксфора, пропитывая воздух зловонием. Пахло гнилью — не только животной, но и человеческой, смешанной с запахом коррупции, грязных денег, проституции и пропитанных алкоголем тел бездомных. Здесь, в самом сердце нищеты, ларьки, сколоченные из ржавого металла и обломков, лепились друг к другу, словно сельди в бочке. Полуработающие голограммы мигали тусклым светом, а то и вовсе висели разбитыми, выплевывая искры. Люди, подобно колониям муравьев, ютились под картонными крышами, спали на кучах опилок, укрываясь лохмотьями, которые едва ли заслуживали названия одежды. Самым удачливым доставались обноски из магазинов — если, конечно, эти тряпки можно было назвать новыми. Таков был нижний Луксфор — город теней, где выживание было искусством. Улицы гудели от криков, ругани и шума. Голоса сливались в какофонию, от которой закладывало уши: — Эй! Смотри, куда прешь, идиот! — Куда лезешь, четырехглазый?! — Слышь, пацан, вали, пока ноги целы! — Свежая рыба! За гроши! — Новости! Горячие новости из центра! Город не был добр к своим обитателям. Здесь выживали только те, кто мог дать отпор кулаками или был достаточно хитер, чтобы найти покровителя. Слабых Луксфор перемалывал, как ржавый механизм. У одного из ларьков, сколоченного из обломков и едва державшегося на честном слове, остановился мужчина. Его одежда — сплошные лохмотья, а шапка, криво сидящая на голове, то и дело норовила сползти набок. Он оперся локтями о стойку, с которой сыпались щепки и капала какая-то подозрительная жидкость. — Эй, здоровяк! Дай-ка пару бутылок рома, — бросил он, глядя на продавца. Тот, не церемонясь, с грохотом поставил на стойку две мутные бутылки, явно не первой свежести, заткнутые грубыми пробками. — С тебя 120 зель, — буркнул продавец. — Чего?! Не многовато ли? — возмутился мужчина, поправляя шапку. — Что поделать, цены опять взлетели. Скоро детей кормить нечем будет, — продавец тяжело вздохнул, глядя на свои бутылки. — Я и так в неделю еле-еле наскребаю тысячу зель. Хватает только на эту развалину да на пропитание. Он уже потянулся за бутылками, чтобы убрать их обратно на полку, но мужчина в шапке ловко перехватил их, бросив на стойку горсть монет. Медные, позеленевшие от времени, они всё ещё хранили следы старой гравировки: солнце, две стрелы и год. Две монеты по 50 зель и одна двадцатка. — Понимаю, — пробормотал покупатель. — Сам еле свожу концы с концами. А эти министры, что только и делают, что задвигают ценники на рынках да «развивают» Луксфор, набивая карманы зелями и крэмпами, купаются в роскоши. Продавец кивнул, его взгляд был полон усталой обреченности. Они оба знали: в этом городе каждый день — борьба. Мужчина забрал свой ром, а продавец вернулся к своему ларьку. И так, день за днём, они продолжали жить эту проклятую жизнь, в тенях Луксфора, где надежда была такой же редкой валютой, как крэмпы.