Острие клинка

В нижнем Луксфоре, где даже крысы выглядели истощёнными, а их рёбра проступали под шкурой, стоял заброшенный завод. Его стены, готовые рухнуть в любой момент, отпугивали даже самых отчаянных. Ветер, проникая сквозь щели, не просто холодил кожу, а будто вымораживал душу. По ржавой пожарной лестнице, местами обвалившейся, карабкалась девочка. Её длинные, неухоженные волосы, покрытые грязью, казались тёмными, но в редких проблесках света проступали рыжие пряди. На ней болталась зелёная полосатая кофта, на три размера больше, с дырами, залатанными грубыми лоскутами. Добравшись до третьего этажа, где стены были чуть менее изрешечены дырами, а ветер не так яростно гулял, она остановилась. Осень в этом году была особенно суровой. Огромный цех, некогда бурливший жизнью, теперь утопал в запустении. Высокие потолки, под пять метров, покрывали ржавые балки, усыпанные пылью и паутиной. Сквозь разбитые окна в крыше пробивались слабые лучи света, выхватывая в воздухе танцующие пылинки. Пол был завален обломками кирпичей, осколками стекла и ржавыми деталями давно умолкнувших станков. В углу громоздился массивный ржавый станок, окружённый россыпью инструментов — гаечными ключами, болтами, кусками проволоки. На стенах висели потрескавшиеся плакаты с выцветшими инструкциями и графиками. В воздухе витал запах сырости, металла и затхлости, а где-то вдали раздавался слабый скрип, будто само здание стонало под тяжестью своего прошлого. В углу валялась грязная тряпка — на деле старая мужская рубашка, пропитанная грязью и пятнами крови. Девочка подошла, прикидывая, забрать ли её, чтобы постирать в реке и продать за пару зель. Но под тканью что-то шевельнулось. Она замерла, схватив ржавую палку, валявшуюся рядом, и осторожно ткнула ею в кучу. Ответного движения не последовало. Тогда она, прищурившись от поднявшейся пыли, приподняла рубашку. Под ней лежал мальчик, явно младше её. Он свернулся в позе эмбриона, обхватив худыми руками колени, и едва дышал. Тёмные волосы закрывали его лицо, а тело вздрагивало от холода. Девочка хотела опустить рубашку и уйти — в этом мире выживает не самый добрый, и это правило она усвоила раньше, чем научилась говорить. Но мальчик вдруг поднял голову. Его глаза, впалые и тусклые, отливали чистейшим янтарём. Она замерла. Эти глаза были не просто красивыми — в них светилась доброта, которой она не видела ни у кого в нижнем Луксфоре. Что-то в его взгляде зацепило её, заставило сердце дрогнуть. Позже она, возможно, пожалеет об этом, но сейчас она протянула руку. Мальчик, дрожа, обхватил её грубую, худую ладонь своей еще более маленькой, ледяной ручкой. Они стояли так, два ребёнка в заброшенном цеху, окружённые ржавчиной и тьмой, и в этот момент Луксфор, город теней, на мгновение показался чуть менее безнадёжным.