summertime sadness and Xmas love

С наступлением лета все становилось немного легче. Воздух — легче, разряженней. Озон так и сквозил в каждом неровном порыве свежего, после легкого дождя, ветра. Пытаясь им надышаться всласть, лишь больше чувствовался недостаток и голод.        Легче учеба — на три месяца многих отрезало от школы, как больных от больницы, когда они вылечивались и счастливые уезжали домой. Как бабочки на цветах с пыльцой, они выпорхали из дверей здания в последний учебный день, крича и веселясь уже на пороге. Чимин же как отстающий и еле-еле закрывший год без двоек, к тому же рискующий остаться на второй год, ходил все три жарких месяца на дополнительные занятия по наставлению учителей. Но было легче.        Было легче выносить нападки одноклассников, которых он за малым теперь встречал только в единственном деревенском магазинчике, когда его посылали за дополнительной бутылкой или желудок совсем сводило от голода, и он покупал на наскребенные копейки пачку самой дешевой крупы. Колкие слова все равно долетали до ушей, но уже не так сильно задевали и не втыкались острыми иглами в темечко.        Легче было сбегать из дома, ведь летом всегда жарко, как в пекле вулкана, или свежо после грибного дождя. Было легко гулять целый день, изучая поля и прилески, в дали от места, где ему приходилось жить с родителями и спать.        Еще легче было переносить отсутствие всякого беспокойства со стороны последних. Не говоря уже о худших кошмарах, ждавших в каждой трещине их захудалого домишки. Когда ты не появлялся дома — случиться с тобой что-то плохое попросту не могло.        Легче было дышать.        И быть.        Собственное существование на мгновение в три месяца переставало быть абсолютно бессмысленным, жизнь не казалась тягостью и вечным выживанием за запахом свежескошенной травы, покалыванием кожи от палящего солнца и воровством ягод с соседних участков.        Определенно, лето было любимым временем года Чимина.       

✘✘✘

       При соприкосновении с полом ножки табуретки каждый раз издавали противный стук, отчего скрипели проеденные термитами половицы. Перекатывась с зада на перед и обратно — с переда на зад — он все думал, когда развалилась бы эта табуретка. В шесть, когда маленький Пак вставал на нее, чтобы дотянуться до верхнего шкафчика на кухне, покачиваясь, и пытаясь найти пачку хоть какой-нибудь крупы, чтобы приготовить поесть, она уже была расшатана. Сейчас — несколько болтов опасно торчали на стыке бревнышек, из которых она была собрана. Омега отлично это знал, потому что все коленки и икры были изрезаны об эти болты.        В отражении зеркала за разводами он неотрывно следил как стик помады с годами выверенной точностью чертил линию поверх верхней губы, а после — нижней. Эта помада была более красной чем предыдущая, а еще пахла новизной и гуталином. Предыдущая совсем на нее не походила, купленная в деревенском магазине, она была идентична всем тем, которыми пользовались местные красавицы: один цвет на всех, один производитель на всех и длинная кисточка, чтобы выскребать годами экономленную помаду. Женщина смежила губы и помусолила друг об друга, чтобы цвет схватился и линии чуть выровнялись. Она всегда немного вылезала за контур, чтобы губы казались больше. Хотя куда еще больше, Чимин совсем понять не мог, ведь губами он пошел в нее, а у него губы пышные и мягкие — все в школе говорили, что такими губами «в пору делать отличные минеты», но он понятия не имел, что значило это слово, поэтому не сильно расстраивался, просто игнорируя обидчиков. На фоне тихо играло радио, иногда шипя и заедая — какой-то очередной отцовский шансон, под который он всегда спал или курил в постели.        — Хватит стучать, раздражаешь.        — Прости, — едва слышный шепот достиг ее ушей, но как и обычно женщина не стала ничего говорить в ответ.        Послушно выровнявшись, он уперся руками в заднюю часть табуретки и откинулся корпусом назад, чтобы лучше видеть ее, а после почувствовал как огромная футболка сползла с правого плеча. Тут же скукожившись и натянув ее обратно, он опустил голову и вдруг вспомнил старшего брата, за которым донашивал все вещи — полузубая улыбка, ежик на голове и это вечное «не ссы, малой, пока не доказано — не ебет, что сказано. А я у нас на районе самый осторожный торгаш. Ты только бате не брякни чего, а то он с меня шкуру спустит. За молчание с меня на дарэ торт!». Ынхо сказал это в последний раз, когда Чимин его видел, потом ушел и не вернулся. Его посадили на три года в колонию, а от матери Пак узнал, что он там «сторчался». Этого слова четырнадцатилетний Чимин тоже не знал, но четко понял — брата он больше никогда не увидит.        — Ты надолго в этот раз?        Высокая угловатая фигура замерла у зеркала, а после повернулась со снисходительной улыбкой. Ладонь, в пальцах которой был зажат золотой колпачок помады, потрепала пшеничные сухие волосы.        — Не твоего маленького ума дело. Лучше позаботься о том, чтобы к тому моменту как твой папаша проснется все здесь было вылизано до блеска. Ясно?        Нахмурившись, Чимин вновь перенес вес, чтобы табуретка балансировала только на передних ножках и недовольно пробормотал:        — Я же вчера все подмел. И посуду вымыл. И окна.        — Что-то ты темнишь, — густо подведенная карандашом бровь изогнулась, словно червь, выползший из-под земли. — А отцовскую комнату?        — Я вчера пытался вынести оттуда мусор, но он меня выгнал. Он всегда очень буйный, когда пьяный…        — Значит постарайся еще раз и в этот раз сделай достаточное количество усилий. Он уже валяется там как свинья в хлеву. Не трать больше мое время на бессмысленные споры, мне уже пора выходить. И не доставай, а то тресну.        — Стой, мы никуда не пойдем? Ты же обещала, — мальчик вскочил за ней, под грохот табуретки, прыгая кроликом по стопам. Нестерпимо хотелось взять мать за руку, дернуть, остановить, чтобы она осталась хотя бы на день рождение, но мальчишка давным-давно уяснил, что так делать не стоило. В последний раз, когда он, плача и крича, вцепился в худую ладонь, затылок болел несколько дней. — А деньги?        Женщина резко остановилась от натягивания длинного сапога с острой шпилькой на конце и привалилась к голой коридорной стене, наверху которой была треснувшая с годами рамка с грамотой за первое место в соревновании по бегу — заслуга брата.        — Деньги? — удивленный взгляд ясно свидетельствовал, что сейчас будет очередной аргумент, который мальчишка будет жевать с водой вместо еды. — А ты заслужил их?        Надевая на плечо клатч на длинной позолоченной цепочке, она вновь повернулась к своему отражению, пробегаясь пальцами по закрученным волосам.        И не смотря на ядовитые, убивающие как смертоносный укус кобры слова, она была красива. Правда, когда-то давно — жизнь успела оставить на коже свой заметный неизгладимый отпечаток.        Прожженая годами кожа натягивалась, а жирный тональник выставлял на показ каждую засечку на лице — маленькую морщинку. Черные тени обрамляли такие же круглые и большие глаза как у него. А короткое коктейльное платье в серебряных паетках примагничивало взгляд.        За спиной женщины стоял туалетный столик, тумбочка которого была с оторванной дверцей. Из середины стола величаво вырастало зеркало, мутное и со слепками жирных пальцев. По контуру были налеплены несуразные наклейки и развешаны записки. А в самом углу, под чеком за купленный когда-то трактор в кредит, в последствии изъятый за неуплату и прогоревший фермерский бизнес висело единственное их совместное фото. Единственное, на которой омега видел улыбки всей своей семьи.        — Ну… я хожу на все занятия и меня даже хвалят. И вымою все еще раз! Деньги ведь на еду нужны… На рис и хоть немного овощей — у нас все стухло, когда отец холодильник сломал.        — Боже, и зачем я тебя родила вообще… Нужно было делать аборт, как мать советовала, — с жалостью взглянув на него, она наклонилась вперед, нависнув над ним, как коршун. — Я уже давала тебе денег.        — Это было на прошлой неделе.        — И хочешь сказать, что ты не вместился в сумму? Что ты напокупал, а? Разве вас в школе не учат планировать бюджет? Не думала, что воспитаю такого транжиру и неуча, боже-боже, — она с показным разочарованием выдохнула, по-актерски обмахиваясь ладонью.        — Я ведь не на себя их трачу, даже мороженое ни разу за лето не ел. Там были сущие гроши. Сама ведь знаешь, этого едва на что-то хватает. А после того как отец повалил холодильник и из-за него свет закоротило…        — Отец да отец, — зло перебила женщина, притопнув, чтобы нога поместилась в узкий подъем ботинка, — вечно всех вокруг винишь в своих проблемах.        Мать разогнулась и вновь опасно приблизилась, провела по острой скуле к заляпанному грязью подбородку и в качестве точки их диалога похлопала по пощеке несколько раз. Розоватый оттенок разлился на коже, всегда отличающейся серостью и сухостью, как застарелая яичная скорлупа.        — Ты взрослый мальчик, разберешься. Выскреби мелочь из отцовских брюк, он часто там что-то забывает. Да и это единственное полезное, что у него в штанах осталось.        Глухо посмеявшись со своей же шутки, она потянулась к огромной куче вещей в углу коридора, под которой уже не узнавалась вешалка и вытянула облезлую шубку.        Одна только мысль, чтобы опять ползать по грязным карманам, воняющим спиртом и иногда мочей, заставила Чимина скривиться.        Накинув полушубок, она начала отдаляться, медленно выплывать на свет улицы, оставляя позади себя все мирское и чуждое ей. Все, что казалось бы было когда-то дорого и имело смысл было похороненно под стопками журналов с моделями, книжками о красоте и распечатанными диетами. Похоронено под ночными звонками, в флиртующем тоне и громких стонах в соседней комнате, когда отец еще не потерял работу и пытался вытащить семью из выгребной ямы. Безуспешно, впрочем.        — Мам, — тихо позвал он, одиноко стоя в глухих и темных дебрях дома, где вырос. Голос как и обычно потонул в стуке шпилек об древесину.        На самом деле, спрашивать когда она вернется было бесполезно. Никогда не было четкого ответа — неделя или две недели, реже — парочка дней.        Только перед тем как выйти за дверь, женщина обернулась и сально, совсем как лучший друг отца, когда заканчивалась бутылка, а на отца нападала дрема, посмотрела на него и растянула губы в кривой линии:        — К тому же — ты омега. Разве не знаешь как получить желаемое? Просто раздвинь ноги и наслаждайся лучшей жизнью. Учись, Чимин, учись, пока я жива. Больше тебе в этой жизни помочь некому.        Чимин застыл посередине коридора и гулко сглотнул, испуганно сжимая ладони на майке. Сердце на секунду остановилось, словно замороженное во льду, а после растяло и яростно захолонуло в груди. Сверстники на пятнадцатилетие получали шикарные подарки, дорогие ужины и поездки в аквапарк. Через пару дней ему официально исполнится пятнадцать, и он не позволял себе даже мечтать о празднике. Он благодарен уже за такую малость — ему достался какой-никакой совет от матери. Немного внимания, без разницы какого и чем приправленного.        А сейчас, когда дверь глухо хлопнула и погрузила коридор в темень, нужно было быстро убраться и после — уйти. Сбежать до пробуждения отца. Потому что просыпался он всегда не с той ноги, а у него не сошли еще прошлые синяки.       

      ✘✘✘

       Чимин взял старенький велосипед своего брата, брошенный в густой траве на участке за поросшим травой колодцем, и покатил на любимое место. Наслаждаться единственным временем, когда был в безопасности и когда сердце билось ровно и спокойно.        Рассекая воздух, омега со всей силы давил на педали. Тело обтекали порывы, то усиливающегося, то сбавляющего мощь летнего ветерка. Сопровождаемый жалобным скрипом не смазанной цепи и наполовину скошенного руля из-за давнего падения, он мчался по своей любимой дороге вперед. Огромного размера футболка, не скрывающая болезненно острый разлет ключиц, колыхалась парусом вокрух тощих боков.        Редкие деревья, ютящиеся у обочины проселочной дороги отбрасыли на макушку тени. Промежутки света мигали с интервалом в доли секунды, как вспышки стробоскопа. Всполохи песка под колесами, обтекающий теплый воздух и вот он парил — летел, словно птица, ввысь, взмахивая крыльями и улетая прочь от этого места, от знакомых людей.        Эта дорога — соединяющая две маленькие деревушки, в одной из которых жил Чимин — вилась витеевато и иногда закруглялась в повороты, но в основном была прямой и открывала далекие просторы полей. Омега гнал велосипед со всей скоростью, уже на первых парах ощущая тянущую боль в икрах, в бедрах и даже в мышцах рук. Мальчишка был чересчур хилым, даже для простого катания, но это не смущало. Наоброт он представлял себя участником олимпийского велосипедного заезда, с кочками и препятствиями, с нехваткой кислорода, но упорным желанием достичь финиша и победить.        Стертая резина на колесах едва тормозила, плохо сцеплялась с нагретым асфальтом, на котором тут и там раскидывались, то трупы маленьких раздавленных машинами жучков, то сброшенные как чешуя змеи листья с деревьев.        Подняв голову Чимин на секунду отвлекся: яркий солнечный поток сквозь пышные ядовито-зеленые для глаза кроны деревьев почти жег роговицу, но смотреть на это было сродни чистому блаженству. Так выглядела свобода. Обласканный солнцем, он даже не замечал грозных туч, которые гнались за ним, и начинающего моросить горячего дождя.        Катание на велосипеде было спасением.        Представлять как в конце пути он добирался не до другой деревушки, а находил выход к свободе, к другой жизни — вот что было главной фантазией четырнадцатилетнего омеги. Не встречи с альфами постарше, не подглядывание за девчонками и не мысли поскорее сбежать в город из захолустья.        Дорога выглядела бесконечной трассой, не имея ни начала за спиной, ни конца впереди. По ней можно было ездить часами и это не надоедало. Собственно, это было единственным развлечением Чимина летом, помимо вылазок к соседям на огороды.        Остановившись на минуту, чтобы перевести дыхание после небольшой горочки, мальчик поставил одну ногу на песок для опоры и, все еще держась за руль и сидя на сидении, поднял голову вверх. Носа коснулся прохладный воздух, который он пытался вдохнуть всей грудью. Стрекот сверчков с полей, мимо которых он ездил и чириканье развлекающихся среди неба птиц сопровождало каждую поездку, но слушать это вот так — остановившись посреди природы — было замечательно.        Под огромным дубом, у корней которого каждый раз лежал, утомившись, смотря на плывущие облака и придумывая на каких животных они похожи, маленький        Пак заметил черную тень. Кто-то лежал там, нежась в траве и отдыхая.        На секунду брови омеги смежились, и на лбу пролегла небольшая морщина, когда он недовольно пробубнил под нос, не желая быть услышанным:        — Это вообще-то мое место…        А после почти сразу дернулся — он подскочил с велосипеда и кинулся к незнакомцу, подумав, а вдруг тому стало плохо? Вдруг это работник полей или путешественник? Вдруг у него солнечный удар или вовсе он уже не дышит?        Но как только он бросил велосипед и тот с грохотом свалился под ноги, человек дернулся и резко поднял голову, сразу находя нарушителя спокойствия и смотря на него.        Пак неловко замер и поднял руку, легонько махнув несколько раз. Нужно ведь быть вежливым. Но незнакомец лишь покачал в недовольстве головой и обратно уронил ее на земь.        Вот так номер!        Чимин тут со своей вежливостью, а ему в ответ — ни-че-го.        Хмыкнув и задрав нос, мальчик поднял велосипед, отряхнув исцарапанную обивку на сидении от песка и поехал дальше, не замечая как пара глаз следили за передвижениями маленького омеги.        Как только он доехал до конца деревни — выдохнул разочарованно. Начинался дождь, поэтому на сегодня стоило закончить поездку. Если он заболеет, придется опять мучиться с жаром и спасаться только примочками и морсами из смородины. Даже на еду денег не всегда хватало, на хорошие лекарства и подавно. Ему пришлось быстрее развернуться и изо всех сил крутить педали. По груди и телу уже барабанили крупные капли, а ладони начинали соскальзывать с мокрых ручек. Перед глазами была размытая пелена дороги и не удержавшись на одном ухабе, он наскочил передним колесом на яму и свалился на обочину, громко вскрикнув.        Ногу прижало металлическим корпусом, но омега, немного попыхтев, тут же выполз из-под него, не обращая внимания на кровь, которая текла тонкой струей от коленки и размывалась розовой ленточкой от воды.        — О нет, — сокрушенно выдохнул он, заметив, что цепь слетела с шестерни. — Нет, нет, нет, пожалуйста.        Если он вскоре не вернется домой, то ему опять влетит — отец наверняка проснулся и уже пьет, а если пьет, то скоро нужно гнать кого-то в магазин за добавкой. А если он будет идти пешком, да еще и велик за собой тащить… это все займет очень много времени. А велосипед ему вообще брать нельзя, он же принадлежал Ынхо, так что отец наверняка его придушит на месте.        Пожевав губу и даже не замечая скрытые за дождевыми каплями слезы, собравшиеся в уголках глаз, он присел, чтобы попытаться починить цепь самостоятельно.        Вот только сразу отскочил как ошпаренный и шлепнулся на задницу от испуга — плеча коснулась чья-то огромная теплая ладонь.        — Ты напугал меня!        — Прости, — с плохо скрываемым весельем, сказал высокий парень. Тот самый, что занял любимое место под дубом.        От странной кожаной куртки разлетались крохотные капельки воды, рекошетившей на грубой ткани, а звук барабанящих капель о черную кожу был громким и чересчур четким. Черная челка налипла неровными паутиновыми нитями на лоб от влаги. По острым линиям челюсти скатывались прозрачные ручейки к подбородку. Уши украшали металлические сережки, которые сам Пак видел только в журналах одноклассников у каких-то знаменитостей, а большие ладони по виду могли спрятать омегу от всего мира. Парень был по-мальчишески красив, примагничивал взгляд ничего толком не делая и явно был старше самого Чимина.        После того как незнакомец присел на корточки и со знанием дела начал натягивать масляную цепь на шестерню, Пак удивленно открыл рот и, упираясь руками в коленки, завороженно наблюдал.        Закончив и указав пальцем на проделанную идеально работу, парень обернулся к Чимину:        — Надо же было так оплошать. Больше помогать не буду, так что не косячь, малыш.        — Эй, я не малыш! Мне уже четырнадцать, а скоро вообще будет пятнадцать, — мальчик оскорбленно фыркнул.        — А мне девятнадцать, так что для меня ты самый что ни на есть малыш.        Рука потянулась, чтобы взъерошить пушистые волосы, но мальчик тут же уперся в тяжелую ладонь, пытаясь оттолкнуть. Насупленный, он сражался с ее весом, но все равно проиграл — слишком большие руки были у этого альфы.        Все-таки потрепав мокрые волосы с милой улыбкой на губах, Юнги разогнулся и встал во весь рост перед мальчишкой, засунув руки в карманы куртки. Так он действительно был похож на великана, почти на целых две головы выше Чимина! Очень крутого и красивого великана, к слову…        — А если я попаду в беду? — наивно протянул Пак. — Тоже помогать не будешь?        — Не-а.        Хмыкнув, незнакомец указал кивком на его предплечье и предостерег:        — Ты бы и правда поаккуратнее ездил, а то живого места на коже не останется.        Удивленно похлопав глазами, мальчик опустил взгляд на большое желтое пятно опоясывающее руку, а после заметил и фиолетовый след на бедре, выглядывающий из-под спортивных шорт. Почему-то впервые захотелось натянуть одежду посильнее и спрятать от глаз этого парня синяки. Впервые, хотелось не подтвердить догадки людей об их происхождении, мол, «да-да, буду ездить на лыжах аккуратнее», «конечно, госпожа Ан, я больше не подойду к той собаке», «да, мистер Чан, спасибо за заботу, я буду меньше кататься на велосипеде», а опровергнуть, сказать, что это не он неуклюжий, что это не его вина.        Но он только как обычно промолчал, крепко стиснув зубы и пытаясь проглотить горький, колючий комок шиповника в горле, а после — кивнул.        Подняв глаза на все еще стоящего рядом человека, Чимин еще раз оглядел притягивающее взгляд лицо и густую копну отросших волос: они струились из-за влаги волнистыми плетьми, не доходя до плеч, а взрослый профиль заставлял желудок непонятно поджиматься. И почему-то запах омега не чувствовал, поэтому чуть привстал на носочки и слабо потянул носом воздух вокруг них, но ничего: слабый запах дождя, аромат полевых цветов с полей, сырой земли и свежескошенной травы.        Стоп. Это же…        — Эй, ты что, — с неподдельным весельем парень внезапно близко наклонился к нему, смотря в огруглившиеся по-совиному большие глаза, — обнюхиваешь меня?        — Нет!        Мальчик отшатнулся, неловко пытаясь спрятать красную мордочку за челкой и ковырясь носком подранного кеда в мокром песке. Кожу на щеках так нещадно не пекло, даже когда отец давал оплеух по лицу.        Коротко посмеявшись, Мин сам незаметно втянул воздух, пока омега упорно смотрел в землю, пытаясь скрыть накатившее волной смущение. То, что это был омега — очевидно. По телосложению и повадкам в первую очередь, но вот запах он так и не почуял. Наверно, аромат сливался с окружением или же мальчик был слишком мал и еще не перенес течки, хотя зачастую первые и слабые течки начинались уже лет в двенадцать-тринадцать. Если, конечно, не было никаких сбоев.        Когда короткий разговор был исчерпан, а больше тем они не могли найти, неловко стоя рядышком в тишине, парень двинулся в сторону соседней деревни, и Чимин еще раз удивился — теперь понятно, почему он никогда его не встречал раньше.        Дождь за это время прекратился и в воздухе стоял свежий тонкий аромат петрикора, а солнце, пробившееся с боем сквозь грузные серые тернии облаков, занавесом покрыло дорогу.        Темноволосый незнакомец удалился уже на достаточное расстояние и омега крикнул весело вдогонку, махая рукой:        — Меня Чимин зовут! Спасибо большое!        Большая крепкая ладонь поднялась над головой, маша в ответ, а низкий голос крикнул трепетно запомненное имя: «Юнги».       

      ✘✘✘

— А что у тебя в ушах?        Любопытная мордашка возникла сверху внезапно, перегородив собой слабый солнечный свет ниспадающий сквозь крону дуба. Раздраженно повернувшись на бок и желая так скрыться от этого маленького комка любопытства, Юнги закрыл глаза и продолжил лежать смирно. Жаль он не опоссум — можно было бы прикинуться мертвым.        Трава просела рядом с телом, а после что-то мягкое и одновременно колючее огладило щеку. Мин резко повернулся и уставился на испуганного парня, сидящего на корточках, замершего как кролик в высокой траве. Сегодня он опять был в огромной, не по размеру майке: худые острые руки были полностью открыты, ткань собиралась объемной гормошкой над шортами, а из-под лямок виднелась часть голого тела: острые плечи, выступы ключиц и верхняя часть груди. Сглотнув, альфа отвел взгляд от неловкости и вырвал длинную травинку из чужих пальцев.        — Тебя не учили, что прерывать чужой сон — вредно для здоровья?        — Но ты ведь спишь по ночам. Вряд ли это действительно вредит.        — Для твоего здоровья.        Широко раскрытые глаза и закушенная губа ярко свидетельствовали — мысль мальчишка уловил отлично.        Притихнув, мальчик плюхнулся на зад и сцепил руки вокруг коленей, наслаждаясь порывами беспокойного ветра. Светлые волосы вокруг головы словно маленький вихрь вились и пушились. Единственной странностью показалось расплывшееся темное пятно на груди, но Мин тут же отмел это. Наверно, просто тень не так упала, и ему показалось. Ведь… настолько больших гематом от простого падения с велика не бывает.        — Так что это все-таки такое? — наклон головы к плечу и блеск в глазах заставляли задержаться взглядом на лице чуть дольше, чем то нужно было. — В ушах? Это какой-то прибор, чтобы лучше слышать?        — Прибор? — вдруг прыснул со смеху Мин и тоже сел прямо. — Ты что, никогда наушников не видел?        Но мальчик лишь помотал головой из стороны в сторону.        В глазах не было ни насмешки, ни притворства лишь искренний неподдельный интерес к чему-то новому и неизведанному.        Честно, Юнги был обескуражен. Кто в двадцать первом веке не знал, что такое наушники? Он, конечно, тоже сбежал из деревни и поступил в универ в городе, но чтобы деревенские мальчишки не знали о такой простой технике, которой уже куча лет…        — Держи, — он вынул из уха маленький белый наушник и протянул, — вставь в правое ухо.        — Вот так?        — Ага. Замри, а то током ударит.        С лица мальчика сошло несколько тонов, прежде чем он истерично прошептал, не шевелясь и кажется не дыша:        — Что значит «ударит током»?        — Я шучу, расслабься, Чимин-и, — с улыбкой произнес альфа. Какой же забавный мальчишка.        — Чимин-и? — омега медленно протянул это, словно сам впервые пробовал на вкус. — Мне нравится.        — Тебя так ласково дома не называют?        Вновь качание головы из стороны в сторону и вновь Юнги нахмурился — странные ростки подозрений начинали прорастать где-то глубоко внутри.        — А как тебя ласково зовут?        — «Эй ты». Или просто «пацан». Реже — просто по имени.        Посмеявшись немного смущенно, Мин придвинулся ближе, чтобы подключиться к наушникам по блютузу еще раз.        — Забавный ты. Это же шутка?        Не ответив, мальчик попытался тыкнуть в экран, ни разу не видев телефона без кнопок, но Мин убрал руку, а после поинтересовался:        — А что дальше?        — Какой ты… еще и нетерпеливый. Потерпи немного, ладно?        Покачиваясь из стороны в сторону и уже думая о том, что когда приедет обратно нужно приготовить что-то поесть, потому что друзья отца доели макароны, которые он готовил себе на несколько дней, Чимин испуганно подскочил от внезапного звука и замахал головой, ничего не понимая.        — Что это? — он вцепился в кисть альфы, удивленно смотря на него и слушая приятную мелодию, которая играла будто у него в голове. — Это реально или я сошел с ума?        Мягко посмеявшись, Юнги облокотился затылком на ствол дерева и с улыбкой произнес:        — Это реально. Наушники, называется. Они безпроводные, подключаются к телефону и проигрывают любую музыку.        — Вау, — пораженно выдохнул Чимин, все еще не отпуская чужую руку, а Мин и не скидывал, крепко держа и помогая пережить такой волнительный момент. — Это так круто! У нас только старое радио времен войны, от дедушки досталось. Но оно так шипит, что слова трудно разобрать.        — Слушай, это моя любимая. «The Reason» называется.        Это забавляло и поражало — удивительно, как кто-то все еще мог настолько живо и трепетно радоваться простой технике. Но ведь когда-то это считалось глобальным прорывом, чудом современности? С течением времени люди переставали ценить то, о чем предыдущие поколения мечтали и всю жизнь трудились, чтобы получить.        Этот мальчик… сам был как чудо. Красивый и неземной, почему-то в огромных лоскутах одежды, с извечными синяками на теле, чумазым от загара лицом и жаждой безостановочно кататься.        Когда Юнги в одну из следующих встреч принес свой старый, откопанный на чердаке плеер, попроще и с проводными наушниками, но полный разной музыки, мальчик наскочил на него с объятиями и обнимал так крепко руками и ногами, будто Юнги спас ему жизнь. Возможно, так и было.        Возможно, он дал еще один способ убежать от реальности. Возможно… Юнги никогда не забудет тепла этих рук, окольцевавших шею и мягкий едва проклевывающийся запах теплой дождевой воды, упавшей с самого солнца.       

      ✘✘✘

       — Вот, — на бедра положили маленький букет полевых цветов: розовых космей, желтых лютиков, белых ромашек и голубых незабудок, — это тебе.        Пак по обыкновению плюхнулся рядом, прижимаясь голым бедром к ноге альфы и опустил голову, дергая траву из земли.        Попытавшись увидеть чужое лицо, Мин только выхватил пунцовые щеки. Им бы пошла небольшая припухлость, ненароком подумал он. Но мальчик был таким худым, таким хрупким, что казалось даже порывы сильного ветра могут пошатнуть его.        Альфа не мог понять почему, но резкое желание коснуться овладело им — рука сама собой поднялась. Мягко коснувшись плеча обтянутого хлопковой тканью желтой футболки, он улыбнулся.        — Когда дарят подарки, обычно смотрят в глаза и ждут реакции.        — Отстань, — по мере того, как омегу тянули на себя, Пак отстранялся, а голова все дальше уворачивалась и прижималась к противоположному плечу. — Просто бери и все! Это за плеер!        — Чимин-и-и-и-и, — затянул Юнги, почти наваливаясь на мальчишку, — нельзя быть таким милым.        — Эй, — резко повернув голову, он замер, увидев так близко чужое лицо, и крупные глаза, прекрасные и большие, как отражения луны в озере, по обыкновению распахнулись. — Хватит дразнить…        Сердце Юнги до этого колышущееся нежным трепетом, как тонкие листки травы в поле, на которых оседали божьи коровки, вдруг замерло. В бездонной тишине груди отбивались редкие, но такие грохочущие маленькие взрывы.        Бум! Ближе. Бум! Коснись. Бум!Чимин.        Прочистив горло, Мин отпрянул, отпустил чужое плечо и сгорбился, чтобы спрятать уже свое собственное смущение.        — Спасибо. За цветы. Красивый. Они, в смысле, красивые. Вот черт…        Но справа раздался тихий мягкий смех, как чириканье птиц в предрассветном мареве, что летали над ними.        — Что с тобой? Юнги, ты выглядишь странно. И пахнешь тоже.        — Пахну? — брови сдвинулись на переносице сами собой. — И как я пахну?        — Не знаю. Резче чем обычно. Ярче. Ты пахнешь почти как лето — немного полевыми цветами, солнцем и скошенной травой. Свежей-свежей, только из-под косы. Наверно, травой даже больше всего. Мне очень нравится. Я пахну совсем не так, не вкусно.        Вкусно.        Боже, Чимин когда-нибудь убьет его.        — А как ты пахнешь? — поинтересовался Мин, за все время он чуял только слабый аромат чего-то пропаренного, теплого и мокрого, но не мог точно понять, что это было.        — Не скажу.        — Это еще почему?        — Секрет.        Щека прижалась к острой коленке, исцарапанной и покрывшейся корочками. Лучезарная улыбка сквозила тонким, едва осязаемым счастьем, а глаза пленяли своей глубиной. Сердце вновь замерло без ведома альфы, поддаваясь чарам мальчишки. А после и вовсе перестало биться — когда ткань свободных шорт соскользнула с бедра и открыла взору огромную лиловую гематому с желтой окантовкой.       

✘✘✘

       Пытаясь допрыгнуть до листков дуба, будто светящихся по краю окантовки, Чимин скакал как маленький неуемный заяц, пока ждал прихода своего друга.        — Неужели не придет сегодня?.. — с грустью прошептал мальчик, смотря на раскинувшиеся поля вокруг одинокого дерева и уходящую в даль дорогу.        Устав прыгать и свалившись на траву, он вжался в нее лицом и крепко втянул запах — знакомо, успокаивающе и так приятно. Посмотрев в сторону, мальчик долго вглядывался в простирающееся поле капусты, над которым сменяло краски небо. Окрашиваясь то в лиловые, то в сиреневые тона, а к вечеру утопая в синем, как буйный холодный океан. Когда-то отец засадил целое поле картошки, собираясь организовать небольшое фермерское хозяйство. Где-то глубоко внутри до сих пор теплились воспоминания как ломило спину и ноги от тяжелого труда на полях, а после, дома, мама готовила эту самую картошку со сливочным маслом и укропом. Воспоминания были затертые и размытые, как залитое слезами фото, с годами размокшее так, что лиц не узнать. Чимин тогда был маленьким и неповоротливым, но отчетливо помнил тепло, отличное от летнего.        Сквозь травинки просвечивал яркий свет солнца, а носа касались колючие острые кончики и ему хотелось никогда больше не двигаться.        Чимин внезапно представил как тело оплетали длинные широкие листы травы, неестественно большие, кожа от них резалась и кровоточила, но он не сопротивлялся. Принимал свою участь смирно и умиротворенно. Представил, как они скручивали его в кокон и тянули внутрь, прямо в торф, чтобы похоронить в глубине земли.        Он бы наверно не отказался умереть вот так — спокойно и тихо, чтобы его никто не нашел. Чтобы о его смерти не узнали из сводок местных газет или от соседкой старушки, что разносила деревенские сплетни, похлеще чумы.        Странные мысли прервал внезапный жалящий холод, коснувшийся поясницы и омега вскрикнул, подрываясь на ноги:        — Ой! Холодно, холодно!        Растянув красивые, не слишком пухлые губы в улыбке, Мин стоял перед ним в одной черной футболке с принтом одной из любимых рок-групп (Чимин до сих пор не мог запомнить название ни одной) с пушистыми волосами и бессменными кольцами сережек в ушах. Совсем по-домашнему, будто альфа только что из душа вышел.        Покраснев со своей реакции, Пак надулся и сложил руки на груди, растянутый ворот футболки по обыкновению спал с одного плеча, но это не волновало — он заинтересованно косился на два пакета в руках альфы: один большой и матовый, плотный, а второй — совсем маленький, полупрозрачный с каким-то голубым логотипом.        — Привет, Чимин-и. Прости, что напугал, просто ты как маленький кролик затаился среди травы. Очень смешно.        Фыркнув, Пак сам не сдержался от смеха, он и правда был похож на спрятавшегося пушистика.        Чуть прийдя в себя, он завел руки за спину, скрестив пальцы, и вытянул голову:        — Что это?        — Так и знал, что твое любопытство не позволит тебе долго обижаться. Садись.        Плюхнувшись на траву, Пак, как только перед ним опустился большой пакет, сунул туда нос и ахнул удивленно: морковка, свекла, картошка и в отдельной мисочке под марлей — тепличные помидоры и огурцы. Все свежее, понемногу, но хватит на целую неделю, если спрятать и поделить.        — Это от бабушки.        — Обалдеть! Тут же на целую армию… Спасибо ей большое!        — Не преувеличивай, всего ничего. Я бы и больше принес, но уже когда шел к тебе пришла мысль, что нужно было взять велик и пакет побольше.        — А второй пакет?        — А, это…        О боже.        Чимин изумленно замер, смотря как на щеках взрослого крутого альфы медленно растекалась теплая рябь румянца, как на местной речке от кинутого камня. Какой же все-таки этот парень красивый. И это была не та красота, как у моделей или актеров, она скрытая: та красота, которую раскрывалась только если человек улыбался искренне или смущался как сейчас.        — А это от меня.        В протянутом маленьком пакете оказались четыре мороженых.        — Мороженое! Ух ты!        Юнги тут же сморщился от громкого писка, но смотрел неотрывно на целую палитру эмоций на лице, в основном — на безграничное счастье.        Тут же выхватывая из пакета под громкий смех альфы первый стаканчик, он вдруг замер.        — Ой, извини. Тут, наверное, еще кому-то. Какое можно взять?        — М-м-м, я ем только шоколадное. Вот это мое. Все остальное — тебе. Только ешь быстрее, а то растает от жары.        — Правда все мне? — тихо прошептал        Пак, смотря на три разных стаканчика и терзая треснутую губу.        — Правда-правда, не делай такое лицо, а просто жуй, — Юнги смущенно почесал заднюю сторону шеи и опустил взгляд на свой стаканчик. — И скажи мне какое понравится больше, принесу еще.        Ощутив внезапно как шею крепко сжали, а к уху прижалась чужая горячая голова, он впал в ступор. А после — мягко оплел руку вокруг талии омеги, ужаснувшись насколько она была тонкой под огромной футболкой, служившей словно парусом.        Секунда — щеки коснулись слегка шершавые, но нежные словно пушистый одуванчик губы. Едва заметное касание, словно бабочка присела на лепесток цветка и тут же вспорхнула, но сердце захолонуло как бешеное. Кожу покалывало на щеке, а рот открылся от удивления и внезапной волны, что окатила его.        Словно летний ливень, что барабанил по коже крупными каплями.        — Спасибо, Юнги, — голос надломился, но Мин просто сделал вид, что не заметил, прижимая к себе аккуратно и бережно, как ценный хрусталь, который мог треснуть от любой грубой силы. — Спасибо.       

      ✘✘✘

— Юнги, Юнги, смотри, кого я нашел!        Крик ворвался в сон внезапно, как раскатистый гром среди густого поля золотой пшеницы.        — Юнги!        Навалившееся на него тело и того хуже — тяжелое, энергичное, горячее и вызывающее желание то ли скинуть, то ли прижать ближе и вжаться в макушку, чтобы запах проник и в сон тоже.        А во сне…        Во сне что-то мягкое прижалось к щеке, чуть дальше, чуть мягче и вот, словно лепестки цветка, губы раздвинулись, а между ними — другие, мягкие словно пух. Рука на тоненькой холодной шее, кончики пальцев зарывшиеся в тонкие ломкие волосы, почему-то влажные на концах. И запах дождя, запах влаги, дождевой росы, оседающей на изумрудно-зеленой траве ранним утром, когда еще птицы не поют.        Резко открыв глаза, Юнги сел, почти не дыша и таращась на подползшего на коленках Чимина и тычащего ему в лицо крохотную грязную ладошку с огромным синяком на запястье. А в самом центре — маленькая, не больше бусины, красная точка. И только присмотревшись он узнал в ней божью коровку.        — Красивая, да?        — Да, просто неземная.        Смотря в светящиеся практически сжигающие заживо живым блеском зрачки, он задавался вопросом как все так сложилось. Как они пришли туда, где оказались?        — Можно мне… подержать ее?        А на уме совсем иное: «можно мне… поцеловать тебя?»        Но Чимин был лишь ребенком, игривым, маленьким, не знавшим никакой жизни, кроме крохотной деревушки из пары десятков домов, и сердце Юнги каждый раз болело, когда он смотрел на неестественного цвета кожу и слышал небольшие вздохи, когда мальчишка неудачно садился на больное место.        Глубоко внутри он уже догадывался, пытался отрицать, потому что это не должно было происходить, не с Чимином точно, но все улики были на лицо.        Маленького и хрупкого, мальчишку хотелось спрятать ото всех, но как он мог это сделать? Что альфа вообще мог в этой ситуации, будучи глупым студентом со все еще горящим ярким пламенем максимализмом в душе? Мог ли он взять ответственность, мог ли решать за двоих?        Юнги думал. Он думал так усиленно, что даже собственные терзания на нелюбимом направлении, выбранном матерью, становились пылью.        Как же ему защитить свой теплый летний уголок?        Как спасти свой ласковый дождь?

      ✘✘✘

       Юнги сослали в деревню к бабушке за отвратительное поведение: пропуски пар, разгульные вечеринки на ночь глядя (вообще-то они с друзьями просто устроили марафон фильмов Марвел до утра (если не брать в расчет три ящика пива и блюющего во все стороны Хвана)), грубиянство и музыку, затмевающую юриспруденцию, на которую его затащила мать.        Строгая женщина-альфа привыкла держать в ежовых рукавицах, если не весь мир, то уж свою семью точно. Наверно, поэтому младший        Мин вырос таким — совсем не похожим на мягкого и добродушного омегу-отца. Это было нонсенсом на самом деле в их семье, он был. Мальчики по маминой линии все по головно рождались более хилыми, со слабым вторичным полом, а женщины могли и коня на скаку остановить, и в горящую избу войти, все по классике, в общем.        Юнги мягким по характеру не был и в этом была главная проблема их с матерью взаимоотношений: оба упертые, с сильной волей и индивидуальным взглядом на все. Не уступавшие друг другу, каждый раз они входили в такие конфронтации, что папа просто убегал в магазин со страху, лишь бы не попасть под горячую руку обоих. И вот, последней каплей матери стало заявление Юнги, что он бросает учебу и начинает серьезно заниматься музыкой.        Бамц!        Добро пожаловать в деревню.        Ссылка не заставила себя долго ждать — уже на следующее утро альфу ждал чемодан, билет в родное захолустье и грустный папа, которого силой заставили встать в семь утра в выходной день, чтобы отвезти непутевого отпрыска на вокзал.        У бабушки было здорово, он не спорил, это навевало трепетно хранимые в уголке сознания воспоминания из детства, когда маленького Юнги оставляли здесь по полгода, а то и больше, занимаясь исключительно карьерой в городе, но сам он уже был другим. По-другому воспринимал все, вкусивший сладость городской жизни, по-другому относился к местным жителям, по-другому мыслил, по-другому дышал.        И все же.        Тот маленький ребенок внутри, чуткий и непосредственный, учуял нечто знакомое, такое же ценное, как и давно позабытое детство с извечными летними дождями, насыщенным запахом парника на участке, где зрели драгоценные плоды и влажной земли, только-только испускающей пар от теплых капель.        Ему безумно нравился этот мальчик, открытый и легкий, но иногда он был таким двойственным: в один момент безучастный взгляд, отражающий незнакомый опыт и взрослость прошивал насквозь до мурашек на затылке, а в другой — омега по-детски кривлялся, ясно давая понять, что все еще не вырос. У него даже первой течки наверняка не было. И все равно, Чимин пах так чудно, так нежно, свежо и спокойно, словно Юнги опять возвращался в тот период, когда с друзьями резвился под стучание капель дождя, сломя голову бегая по улицам, залетая с грязными ботинками на крыльцо или шлепая мокрыми сланцами по лужам. Порой хотелось вжаться носом в плавный изгиб шеи к плечу и поводить им по запаховой железе, чтобы каждая нота раскрылась, чтобы легкие заполнились до краев, как чан с дождевой водой, а после — мягко прижаться губами…        Окаменев словно статуя посередине заднего двора с тазом мокрого белья, которое бабушка отослала развесить, альфа вдруг зарделся как только вошедший в пубертат подросток — какого хрена он вообще думал о таких вещах? Этот омега — ребенок, кто вообще в здравом уме будет думать о непристойностях? Большая часть чувств была оплетена необходимостью защитить. Но, конечно, он не мог отрицать, что львиная доля притяжения присутствовала: то как мягко Чимин растягивал гласные, то как быстро жестикулировал на эмоциях или как постоянно тянулся то взять за руку, то коснуться бедра.        В городе Юнги успел повстречаться с парочкой омег, но те были иными. Совсем не похожими. Продвинутые, всегда при модных одеждах, в полном обмундировании макияжа, сумочек и каблуков. Словно на витрине — цепляй какая больше нравится и действуй. Но попробовав дважды отношения и дважды физическую близость без них Мин немного разочаровался. Все говорили как трепетало сердце, как спирало дыхание, как хотелось дотронуться до человека или погрузиться в вихрь страсти. Юнги не хотелось и просто так играть с чужими чувствами тоже, поэтому он просто решил оставить это — может сейчас не время, а может он просто не такой как остальные охочие до секса альфы. Сам секс не сильно интересовал, как и остальное — главной страстью в принципе долгое время оставалась исключительно музыка.        Раньше.        Три месяца прошло с момента как он сдал досрочно сессию и в начале мая мать выставила за порог и сказала это клишированное: «Подумай над своим поведением». И потом в страстях дополнила: «А пока будешь над ним думать, заодно представь какое будущее тебя ждет. Музыка не обеспечит ни тебя, ни твоего будущего омегу, но ты все еще сможешь заниматься своим хобби, если будешь зарабатывать достаточно. А там глядишь и будет возможность изменить свой путь». И черт… в чем-то она была права.        Чуть меньше чем через месяц ему нужно будет возвращаться на учебу, но Юнги все еще пребывал в сомнениях, как поступить. Да и Чимин не делал легче — нужно было что-то решать, пока он не уехал.        Поставив таз с бельем на траву, альфа стянул с себя футболку. Был поздний вечер, солнце почти полностью село за горизонт, разливая по небу малиновые реки, но при этом тридцать градусов нещадно наколяли кожу, что от той почти шел пар. Пока он развесит все это белье изрядно пропотеет. Взяв первую наволочку, Мин не мог отделаться от мысли о пшеничных вьющихся на концах локонах, за ней следовала другая — о больших блестящих глазах, а замыкающая — о пухлых губах, растягивающихся в лукавой улыбке, по-детски игривой. А в уголках губ эта едкая, отчетливая неуверенность — будто Чимин сам не знал, мог ли так свободно улыбаться.        — Проклятье, — прошипел Мин, вдавив руку в глаза и яростно потерев. — Надо же было так капитально вляпаться.        И жалобно заскулил, совсем не как подобало грозному мужчине-альфе.        Какой-то шум с передней части дома отвлек от самобичевания и от мокрого пододеяльника, который он успел взять в руку.        Недовольно развернувшись, чтобы вспомнить куда кинул футболку, Мин резко замер с ужасом услышав истошный вопль до боли знакомого голоса:        — Юнги-и-и-и!        Плюнув на одежду и на гребанный тазик он сорвался с места и понесся, что есть мочи на крик омеги.        Испуганный, полный страха крик.        — Проклятье!        Кровь стыла в жилах от мысли, что случилось что-то серьезное, что-то страшное.        От мысли, что он может не успеть.        Он ловко перепрыгивал через ведра, инструменты и части старого велосипеда, которые еще днем разбросал у сарая, чтобы починить и отдать Чимину. Его старый велик был гораздо лучше, чем тот на котором сейчас катался мальчишка — ржавый и на половину сломанный.        Когда альфа оббегал дом, цепляя колючий куст шиповника, то увидел как посередине маленького перекрестка, на котором стоял дом бабушки и еще несколько домов их соседей, медленно отступал назад мальчик.        — Юнги! — плача, истошно вопил он на всю улицу, но половина людей разъехались в отпуска, другие — уже легли давно спать, чтобы рано проснуться и покормить животных. — Юнги-и-и!        Лицо было красным и заплаканным, Мин даже с такого расстояния это увидел, а подбородок заливала кровь от лопнувших губ. Скула начинала опухать и малиновый цвет постепенно перетекал градиентом в страшную синеву. А майка была разорвана на плече. Лоскут ткани свисал, открывая часть груди и ключицы, а штаны… их вообще, черт возьми, не было.        Чимин стоял полуголый, потерянный и рыдающий посередине дороги и явно прибежавший за помощью, но Юнги не оказалось рядом.        А после — огромное пятно, что приближалось быстро сзади и пьяный вопль, на который мальчик медленно развернулся, как пойманная на мушку дичь:        — Ах ты щенок проклятый! А ну иди сюда!        Замерев кроликом, не двигаясь и едва дыша, он топтался на месте весь в синяках и царапинах и все лепетал «Юнги» сквозь порванные от удара грубой руки губы.        Альфа не успел, если бы бежал до калитки и откручивал заедающий засов, поэтому, разбежавшись со всей силы, Мин перемахнул через забор и только коснувшись кроссовками земли, закричал:        — Чимин! Беги ко мне!        Повернув голову, Пак хотел было побежать на крик, но в уцелевшую лямку майки уже вцепилась массивная ручища, а в волосы вплелась вторая, больно оттягивая назад. Он пинался ногами, пытаясь попасть по коленям, плевал в лицо дружка отца и в один момент удача повернулась к нему, но всего на секунду — носок кеда попал в пах, от чего мужик резко выпустил волосы, возопив и сгибаясь от прострелившей боли.        А после — омега, что есть мочи, поскальзывась на песке, двинул навстречу к Юнги, который уже был совсем близко.        Впечатавшись в чужие крепкие объятия, Чимин взвыл похлеще чем до этого и захлебывался от страха и ужаса.        Крепче. Не отпускай. Крепче.        Незнакомец разогнулся, зло шипя и сверкая мыльными маленькими глазками. Лицо было опухшим, красным и изуродованным бесчетными шрамами, рваными и кривыми, как от стекла отколотого от бутылки.        Мужик бесстрашно ступил по направлению к ним, пьяно захлебываясь и скалясь, как оголодавший кайот:        — Сука мелкая, а ну иди сюда сказал!        Глухой подавляющий рык поднялся неспокойным эхом из глубин груди сам собой, животное начало за секунду взяло над Мином верх. Смотря исподлобья убийственным взглядом, он сцеживал слова, грозящиеся проколоть по сантиметру уродливую морду, посягнувшую на чужое.        Альфа защищал территорию.        — Еще один шаг и я порву твою мерзкую глотку зубами, — кровожадно прорычал Юнги, прижимая к себе трясущегося мальчика и вжимая его нос в свою запаховую железу, пытаясь хоть как-то успокоить. — Только тронь и твое жалкое существование оборвется прямо сейчас, ублюдок.        Мужик замер, быстро переводя взгляд то на маленького омегу, которого хотел «просто потрогать», как часто говорил по пьяни уже давно, приходя к другу выпить каждый вечер, то на пацана-альфу, который рычал сейчас на него пострашнее льва в дикой среде обитания.        Последние крупицы здравого рассудка подсказали правильно — ублюдок развернулся и пошел прочь, обратно до своей деревни.        Только когда чужое тело скрылось в черноте ночи, наступившей слишком стремительно, он слегка выдохнул, оттянул от себя тонкое тело и ласково взял лицо в ладони.        — Эй, Чимин-и, эй.        Омега не открывал глаза, лишь мотал головой и икал от истерики.        — Все хорошо, я не дам тебя в обиду, слышишь? Никому не дам. Успокойся.        Обняв покрепче Пака, альфа прижимал мальчика к себе изо всех сил, даже позабыв, что был без футболки, но видимо это было к лучшему — омега быстрее успокаивался от тепла и силы чужого тела и от знакомого приятного запаха.        Мягко гладя спутанные волосы, альфа ужаснулся как искалечено было чужое тело. Как же он настрадался и что происходило все это время в том доме, где мальчик жил? Нужно было плюнуть на все, не сомневаться в себе ни секунды и просто забрать его раньше.        Когда плачь немного сошел на нет, Мин спросил совсем тихо:        — Ты что, два километра бежал сюда?        Покивав, Чимин жалко заскулил и прижался сильнее к пышущей жаром груди мокрой щекой:        — Велик сломался вчера.        — Тише, ты молодец, сделал все правильно, Чимин-и. Пойдем в дом, ты совсем продрог.        Но как только альфа немного отстранился, и они попытались пройти к дому, мальчик взвизгнул и подпрыгнул на одной ноге.        — Больно!        — Дай посмотрю, — тут же взволновано сказал Мин, присев на корточки, — держись за спину, чтобы не упасть.        — Х-хорошо, — смущенно проговорил омега осипшим голосом и шмыгнул носом. — Почему ты голый, Юнги?        — Жарко было, вот и снял.        Почувствовав маленькие ладони на оголенных мышцах спины, Юнги вдруг сглотнул, дав себе мысленную пощечину. Взяв чужую лодыжку в руку и сняв пыльный кед, он не увидел видимых изменений, но как только немного двинул ступней, то тут же услышал жалобный стон.        — Похоже на растяжение, но лучше завтра поехать в город и сделать снимок, чтобы удостовериться, что ничего серьезного нет. Давай сюда.        Не успел Чимин что-то ответить, пытаясь прикрыться лоскутами одежды, был тут же подхвачен на руки и от неожиданности вцепился в плечи ногтями.        Резкий концентрированный запах дождевой воды так сильно ударил в голову, что Мин испугался покачнуться и упасть.        Что за черт?        — Юнги, что ты делаешь? Я сам могу! — истерично прошептал Пак, но в противовес своих же слов — вжался головой в стык шеи и плеча, крепче стискивая пальцы.        Как только маленький омега прильнул к нему, как потерянный зашуганный кролик, Юнги сразу забыл обо всем, включая яркий запах, и просто обнял истощенное тело крепче.        — Мы уже выяснили, что не можешь. Просто дай мне позаботиться о тебе, глупый.        Послушно замолчав, Чимин лишь вновь всхлипнул, спрятал голову под подбородок парня и тихо заплакал.        Когда Юнги вошел в дом, держа драгоценную ношу на руках, то сразу прокричал:        — Ба!        — Ты чего орешь на ночь глядя, окаянный? Получить хочешь?        Старая женщина с короткими седыми волосами вышла в коридор совмещенный с гостиной, обтирая руки о фартук. Она опять готовила сотни закруток на месяцы вперед для всей семьи. Бабушка выглядела хорошо, не смотря на возраст, раньше она вообще могла дать фору сорокалетним тетушкам, но после смерти дедушки заметно сдала и осталась жить в деревне, поближе к могиле любимого супруга. А избалованный, но горячо любимый несносный внук был единственным развлечением, помимо готовки, которое у нее было.        — Омо! — воскликнула бабушка Мин. — Что случилось, дорогой?        — Принеси, пожалуйста, аптечку и влажное полотенце, нужно обработать раны.        Посадив Чимина за деревянный обеденный стол в гостиной, он хотел было отойти ненадолго, чтобы принести сменную одежду и наконец одеться самому, но мальчик испуганно вскрикнул и сжал со всей силы запястье.        — Нет! Пожалуйста, Юнги, не уходи, не оставляй меня одного. Пожалуйста!        — Тише-тише, — альфа присел на корточки рядом с омегой и взял обе крохотные ладони в свои большие. — Хотя… Поплачь, Чимин-и. Слезы — как лекарство, как утешение. Они помогут вывести из тебя всю эту грязь.        Влага все катилась и катилась по опухшим щекам, а скула уже посинела. Нежно коснувшись не раненной щеки, он сказал:        — Дай хотя бы отойти к дивану. Он в твоей видимости, вон там. Я возьму плед, чтобы укрыть тебя.        После неуверенного кивка, альфа так и поступил, а после сразу вернулся к мальчику, сев рядом и взяв одну руку в свою.        Когда бабушка вернулась, они вместе обработали порезы, синяки и ссадины и умыли теплым влажным полотенцем лицо успокоившегося Пака.        Строго посмотрев на внука, а потом переведя подозрительный прищур на дрожащего Чимина, которого видела всего пару раз, когда Юнги приводил показать свою комнату и послушать музыку, она сказала:        — Слишком насыщенный был вечер. Что бы ни случилось, мы поговорим обо всем утром, а сейчас ложитесь-ка спать, дети.        Бабушка Мин смотрела слишком неоднозначно, замечая как внук нежно трогал плечо мальчика, тихо шепча успокаивающие слова. Как аккуратно гладил и каким мягким влюбленным взглядом смотрел на маленького натерпевшегося омегу.        Вздохнув, женщина с нескрываемой любовью потрепала внука по черным отросшим еще сильнее волосам, а после сразу шлепнула по плечу.        — Ба, блин, — недовольно протянул младший Мин.        — Понимаю Чонхи и ее негодование. Несносный ты ребенок. Быстро спать! А завтра все обсудим.        — Я не хочу, — прошептал вдруг мальчик и посмотрел опухшими, полными новых накапавших слез глазами на них обоих. — Я боюсь. Я-я… у меня еще не было течек или чего-то такого, но сегодня впервые резко пробился запах. Вся комната им провоняла и из-за этого, из-за этого…        Теперь стало предельно ясно почему омега не говорил про свой запах — он и сам не был уверен какие ноты в нем присутствовали, какие оттенки наполняли, потому что едва чуял.        Улыбнувшись совсем по-отечески бабушка погладила мальчика по голове, а потом и своего внука, примяв растрепанные локоны. Женщина видела в черном, родном взгляде больше, чем он сам. Видела там стержень и непоколебимую уверенность в своих действиях. Растя непоседу с самого детства, она знала его лучше чем кто бы то ни был, читала альфу как раскрытую книгу.        — Раз уж решил, то бери на себя ответственность за свои решения.        — Вот вечно ты так — сначала бьешь, потом гладишь, а в конце — поучаешь…        — Цыц.        Посмотрев на грозную бабушку, парень только кивнул, не найдясь с ответом, и поднял Чимина, чтобы отнести в свою комнату и положить на кровать. Так и до привычки недалеко.        Сев на пол сбоку от кровати, он оперся затылком на матрас и почувствовал как маленькая ладошка, выглянувшая из-под пледа, крепко сжала руку.        Так крепко, что он сразу понял — это было «спасибо».       

      ✘✘✘

       Утром под самые вкусные на свете оладушки и успокаивающий чай с ромашкой и мятой, Чимин тихонько, очень смущенный тем, что приносил неудобства, рассказал, что вчера к отцу пришел друг как обычно выпивать, а когда родитель отрубился в беспамятстве, то Чимин проснулся посередине вечера от того, что с него стянули штаны. От испуга он зарядил ногой со всей силы по чужому лицу и побежал в единственное безопасное место, которое знал. К Юнги.        — Вряд ли ты расскажешь, но я все же спрошу, — строго начала бабушка, намазывая кусок хлеба сначала маслом, а потом малиновым вареньем. Рука Юнги уже потянулась за любимым лакомством детства, но женщина шлепнула по пальцам и протянула бутерброд тихому омеге. — У тебя в семье часто такое происходит? Отец пьет, к нему приходят эти так называемые друзья, а мать вообще где?        Мальчик пожал плечами, принимая намазанный хлеб и откусывая совсем крошечный кусочек. Хоть он и откусил совсем мало, все губы оказались измазанными в варенье, от чего Мин хмыкнул. Чимин и мороженое так же ел — кусал мало, а вся моська была в цвет стаканчика или рожка.        — Эти следы не от вчерашнего знакомого, да? — тихо вставил интересовавший его вопрос Юнги.        — Не все.        Тяжело вздохнув, бабушка погладила ласково по руке внука, видя как сильно тот сжал челюсти и как явно выступили вены на предплечьях.        — Я бы предложила пожить тебе здесь, все равно в доме полно пустых комнат и одиноко, но твоя мать не будет волноваться? Не будет против?        Прикусив болящую губу, он едва заметно покачал головой.        — Я не думаю, что кому-то есть до меня дело.        — Вздор, — внезапно громко сказала женщина и встала, чтобы убрать пустые тарелки со стола, — нам есть. Больше, конечно, Юнги, но все же.        Она лукаво стрельнула во внука многозначительным взглядом, что сидел соприкасаясь с омегой ногами и держал того за руку под столом — они почти не расцепляли ладоней с момента как проснулись. А запах свежескошенной травы, стоявший непроглядной пеленой в доме, заставлял уже немного морщится от густоты.        — Мне как раз нужны будут лишние руки, когда Юнги уедет учиться. Если хочешь, можешь жить здесь. Даже разрешу выбрать себе комнату. Если, конечно, не боишься тяжелой работы.        — Не боюсь! Я много чего умею по хозяйству: и убираться, и готовить, и даже шить. Кеды свои так зашил, что они уже три года целые! — воскликнул Пак, и это свечение надежды в глазах было таким прелестным, что сердце в груди Юнги сделало кульбит. — Спасибо вам огромное. Я буду стараться. И тебе, Юнги… спасибо.        Ладонь, уже потная и липкая, сжалась сильнее, и не смотря на то, что он всегда раздражался и ворчал на друзей, которые хватали его потными ладошками, сейчас альфа не хотел ее разжимать.        — Хватит на него так смотреть, окаянный ты альфа, — хлопок кухонного полотенца по спине, заставил вытянуться по струнке смирно и сжать зубы. Но это только развеселило мальчика — наконец, он улыбнулся той самой улыбкой, которую Юнги так нравилось видеть.        Серьезно оглядев его, альфа выдохнул точь-в-точь как бабушка и подумал хорошенько, прежде чем тихо сказал:        — Слушай, Чимин… Я не могу сделать все за тебя, как бы этого не хотелось, понимаешь? Я могу лишь помочь, направить, быть рядом, если будет сложно, но ты сам должен хотеть выкарабкаться отсюда.        — Мне большего и не нужно.        — Ладно, — посмотрев в открытые и честные глаза, Мин увидел в них только искренность, — пойдем. Начнем с рентгена ноги, нужно съездить в город и проверить, что у тебя нет перелома или трещины. Как вернемся, займусь твоими вещами, сразу все перевезем, чтобы ты больше не возвращался в тот дом. А потом… потом будем на чердаке искать мои старые учебники. Подтяну тебя по предметам, которые сам знаю хорошо.        — Юнги…        — М-м-м?        — Спасибо. Это правда много для меня значит.        — Хватит, — вымолвил сквозь силу Мин, — хватит благодарить меня.        — Нет, — резко возразил Пак, — не хватит. Никогда не хватит.        Громко выдохнув, Юнги смотрел в потолок несколько минут, а после смирился и сказал:        — Хорошо. Если это ты, то хорошо.        А потом Чимин вдруг нежно растянул линии покрывшихся корочками губ, как будто солнце засияло прямо в комнате.        — А сказал когда-то, что не поможешь.        Промолчав и едва заметно подняв уголки губ, Юнги только пожал плечами — он много чего говорил и много чего думал, а в итоге даже не мог сказать этому чудесному омеге «нет».        А если честно, то и не хотел.        Придется музыке слегка подвинуться на своем извечном постаменте в сердце альфы и уступить место еще и летнему дождю.