#7
13 ноября 2025 г., 14:40
8 октября 2016
В подёрнутом осенней ржавчиной Урманском лесу кафешантан виделся очень даже приятной и гостеприимной избушкой. Посетители пока ещё не начали прибывать сюда по случаю выходного, так что Виноградскому и компании удалось без проблем занять традиционный столик на втором этаже. Собрались они сегодня, можно сказать, расширенным составом: кроме Геннадия, здесь были и Америков, и Ким с Лолой, и Марат тоже решил пойти с ними. В дороге их сопровождал, разумеется, Пионтковский, но он шёл сильно впереди, не разговаривая с ними, и сразу отправился в рабочую подсобку. Были ещё две фигуры, мелькавшие средь ёлок позади Виноградского, которые очень его раздражали. Ничего, впрочем, мистического: это просто Игорь тоже решил отвести Ульяну в кафешантан. Внутри они расположились едва ли не за соседним столиком, и Виноградский уже почти насторожился, что они собрались что-то выведывать про их предвыборную кампанию, но потом понял, что его одолела беспричинная паранойя, так как Игорь с Ульяной были одними из тех, кого ситуация в школе вообще не заботила. — Так, сегодня настроение серьёзное, поэтому без алкоголя, — Виноградский аж нахмурился, разглядывая меню и ожидая, что их всё-таки обслужит Пионтковский, а не официантушка, которая всегда бежала к ним вперёд него. — Может, пиццу закажем? Как раз на шесть кусочков, — предложила Лола. — А что, в принципе, идея! Пионтковский к ним так и не подошёл, так что Виноградский передал честь сделать заказ Киму, добавив только, чтобы ему сразу принесли колу, потому что лучше всего у него получалось повествовать, когда он при этом пил что-нибудь. — Значит так, Ген, — он щёлкнул открывашкой на жестяной банке, — сейчас я буду тебя просвещать. — Ну, я, на самом деле, до конца всё ещё не уверен, что это хорошая затея, — Геннадий, стараясь выглядеть расслабленным, откинулся на спинку дивана. Виноградский сидел прямо напротив него, возле Кима и Лолы. — Правильно. Это не хорошая, это охуенная затея! Так мы сможем не потерять своё влияние в школе, сделав всего-то ничего. — Я не сказал бы, что победить на выборах — это «всего-то ничего»… — Ген! Ну вот у тебя в прошлой школе такое было? Ты ж не знаешь, как оно здесь. Я в прошлом году на изи вообще прошёл. — Н-да? А кто оппонентом-то хоть был? — Да была там одна сучка, — ухмыльнулась Лола, — она сразу, как проиграла, из школы и ушла. — И Шваб, если он, конечно, реально надумает баллотироваться, не такой уж сильный игрок, — продолжал Виноградский. — Этих немцев у нас почти все считают, ну… того… отбитые они, короче, немножко. — Ну, а если не Шваб? — Геннадий всё же пытался аккуратно соскользнуть и не ввязываться в эти школьные инициативы. — Пф, а кто ещё? Больше особо никто всерьёз институт мэрии не воспринимает. Ты ж не знаешь, как у нас тут всё обустроено! Это, когда я в пятый класс ходил, было иной раз и по пять кандидатов, и они там ещё что-то решали даже, делали… Теперь всё изменилось. Николаю Николаичу просто, понимаешь, нужен помощник. Который доводил бы его приказы до учеников и так далее. А взамен ты получаешь неплохой такой авторитет в виде связи с директором, который уже можно использовать так, как только вздумается… — Ладно, допустим, — вздохнул Геннадий. — Допустим, я всё-таки пойду на эти выборы… Вот если моя команда будет состоять примерно из тех же людей, что твоя — не станут ли ученики голосовать против меня как против тебя, учитывая, что в прошлом году твоей репутации был нанесён всё-таки хотя бы небольшой, но урон? Виноградский завис, отпил колу и медленно забарабанил пальцами по столу, смотря куда-то между столов. — Так, ещё раз. Я что-то не догнал. — Мне кажется, что нет, — ответила за него Лола. — Мы не видели, чтобы кто-то прямо серьёзно против нас ополчился в прошлом году. Шваб с компашкой — да, ну, ещё эту вашу Настю мы потеряли, она с ними тоже типа дружить стала, ну а больше я не припомню никого! — С Ореховым мы всё уладили тоже, — кивнул Виноградский. — К тому же, — продолжила Лола, — всегда есть опция просто не голосовать. Можно ведь быть против всех; вообще не факт, что если ты кому-то не понравишься, то ему обязательно понравится Шваб. Или кто бы там ни был… — Реально, соглашайся, Ген, — подтолкнул его немного Марат, сидевший рядом. — Просто попробуй! — Я просто пытаюсь максимально досконально всё обдумать, прежде чем принимать важные решения, — Геннадий сдвинул брови к переносице. — Что вообще в целом от меня требуется? Ну, на предвыборном этапе? — Для начала — собрать команду, — сказал Виноградский. — Там особо много людей не надо… Нужен, значит, — он стал загибать пальцы, — твой зам, главный по учебной части, по спортивной и по культурной. Вот и всё! — Типа по одному человеку только? — Не, можно сколько угодно; кто сколько может, столько и набирает, можно по два, можно по три… — Мы, например, можем по культуре быть, правда, Жень? — предложила Лола, сияющими глазами посмотрев на Кима. — Да… я наверное, по спорту как-то больше, — растерянно улыбнулся тот. — Да ты не прибедняйся, чего ты! — А… по спорту могу я пойти, — сказал Марат. — А я по учёбе, — откликнулся Америков. — Могу с собой ещё кого-нибудь взять, Дашулю там Макиеву, например… — Это кто? — прищурился Геннадий. — Да ботанша из нашего класса, — захихикала Лола, — но она нормальная. — Вот видишь, Ген, с миру по нитке — и вот так вот можно легко всё собрать! — Виноградский торжественно хлопнул в ладоши. — Слушайте, может, Пионта тоже позовём? Он ведь всё-таки тоже наш кореш. — Ты уверен, что ему это надо? — Геннадий весь аж переменился в лице от упоминания Пионтковского. — А что он? — Ну, честно? Странный он какой-то, вечно молчаливый, грустный и инертный. — Ну, есть такое, конечно, да, что-то он с того года сдулся сильно… — Виноградский разочарованно покачал головой. Словно уловив эту тяжёлую тень, промелькнувшую случайно над их столиком, официантушка поспешила разбавить атмосферу и принесла долгожданную пиццу, щедро сдобренную укропом по всей своей площади. — О, спасибо, спасибо! — Виноградский тут же оживился, а официантушка отпрыгнула к соседнему столику, где сидели Игорь с Ульяной, и вручила им сэндвичи с картошкой фри. Они действительно совершенно не следили за тем, что происходило у компании Виноградского: они же её частью более не являлись. У них был свой план на этот октябрь. — Что-то как-то непонятно всё, — Ульяна расстроенно собрала в кучку карты Таро, которые до этого раскладывала по столу. — Вроде какое-то перемещение выходит, но… — Ну смотри, давай подумаем. Ты говоришь, это будет суббота, так? С субботы вполне можно отпроситься. — Да школу можно просто так пропустить, никто спрашивать не будет. — Тогда что? Родаки? — Ульяна закивала. — Так… Ну смотри, нужно придумать-то что-то всего на одну ночь. — Да там до одной Москвы ехать больше десяти часов! И это в одну сторону! Как я объясню, где пропадала столько времени? — Н-да… — Игорь забегал сосредоточенно глазами туда-сюда. — Слушай, а так просто сказать нельзя? У тебя ж систер в Москве, можно было бы у неё и затусить. — Да не пустят меня одну так далеко. Тогда-то они сами меня отвозили… — Ага… Ну, что тогда? — Игорь глянул на неё исподлобья. — Раскрываться будем? — Не-не-не, — Ульяна замахала руками. — Раскрываться точно нет… А ты хочешь со мной поехать? — Слушай, я тебе всё могу устроить. Билеты я тебе куплю — и на поезд, и на концерт; и гостишку найду, если не найду, у кого вписаться, и охранять буду, и всё вообще. — Значит, одна только проблема — как уехать незаметно от моих родителей… — Ульяна повертела в руках вилку. — А что, они только в Москве выступают? — Ну… на следующий день ещё в Питере. — Ещё лучше… — Игорь закатил глаза, но, увидев, что Ульяна и так сильно расстроена, тут же непринуждённо выпрямился и улыбнулся. — Ну, вообще, конечно… Их же там целых двадцать один пилот! Что ж они до Голубого Города долететь-то не могут? Ульяна рассмеялась, и на них даже покосился опять Виноградский. Игорь лишь бесцеремонно продемонстрировал ему средний палец.***
10 октября 2016
Мила, сидя на подоконнике в раздевалке, пристально глядела в окно, одновременно и надеясь, и боясь увидеть там Кима. Разумеется, ей очень хотелось увидеть его; оказывается, осенью он носил стильное синее полупальто с большими пуговицами под дерево, а она не понимала, как не замечала этого раньше. Познакомься она с ним хотя бы немного раньше — и можно было бы обскакать эту противную Лолу. Да, именно обскакать: она ведь ходила всё ещё с ней на конный спорт, однако соревнований там пока в ближайшее время не планировалось. У Милы шло своё соревнование, и Лола, конечно же, была той самой причиной, почему она боялась застать Кима где бы то ни было. Особенно сейчас: если они зайдут, то пойдут именно в этот сектор раздевалки, а Мила не будет знать, куда себя деть… И какой чёрт дёрнул их с Настей год назад взять шкафчики тут! Типа, поближе к крутым старшеклассникам… Надо было отхватить какие-нибудь другие или поменяться с кем-нибудь… — О, привет, Мил, — позвал её вдруг кто-то. Она резко обернулась: впереди, в проходе между шкафчиками, стоял Марат. — Привет, а чего в такую рань, — она изобразила непринуждённую улыбку. — Да меня батя подбросил, ему по пути было, — Марат подошёл ближе. Выглядел он так, будто действительно забыл и простил всё, что было в прошлом году. Да и вообще, глупо было бы думать, будто он обидчивый и злопамятный мудак: они ведь знали друг друга с пятого класса, и за всё это время Марат практически ни с кем капитально не ссорился. — А я Настю жду, — Мила снова повернулась к окну. — Ну, что… как жизнь? — Представляешь, — Марат интригующе усмехнулся, — я, кажется, на выборы попадаю. Да-да, — Мила уставилась на него распахнутыми глазами, — не удивляйся! Генка баллотироваться будет, вот я и подумал… — Генка? Это, что… это наш Кавелин? — Ага. — Так он же идиот заносчивый, зачем с ним связываться? — Да нормальный он… В смысле, он иногда несёт всякую пургу, вернее, почти всегда, но толку от этого никакого, так что он безвредный. Я о другом подумал… Понимаешь, его выдвигает как бы от себя Виноградский… — Он что, решил установить здесь эту… монархию? — хихикнула Мила. — Ну, хотя бы на годик! Так вот. В команде Ким будет, и я думаю, мне же как раз удобно очень приткнуться к их, так сказать, элите. К ним отношение лояльное, и нас на соревы будут отпускать легко. А то там начала уже физручка, мол, мы не за Лицей выступаем, а за какую-то там школу спортивную, за лагерь тоже досталось… — А ей какое дело, она ж у нас залётная? — Да фиг её знает. В общем, вот так я подумал. — М-м… Ну вообще, смысл в этом есть, — Мила тоже кое о чём призадумалась, но решила пока не раскрываться Марату, а аккуратненько выведать дальше. — А кто ещё туда идёт… ну, в мэрию? — Кирилл говорил, что этот… Шваб вроде планирует. Ну, предводитель немцев. — Да нет, в команду вашу, к Гене? — А! Ну, значит, я буду, Ким, потом, Лола тоже будет, Серёга из их класса, какая-то ещё Даша, не знаком с ней, ну и сам Виноградский в качестве зама… — Приветики! — к ним неожиданно подскочила развесёлая Настя. Обменявшись обнимашками с ними, она быстренько сняла плащ и переобулась и потащила Милу на второй этаж. — Что, сегодня опять без Данечки? — с лёгкой язвительностью спросила Мила. — Даже говорить не хочу… В уже открытом кабинете алгебры сидели только Потёмкин, Пионтковский и Игорь с Ульяной. — Что-то нашей ранней всезнающей осознанной пташки нет, — шепнула Настя Миле, когда они прошли к своей парте. — Ты про Гену, что ли?.. А ты знаешь, что он в мэры собирается? — Что, реально?! — Настя еле сдержалась, чтобы не расхохотаться на весь класс. — Ага, мне Марат только что рассказывал… — Мила вдруг задумчиво умолкла. — Блин, мне кое-что пришло в голову, не знаю, правда, стоит ли мне… — М? — Настя разлеглась на парте, с любопытной моськой повернувшись к Миле. — Ну, в общем… Может, мне тоже в их команду пойти? — Милк, ты чего? К этому заносчивому коротышке? — Да погоди! Понимаешь, там Марат в его команде, а ещё там… Ким… — Разумеется, с Лолой? — Насть! Ну мне ведь надо хоть как-то быть поближе к нему! Хоть с Лолой, хоть без, она ведь не всё время будет ходить! — Куда ходить? Милк, ты вспомни последний раз, когда мэрия тут собиралась вместе и что-то устраивала. Вы будете видеться, не знаю, наверное, только по праздникам. — А предвыборная гонка? Понимаешь, это может быть всего неделя, но именно в течение этой недели я могу как-то… предпринять какие-то действия! — Смотри, конечно, но мне кажется, идея фиговая… — Настя подняла голову и вдруг улыбнулась. — Как бы только Марат снова не подумал, что ты по его душу! — Ну, с этим я что-нибудь придумаю… — Мила снова сделала паузу, ибо именно в это время в класс зашли Марат с Геннадием, и она решила сменить тему. — Так что там с Кропоткиным? — Да всё по-старому: совсем помешался на своём Крёкшино… — Настя откинулась на спинку стула и задрала голову вверх. — И помешательство его всё прогрессирует и прогрессирует… Хочет их там на какой-то бунт поднять, а ему какой-то врач там стал мешать, а он в нашей больнице работает, а Даня захотел его оттуда выгнать как-то… Я еле его отговорила! Говорю, вот вы же бьётесь за то, чтобы каждый человек мог работать — ну, эта его коммунистическая ебалá… а ты сам же хочешь лишить человека этой возможности. Чёрт-те что… И боюсь я за него, Милк. Как бы чего не натворил…***
12 октября 2016
Только спустя почти полтора месяца с начала учёбы Леденцову удалось проснуться достаточно рано, чтобы не торопиться. И он даже не чувствовал себя убитым, ну надо же! По крайней мере, в физическом смысле. Светлело уже гораздо позднее, и небо ещё было сумрачно-голубым, под стать урманским хрущёвкам, которые виднелись из его окна. Их загораживали тёмные стволы клёнов и берёз с рассыпчатыми золотыми листочками, и Леденцову это напоминало икону Богородицы на его подоконнике, которая тоже была из дерева, в голубых тонах и с позолотой. Каждый день он смотрел на свой святой уголок, каждый день обещал себе поговорить с его обитателями и каждый день ни слова из себя не извлекал. К нему пока что очень маленькими, едва заметными шажочками подкрадывалось сомнение. Хотя Потёмкин всегда трепал его успокаивающе по плечу и говорил, чтобы он не слушал Геннадия, ему всё равно так или иначе всё было слышно: Геннадий ведь сидел прямо позади него. Он слышал, как великое множество людей к ХXI веку отказалось уже от веры в Бога, — и допускал, что они, наверное, могли быть правы. Слышал и про то, что национальность и границы стран ничего не значат, и про то, что нужно быть более расчётливым и безжалостным — и независимо от того, как он относился лично к Геннадию, всё же промелькала у него мысль о том, что всю жизнь он жил неправильно и потому был настолько несчастен. Леденцов ведь, наоборот, вечно запирался в собственной тесной клетке, из которой настороженно взирал на любого, кто смел к ней приблизиться. Долгое время кругозор его был ограничен одним лишь Белореченым, и у него даже не возникало желания пойти куда-то дальше, пока его насильно не перевезли в Яндск, где он, однако, тоже быстро соорудил клетку из комнаты, где жил. Долгое время его друзьями были образы святых и могилы: он часто ходил к побережью водохранилища, где располагались церковь с кладбищем, и разговаривал там с неодушевлёнными объектами кратно больше, чем с людьми. Бабулька в церковной лавке шикала и злобно смотрела на него, когда он в очередной раз проскальзывал мимо неё вглубь храма, не здороваясь, не покупая свечек и не подавая записок. Но это ведь был храм, а не магазин; смысл был там с кем-то говорить и что-то покупать? А меж тем все делали именно так. Собирались всем приходом на Пасху или Рождество, обнимались, смеялись, а Леденцов и не знал, стоило ему примыкать к ним или нет. Он постоянно завидовал. Ему было непонятно, как другие люди могли свободно говорить друг с другом, легко смотреть на беды и поражения, знать, чего они хотят от этой жизни, и что-то даже делать для достижения целей. И ему было неприятно признавать, что, хотя он уставал и выматывался от людей, какая-то часть его всё-таки хотела так же. В прошлом году у него появились хотя бы ненадолго так называемые сатанисты, и он впервые познал это чувство причастности, которое, впрочем, сам же потом и разрушил. Наверное, не случайно он вспомнил об этом именно сегодня: завтра было тринадцатое октября, день рождения Серафима. Леденцов хотел бы сходить к нему, посидеть, прислонившись спиной к его надгробию, оставить там какое-нибудь яблочко или букетик осенних листьев, но почему-то так отвратительно себя чувствовал, думая об этом. Нет, это явно не относилось к нормальности, все эти ритуалы, разговоры с мёртвыми… Ещё раз, как бы он ни относился к Геннадию, в чём-то тот был прав — а может, и во всём. И Серафим был просто безумцем, который возвёл в абсолют национальную идентичность, перемешав её с геополитикой и чёрной магией, и закономерно сошёл оттого с ума. Леденцов стал очень бояться закончить так же. Хотелось стать другим — но при этом его съедала вина, будто бы он предавал прежнего себя, хотя со стороны это совершенно не было видно, а вся борьба велась только в его больной голове. Выйдя из дома, Леденцов заметил, что стал накрапывать дождь. По пути к школе он только усилился, так что пришлось раскрыть чёрный зонтик. Нет, решил он, на кладбище идти завтра не было смысла; там ведь сейчас так размокнут все тропинки, что можно будет по колено утонуть во влажной грязи… Первым уроком была география, и, едва Леденцов переступил порог кабинета, на него тут же налетел Шваб с какой-то бумажкой в руках. — Тоте! Наконец-то! Так-так, комм хэр, комм хэр, нам жизненно нужна твоя подпись! — Что? — только и смог глухо спросить Леденцов, попятившись вдоль стены к своей парте. — Родь, ну что ты сразу так резко! — добродушно рассмеялся Потёмкин, подошёл сбоку к Леденцову и потрепал его за плечики. — Я же тебе объяснял! — Ла-а-адно, — протянул нетерпеливо Шваб; удивительно, но он был сейчас совсем один, без своего привычного сопровождения. — В общем, я баллотируюсь в мэры, и для этого мне нужно собрать пятьдесят подписей… вернее, уже двадцать семь! Поэтому… думаю, ты не откажешь выручить меня? А? — В школе много других учеников, — пробубнил Леденцов. — Тоте, ну как тебе объяснить? Нам, понимаешь… нам очень! Очень-очень сильно нужна именно твоя подпись! — Это всё равно пока не голосование, — добавил Потёмкин. Нет, ну его мягкому и доброму голосу Леденцов точно не способен был ничего противопоставить, поэтому всё-таки отошёл от стены, молча черканул ручкой в бумажке Шваба и сел за свою парту. Он пока не мог придумать, какое место в его новой системе мира будут занимать Потёмкин и немцы — поэтому решил, что ничего страшного не будет, если пока что оставить всё как есть. — Данке щён! — Шваб восторженно приложил бумажку к груди. — Вы сделали замечательное дело, Тоте… Так! С кого бы ещё подпись стряхнуть?.. Будто являясь возможным ответом на его риторический вопрос, в класс одновременно зашли Геннадий и Марат. — О, а вот и наш оппонент, — Шваб поправил очки на переносице средним пальцем. — Допустим, — с традиционной самодовольной ухмылочкой Геннадий проскользнул мимо него на своё место. — Я ж говорил, что Виноградский рано или поздно втянет тебя в это дело; что ж, это был твой выбор стать его подстилкой, ладно… О, Марат! Не желаете ли поставить подпись за моё выдвижение? — А… — Марат замешкался, пробираясь к своей парте. — Да я, в общем-то, тоже ведь в команде Гены… — Ты что?! — Потёмкин резко развернулся к нему, очень разочарованно захлопав глазками и опустив уголки губ. — Правда? — Вполне себе. — Да зачем тебе это?! — Так, вот это, только не надо опять меня отговаривать там… Ничего личного, Вадим, мы врагами от этого не становимся, у меня свой интерес… — А я думаю, — вдруг сказал Геннадий Марату, — что нам стоит поставить свои подписи! В самом деле, а то мы останемся совсем без оппонента и сразу выиграем. А мы ведь хотим устроить грандиозное противостояние, правда? — Ну, что ж, битте, — Шваб протянул им листик с подписями. — Считайте, что подписываете себе смертный приговор.***
Традиционная учительско-директорская бумажная волокита не оставляла Николаю Николаичу иного выбора, кроме как засидеться в школе ещё на несколько часов после уроков. Прежде чем запереться насовсем в своём кабинете, он решил спуститься в столовую, а поскольку путь его неминуемо лежал по лестнице совсем рядом с учительской, то он решил заглянуть и туда. Коллег его было здесь не очень много: только АС и ИВ, едва не обнимаясь, сидели на диванчике, Лилия ёрзала на стуле, а ТН стоял, расслабленно опёршись о подоконник. — Николай Николаевич! — воскликнула сразу АС. — Ну наконец-то вы к нам зашли, а то сто лет вас не было видно! — Надо же вас хоть иногда навещать, — НН заулыбался и поправил прилизанные волосы. — Ну что, как у вас… дела? — Ох, я только что с обществознания у 10А, — всплеснула руками Лилия. — Слава Богу! И Даня, и Гена сидели сегодня спокойно, не буянили… — Ну, Кавелину теперь даже как-то не к лицу буянить, кандидат в мэры всё-таки! — Правда?! — Лилия ошарашенно пододвинула очки к переносице и взглянула на ТН. — Тафгиль Назарович, что же вы молчали? — А… он собрал уже подписи, да? — даже не пытаясь изобразить хоть каплю энтузиазма, спросил ТН. — Да, — кивнул НН. — Итого два кандидата у нас получилось: он и Шваб из девятого… — Ой, Тафгиль Назарович, как хорошо, правда? Мы ведь как раз искали, чем этого Гену занять, как с ним справиться! — Конечно! — поддержал Лилию НН, будто её речь была адресована ему. — Я ведь, признаться, в нём сразу различил лидерский потенциал, вот, теперь мы направим его в правильное русло… — Если он, конечно, победит, — загадочно улыбнулся ТН, и Лилия вновь обернулась к нему с недоумением. — А вы, что же, не хотите этого? Это ведь ваш ученик! — Так этого недостаточно, чтобы я его поддерживал. А вот Родиона я ещё с того года помню, и он мне тоже кажется очень достойным кандидатом, и я вообще не против, чтобы победил он. — Как хорошо, что учителя у нас не голосуют, — съязвила АС. — Ну, я думаю, мы… увидим, — нелепо засмеялся НН. — Сейчас, извините, я должен вас покинуть… Я ещё загляну! Он беспечно удалился обратно в коридор и только там уже громко выдохнул. Разумеется, он видел уже и списки команд кандидатов, и ему очень нравилось, что у Гены практически все были из его родного 11А. Это было удобно. Он только что немного наврал учителям: принимая Гену в лицей, он никак не ожидал, что тот станет регулярно громко возникать и протестовать, он посчитал его сперва скорее оторванным немного от жизни гением, которого можно будет отправлять на различные олимпиадки и зарабатывать хорошую репутацию своему лицею. Тем более, с питерской-то подготовкой… Так вот, держа его всё время при себе, было бы удобно его контролировать — именно эти его постоянные вспышки недовольства. Только вот почему-то НН думал, что ТН его поддержит в этом… На кой чёрт ему сдался этот Шваб? Ну, облагодетельствовал он его и его компанию один раз, когда попросил отпустить их в Тулу — но это, как посчитал НН, было просто как бы его подарком напоследок. Или это Потёмкин ему что-то нашептал, он же дружит с немцами? Ну, Потёмкин… НН, спускаясь дальше по лестнице, усиленно потирал лоб. Проблем оказывалось слишком много… Ладно, Потёмкин — он безвредный; Леденцов его ничего не чудит, и он спокоен. Поражение Шваба тоже как-нибудь переживёт, стоп, поражение Шваба? НН даже остановился, удивившись, насколько ясно он подумал об этом как об уже предопределённом событии. Вот всё выходило хорошо, если бы на это согласился ещё и ТН… Постойте, а зачем, собственно, ему было продолжать искать расположения ТН? Это было актуально раньше, когда он жил и работал в Голубом Городе, ходил на ужины с министрами образования. А теперь-то? Они там сами, поди, со смеху покатываются, вспоминая, что ТН добровольно променял всё это на яндское захолустье! ТН был теперь, чёрт возьми, в его подчинении. Никак не наоборот! Эта мысль очень взбодрила НН, и он весело зашагал дальше к столовой, немного побаиваясь даже раздумывать дальше и нащупывать границы этой мысли — а они были, несомненно, очень широкими. …В учительской меж тем остался один женский контингент: ТН, не испытывая желания говорить с ними, тоже поспешил уйти, сразу домой. — Вот хитрая морда, а, — процедила сквозь зубы АС, едва он покинул кабинет. — Ангелина Сергеевна, ну успокойтесь уже, — сказала Лилия. — Хотите, я чай вам сюда принесу? А то у вас от переработок паранойя уже какая-то… — Это не паранойя, а наблюдательность и анализ! — Мне тоже показалось странным, — подала голос ИВ. — Радоваться ведь за своего ученика надо, когда он хочет такой ответственный пост занять, и помогать ему… — Отлично, Ир, запиши это в список его грехов!.. Да что вы так смотрите, Лилия Сергеевна? Это ж просто как дважды два! Он понимает, что на результаты выборов влиять не в состоянии. И продумывает, как ему любой вариант обратить себе в пользу. — Ну, и как, допустим, это можно сделать? — недоверчиво проговорила Лилия. — Ну смотрите. Он сказал, что он не против, если победит Шваб. Если это случится — в школе начнётся хаос. Вы сами знаете, какие они там в 9Б взбалмошные. А раз начнётся хаос — значит, что? Значит, директор не справляется! Он ведь ещё знает, что эти немцы директора не любят, — вот, может сделать их союзниками, припомнив им, что их сентябрьская поездка — это его заслуга! Далее, если побеждает Кавелин. Тут уже сложнее. Но вот вы надеетесь, что так можно будет Кавелина переключить на какое-то дело, чтоб он поменьше протестовал, — а что если наш татарин как раз будет его подговаривать, чтобы он, наоборот, протестовал больше? Чтобы он всю школу с ног на голову перевернул и сверг директора! А может быть, и вас тоже, Лилия Сергеевна! — Да что вы! — та испуганно отмахнулась. — Мы ведь хорошо с ним всегда общались! — Слушайте, — сказала ИВ, — вот я скажу тоже честно, как думаю. Вы к нему тогда просто прониклись жалостью, ну, из-за его слёзной истории про жену и сына, и он мгновенно понял, что вы человек мягкий и можно вертеть вами как угодно! — Да ничего он ещё… — Да, может, он пока выжидает. Но он знает, что среди учителей, если что, у него есть союзник в лице вас. — А я не удивлюсь, — добавила АС, — если про жену и сына он просто выдумал. Надеялся нас разжалобить, подлюга! — Нет, я не могу в это поверить, — Лилия растерянно замотала головой. — Хотя… он же сам просил меня не расспрашивать его подробно об этом… — Ну вот! — Но, может, это просто потому что для него это очень сильные и травмирующие воспоминания! — Вот вечно вы ему оправдания находите, — вздохнула АС. — Нет, вы можете так сколько угодно делать, но помяните мои слова: рано или поздно вы обнаружите, какое двойное дно скрывается за его словами и поступками, и ой как разочаруетесь! Главное только, чтобы поздно не было!..***
14 октября 2016
Сидя в холодном кабинете ОБЖ в ожидании литературы, Кропоткин сосредоточенно вертел в руках фото-открытку, подаренную ему немцами. Всё это время он усиленно вспоминал, видел ли он прежде эту коммунистическую стелу в Туле, и, забурившись очень глубоко в память, достал всё-таки оттуда несколько дней, когда его с классом водили в драмтеатр и филармонию — тогда-то они мимо неё и проходили. Он думал тогда, правда, что она возведена в честь Великой Отечественной: он пока не знал, каким ещё событиям в истории могли посвящать такие монументы. Теперь-то, разумеется, Кропоткин смотрел на это по-другому. Он вспомнил даже, что напротив располагался зал дворянского собрания, и поразился тому, насколько это символично: напротив места для праздного и увеселительного времяпровождения знатных лиц — строгая, холодная стела, решительная и непримиримая, оберегающая прах людей гораздо более выдающихся, отдавших жизнь делу революции. Когда Кропоткин думал об этом, то прямо чувствовал, как в его сердце разгорался огонь. Он был уверен, что должен стать с ними в один ряд. Даже его постыдный мистицизм убеждал, что не зря ему именно сейчас подарили именно эту фотографию. Это был знак, предвосхищавший судьбу. Кропоткин уже ощущал себя так, будто был вовлечён в некое секретное подпольное сопротивление. По субботам он выезжал в Крёкшино, разведывал там обстановку, постоянно был на телефоне с тётей Машей — она ему рассказывала всё как бы просто, в качестве сплетен, недоумевая, с чего это племянничек взялся так часто ей звонить, а Кропоткин всё подмечал и разрабатывал стратегию. Тетрадки его были исписаны стихотворными текстами средней паршивости, вдохновлённые, вероятно, «Смершевыми песенками» Красных Звёзд, не иначе. Правда, сочинять мелодии Кропоткин пока что совсем не умел, поэтому полноценных песен из них не получалось. Но всё виделось ему впереди: ярко-алый рассвет нового мира, триумфальная победа простых деревенских жителей и он — словно лицо нового поколения, большой, сильный и здоровый исполин в простой клетчатой рубахе, пионерском галстуке и с гитарой на груди, поющий новые, правильные песни. — Дань? О чём размечтался? — послышался рядом задорный девичий голос. Настя провела рукой перед его глазами, так что он вздрогнул и очнулся, а она присела рядом — на время, так как Мила в классе уже присутствовала. Как и согнутая чёрная спина Пионтковского впереди, но, господи, какая ему до него была разница. — И тебе привет, — Кропоткин приобнял её одной рукой и похлопал по плечу. — Слушай, поехали со мной в Крёкшино в воскресенье? — Опять ты! — рассмеялась Настя. — Дань, это новый рекорд: ты упоминаешь Крёкшино уже в первые десять секунд нашего разговора. — Ну, так ты сама спросила, о чём я мечтаю, вот я и говорю… У нас просто там сейчас самый ответственный день будет! — М, да? Что, поедете пугать своего религиозного врача, переодевшись в чертей? — Насть, ну я серьёзно! Мы… — Кропоткин глянул мечтательно вперёд. — Мы пойдём штурмовать стройку! Снесём к чёрту их ограждение, растащим себе кирпичики, в хозяйстве пригодятся, охрану в заложники возьмём, и пусть только хоть кто-нибудь посмеет нас остановить! — Дань… — Настя побледнела и освободилась от его руки; улыбка её растаяла. — Тебе не кажется, что это слишком рискованно? За такое и посадить могут. — Мы сами посадим этих чинуш за отмыв народных средств! Я уже даже нашёл, по каким статьям… — Дань, очнись! — Настя перешла на громкий шёпот. — У нас… не такой, к сожалению, мир, где всё работает согласно закону! Ты же понимаешь, тебя привлечь за такое могут? — Не привлекут, мне нет ещё даже шестнадцати. — Значит, родителей твоих трясти будут, тебе это надо? Сам говорил, у тебя у папы ситуация в этом Прянске сложная, а ты ему ещё больше проблем доставить хочешь. — Насть, ну я же действую ради благой цели! И ради этого можно и нужно немного забыть о своих личных делах и проблемах. — Значит, обо мне ты тоже решил забыть, — Настя расстроенно отвернулась. — Я? Я не забыл! Говорю же, давай поедем со мной! — Нет, спасибо, мне не нужно, чтобы меня в отделении держали и чтобы мама за меня волновалась и огребала. Кропоткин вздохнул и закатил глаза. — Я не понимаю, вы все, что ли, бабы, одинаковые? То мать меня отговаривала, то Лилия, то тётя Маша, все чего-то боятся, блин! Трясутся за хрень какую-то, за то, что слухи пойдут, за аттестат мой, за… вообще какие-то мелочные бытовые вопросы! — Настя в ответ упорно молчала. — Что? Хочешь сказать, ты не такая? Я прекрасно знаю, куда ты в выходные собираешься! В Голубой Город ведь, да? К этой… сестре Серафима, как её там? — Ну да, к Кристине, — она невозмутимо повернулась снова к нему. — Мы в инсте списались с ней, она, оказывается, ещё и пирсу классную делает. — Нет, я решительно не понимаю! Как можно думать о каких-то украшениях, когда такое творится? — Дань, я тебе тыщу раз говорила уже, — Настя отвечала ровно и без надрыва, только с усталостью в голосе. — Я не считаю, что от этого санатория твоей деревне станет хуже, и не считаю, что это катастрофа мирового масштаба. Жизнь-то продолжается, ёпта. А если так про каждую вещь думать в ключе: а зачем вообще об этом думать — то так получится, что в жизни вообще не должно быть ничего другого, кроме какой-то воображаемой борьбы с врагами народа. Она поднялась и направилась к своей парте. — Ну и иди! — прошипел ей вслед Кропоткин. — Без тебя справлюсь.
