#8
30 ноября 2025 г., 16:00
16 октября 2016
Выходить куда-то в воскресенье было для Леденцова неестественно и непривычно, но Потёмкин с такой настойчивостью и одновременно нежностью звал его к немцам, что он просто вынужден был согласиться. Правда, лишь после того, как Потёмкин пригласил его сначала к себе и упомянул, что у него есть для него какой-то подарок. Это воскресенье оправдывало своё название «солнечного дня» во многих других языках: весь Яндск заливало белыми лучами, небо стояло нежно-голубое, а под ногами сиял и шуршал на лёгком ветерке ковёр золотых листьев. Леденцов ошибочно подумал, что солнечно — это то же самое, что и тепло, поэтому вышел лишь в лёгкой рубашке и плаще, но тут же понял, что капитально ошибся. Солнце не грело совсем. Возвращаться домой, однако, Леденцов не стал, решив, что потерпит недолгие семь минут до дома Потёмкина; а ещё в кармане он обнаружил свои митенки, которые хоть как-то могли согреть ему руки. Потёмкин встретил его, разумеется, с лучезарной улыбкой, открыв дверь после звонка так быстро, будто ждал внутри совсем около неё, и, едва Леденцов переступил порог квартиры, заключил его в объятья. Вот это настоящее солнце, подумалось Леденцову, а не то, что на улице: это — и светлое, и тёплое… Хотя Потёмкин был в не очень плотном зелёном свитерочке с незатейливым острым белым орнаментом сверху, тепло исходило именно от самого его тела и какой-то его, можно сказать, ауры — спокойной и уютной, которую он всегда носил вокруг себя. Он заботливо провёл Леденцова в гостиную. В квартире больше никого не было: Алёнка поехала на выступление в музыкалку, а родители — с ней в качестве поддержки; да и сам Потёмкин не рискнул бы позвать к себе Леденцова, если бы был здесь не один. — Сейчас, подожди немного, — он суетливо юркнул в мамину комнату. Леденцов пошагал немного по гостиной, отмечая, какой тут тёплый пол. Напротив двери балкона стояли шкафы из светлого дерева, заполненные книгами, но они в основном были все детско-юношеские, из которых и Вадим, и Алёнка уже выросли, а деть их было некуда. Был здесь длинный серый диван, на котором могла бы поместиться вся семья за просмотром телевизора, но они уже давно так не собирались. Всё казалось каким-то пластиковым, будто это были лишь декорации для съёмок какого-то сериала, и единственное живое, что заметил здесь Леденцов, — стеклянная плошечка на кофейном столике, заполненная конфетами, вокруг которой валялась пара фантиков. Он осторожно наклонился к ней и узнал голубые фантики с птичкой. «Буревестник»… — Хочешь, угощайся, — вернулся меж тем Потёмкин и придвинул плошечку ближе. Леденцов перепугался и выпрямился. — Нет, спасибо, я просто… — Ах, это я… — он спешно сгрёб фантики в руку. — Не обращай внимания. Люблю их страшно… Зато — вот! Подарок, как я и обещал! — и он протянул Леденцову пластиковый пакет. Тот аккуратно взял его и раскрыл: внутри лежал, кажется, вязаный чёрный свитер… — Я отыскал его и подумал, что он очень тебе подойдёт, — продолжил Потёмкин, отойдя к мусорной урне в прихожей и вернувшись обратно. — Ты разверни, он очень большой и тёплый… В этом году холоднющую зиму обещают, вообще! Ты сегодня, кстати, не замёрз? Вот откуда он всё знал? Точно экстрасенс. — Немного… — пробурчал Леденцов, достал свитер и, оглядывая его, легонько улыбнулся. — Вот! Нужно утепляться, Сежк. Ты померяй! — А? — Леденцов глянул на него озадаченно. — А можно я… ну… сейчас… Он сильно заволновался, почти даже затрясся, отвернулся от Потёмкина и натянул свитер прямо поверх рубашки. Он очень переживал, как бы с него не слетели очки, но горлышко оказалось достаточно широким, чтобы этого не произошло. — Ну? — нетерпеливо заулыбался Потёмкин, ещё сзади заметив, что ничуть не ошибся, отдав свитер Леденцову. Тот повернулся, поправляя волосы и очки; длинные рукава доставали ему до половины ладони, просторный крой прятал любые очертания туловища, а нижний край свитера закрывал полностью попу и промежность. — Спасибо, — растерянно кивнул Леденцов. — Слушай, ну он правда прямо твой! — Потёмкин восторженно разглядывал его и не мог налюбоваться. — Только сейчас, знаешь… — он подошёл и осторожно достал воротник рубашки из-под горловины. — Вот! Так совсем здорово. Леденцов смущённо потупил взгляд. — А… можно я не буду его снимать?.. Это было действительно верным решением, ведь дальше идти по улице им пришлось довольно долго; а Леденцов только поражался, как Потёмкину не холодно было в расстёгнутом ватничке. Первым делом им нужно было заглянуть к Стасу — однокласснику и соратнику Шваба. Он выглядел довольно хайпово: выбривал белобрысые виски и носил большие красные найки. Тем не менее, с компанией немцев он был дружен и потому согласился предоставить им в воскресенье их домашнюю фотостудию, чтобы отснять Шваба для агитационных плакатов. Стас жил в центре, в одном из первых домов, где квартиры были, хотя и несколько убогие, но просторные, что по высоте комнат, что по их количеству. Его мама работала фотографом и, собственно, одну из комнат отвела под своё дело, где заодно и обучала Стаса азам съёмки. В этой комнате и собрались Шваб, Лихтштайнер, Анка, Потёмкин и Леденцов. Здесь среди абсолютно белых стен стояли профессиональные лампы с абажурами для регуляции света, экран с хромакеем, громоздкие камеры на ножках и стол с компьютером, чтобы, не отходя от производства, тут же фотки и редактировать. А на стене с дверью, что не использовалась в процессе съёмки, мама Стаса расположила примеры своих работ в рамках — и на них как раз и сосредоточил своё внимание Леденцов, не понимая, чем он остальным присутствующим мог быть полезен. Анка вертелась вокруг Шваба, поправляя ему одежду и настойчиво пытаясь его попудрить, Потёмкин с Лихтштайнером примостились за компом и обсуждали дизайны плакатов, а Стас с мамой искали самую выгодную установку света. Что ещё оставалось Леденцову? Только аутировать, рассматривая окружающие предметы. Фотографии каких-то людей, выпускавшихся из школы, отмечавших свадьбы и дни рождения, веселившихся на концертах и фестивалях… Леденцов незаметно отошёл в дальний угол, где стояли свёрнутые в трубочку листы ватмана, старая табличка с какого-то автобуса или другого вида транспорта под номером 26, следовавшего от некого «проспекта Науки» до некой «Южной», несколько картонок с эскизами какой-то памятной таблички: «в этом доме в 1989 году…» — Что, интересно? — склонилась вдруг над ним мама Стаса, когда он едва коснулся одной из картонок рукой — и он, разумеется, тут же её одёрнул, испугавшись, что это нельзя было трогать. Но женщина, напротив, сама её вытащила и с гордостью заявила: — Это мои проекты! Хочу на наш дом мемориальную табличку сделать, что здесь сам Виктор Цой концерт давал! Стас сдержанно засмеялся. — Что? Вот ты, Стасик, смеёшься, а это ж историческое событие! — И что, это правда было? — шепнул Леденцов. — Так! — мама Стаса вернула картонку в угол и взяла его за запястье. — Пошли, я тебе сейчас всю фотохронику покажу! — и потащила его прочь из комнаты. — У меня всё зафиксировано! Нет, конечно, концерт — это, наверное, громко сказано, это был так, скорее, квартирник… — О, это надолго, — протянул Стас. — Сейчас она ему многочасовую лекцию закатит с просмотром всех её фотоальбомов. — Так вундербар же! — воскликнула Анка. — У нас технически всё готово, как раз сможем и отфоткать, и отредачить! — Ну да, — Стас подошёл к камере. — Так, наверное, даже лучше, а то она устроила бы лекцию нам: как надо то, как надо сё… — Мы сами справимся! — заключила Анка и отпрыгнула от Шваба. — Лас унс геен!***
Краситься и наряжаться настроения совсем не было, и Мила нацепила на себя худи нейтрального цвета, лёгкое клетчатое пальтишко, тёмные скинни с подворотами и массивные кроссовки. В конце концов, раз она собиралась покорить Кима, он должен был полюбить её и в таком виде. Она всё ещё сомневалась, стоило ли ей прямо заходить в кафешантан или просто перехватить Марата и сказать ему о своём плане. Наверное, смысл пойти всё же был: нужно ведь было влиться в команду Геннадия. А чтобы смысла было ещё больше, Мила решила ничего не есть с утра. Она проводила Настю на автобус в Голубой Город, а сама как бы невзначай пошла в Урманский лес. В воскресенье, да ещё такое солнечное, тут было много семей с детьми, собаководов, бегунов, что смотрелось даже немного неожиданно для этого места. В кафешантане, наверное, людей ожидалось присутствовать не меньше… Наконец вдали показалась знакомая спортивная куртка, промозолившая Миле все глаза что в школе, что в «Коннице», и она будто бы случайно направилась к Марату и окликнула его. — О, Милка! — он дружелюбно приподнял козырёк кепки. — Какая встреча! — Я бы сказала даже, судьбоносная, — улыбнулась она. — Я как раз хотела с тобой поговорить. — А… слушай, я тут в кафешантан иду, мы там командой Гены собираемся, так сказать, официальное уже почти собрание… Да-да, закивала Мила, ты это мне всё уже рассказывал, иначе я не морозила бы тут ноги в ожидании тебя. — Давай, в общем, по дороге поболтаем? — Давай! — они зашагали к кафешантану. — Я, вообще говоря, хотела… Ну, присоединиться к вашей команде как бы. — А… — Марат задумчиво поглядел вдаль. — Ну, это скорее у Гены спрашивать надо, я-то что… А ты кем хочешь? — Ну… кем свободно? — Как вариант — со мной быть в отделе спорта, я там один пока. — Ну, можно, — пожала плечами Мила. — Ага… Но всё равно, давай зайдём, предупредим Гену, а то так как-то… А тебе тоже хочется на скачки на изи отпрашиваться, да? — А? — Мила посмотрела на него непонимающе и тут же пожалела, что так машинально отреагировала. Была бы отличная причина, по которой она решила прибиться к ним! Но нет, приходилось теперь выдумывать что-то своё… — Ну, я просто как думаю… — продолжал Марат. — Те, кто в мэрии, на хорошем счету у учителей обычно. А мне Николаич разнос устроил за этот спортивный лагерь, мол, я его поздно предупредил, что уезжаю. Ещё физручка с ГТО… Потом-то они смирились, но, блин, у меня ведь будут ещё тренировки, соревы всякие. Если я буду в мэрии, меня на них отпускать будут вообще… закрыв глаза. — Ну, а разве члены мэрии не должны и в школе что-то устраивать? — Мила изобразила непринуждённый смех. — Ну, а что… сделаем что-нибудь. Разок на лыжах пробежимся, разок весной какой-нибудь забег сделаем. Ну и всё. — Многообещающе… — Не, а тебе-то чего от мэрии надо? — ухмыльнулся Марат. — Только не говори, что ты горишь желанием что-то там в лицее поменять, нет, я не поверю. За тобой такого никогда замечено не было! — Ну, у меня есть свой интерес… — они с Милой достигли уже части леса, примыкавшей к автодороге, где людей было значительно меньше, и она, не придумав ничего лучше, решила вывалить всё как есть. — Короче. Ты только не смейся и не говори никому, хорошо?.. Мне нравится Женя Ким. — Женя… Ким? — медленно повторил Марат. — Ну да, а что тут такого? — Да они же с Лолой вроде. — Что с Лолой? Ну не женаты же они, в конце концов! — завелась неожиданно Мила. — Что ты предъявляешь мне так, будто я семейную идиллию рушу?! — Тихо, тихо, я вообще ничего такого не имел в виду! — Марат выставил руки вперёд. — Просто… не ожидал, вот и всё. — Ну вот, представляешь, это так. Я и в спортшколу ради него пошла, и к тебе на вечеринки ходила, всё — лишь бы встретить его. — Ничего себе… Слушай, ну я ж не знал. Ты, это… прости, что я тогда не так подумал… — Да проехали всё уже, Марат. Теперь-то ты понимаешь? — Понимаю, — они добрались как раз до кафешантана. — Ладно, если хочешь, то давай сейчас скажем Гене… Только, это… я, если что, в отношения тебя, Кима и Лолы вмешиваться вообще не собираюсь, ок? — Ты настоящий друг, Маратик, — улыбнулась Мила. Они зашли в кафешантан, который, как и предполагалось, был забит людьми, ароматом хмеля и бессвязными разговорами, и поднялись на второй этаж, где тут же нашли за традиционным столиком всю компанию: Геннадия, Виноградского, Кима, Лолу и Америкова. — О, здорóво! — одобрительно закричал Виноградский, поднимаясь из-за стола и обнимая Марата с Милой. Судя по пустому вытянутому стакану у его места, он уже налакался тут пива и пребывал немного в блаженном тумане. Марат и Мила сели рядом с Геннадием. — Так, не отвлекаемся, мы должны составить стратегию… — раздражённо сказал тот. — Ген, слушай, — Марат наклонился к нему, — тут небольшая перестановочка в команде, короче… — Я тоже хочу с вами, — заявила Мила. — Хм, — Геннадий в ответ презрительно хмыкнул, — не многовато ли женских особей на один коллектив? — Ген, это я сдаю биологию и могу говорить «женская особь», — поспешил нейтрализовать его Марат. — Мы с Милой друзья, и мне бы хотелось, чтобы она была со мной в отделе спорта. — Ген, Мила классная деваха, чё ты! — замахал руками Виноградский. — Добро пожаловать, Мил! — Так, но это, наверное, всё-таки моя команда?! — не унимался Геннадий. — Тогда потрудись объяснить, какие у тебя контраргументы, — решительно потребовала Мила. — Почему ты считаешь меня недостойной быть в отделе спорта? Я, чтоб ты знал, уже почти год занимаюсь верховой ездой! — Ага, и мы что, конюшню у школы организуем теперь?! — А что, было бы романтично, — хихикнула Лола. — Раньше ведь во всяких лицеях и академиях как раз были занятия по конному спорту. — Ага, только у них площадь была с целую усадьбу, — добавил Америков, — а не как у нас, у нас даже забора нет… — Ладно, делайте что хотите! — хлопнул руками об стол Геннадий. — Давайте лучше о насущном, у меня завтра дебаты, а я вообще без понятия, что говорить!.. — О, а вот наш секретный агент! — воскликнул вдруг Виноградский, показав в сторону лестницы. К их столику приблизился парень с тёмными мелкими кудряшками и в массивной кожаной куртке. — Ген, знакомься, это Слава Орехов! — Привет, — Орехов пожал руку Геннадию и всем остальным присутствующим пацанам и уселся рядом с Виноградским. — Славка учится в одном классе со Швабом и будет помогать нам дестабилизировать его компашку! — Ага. У меня уже есть кое-какие идеи…***
Шваб с Лихтштайнером остались у Стаса, чтобы готовиться к дебатам, и перекинули получившиеся макеты плакатов на флэшку Анки, которую она понесла домой в сопровождении Потёмкина и Леденцова. У неё дома был очень хороший принтер и даже устройство для ламинирования. Бог знает, каким образом это всё добро попало к ней домой, но было, в принципе, уже очевидно, что немцы и их друзья — это люди, которые будут складировать всё, что не приколочено, авось пригодится. Зато потом, в момент, когда позарез нужна будет какая-нибудь исключительная вещь, они гордо извлекут её из-под завалов и похвалят себя за предусмотрительность. Леденцову весь день было не очень комфортно. Рассматривая фотоальбомы мамы Стаса, полные старых фоток из 80-х и 90-х, он всё время думал, что только зря отвлекает бедную женщину, будто забыв, что она сама решила показать ему их. Она, наоборот, была рада, что смогла продемонстрировать их хоть кому-то: Стас и немцы уже знали их содержание практически наизусть. Они же, в свою очередь, замечательно справились без неё, соорудив плакаты в лучших традициях авангардных двадцатых годов прошлого века. Анка жила на первом этаже одной из хрущёвок на пути к автовокзалу. Окна там были расположены так низко, что можно было с улицы увидеть все внутренности дома в подробностях. А окно комнаты Анки так вообще выходило как раз на оживлённую дорогу, по которой все шли к вокзалу, и решительно непонятно было, как она могла здесь спокойно жить. Когда они зашли в квартиру, их встретил отчётливый запах сырых овощей и мяса: кухня находилась совсем близко к входной двери. — Это муттер готовит, не обращайте внимания, — махнула рукой Анка. Однако кому-кому, а Потёмкину уж точно невозможно было не обратить внимания на что-то, связанное с едой. Его светлые голубые глазки загорелись, и он напросился на кухню помочь. Леденцова начала охватывать паника: он-то, разумеется, на кухне ничем не мог быть полезен, но что теперь, ему приходилось остаться наедине с Анкой? Он так-то людей до смерти боялся, а девочек — тем более. Тут даже на улицу смотреть было нельзя: люди проходили слишком близко и могли испугаться, увидев в окне мальчика с голубыми волосами и в чёрных очках, застывшего молчаливо в одной позе. Поэтому он стал изучать взглядом громоздкий принтер, который виделся ему какой-то страшной и непонятной машиной. — Ты присядь, чего ты, — непринуждённо предложила Анка. Он нерешительно отошёл и приземлился на краешек кресла в противоположном углу. — Так… Для начала протестируем, как он у нас вообще печатает. Она поправила стопку большеформатной бумаги и открыла какой-то файл на своём компе. Леденцов вгляделся в него, стараясь не подавать виду, что он смотрит, но различил только сегодняшнюю дату: 16 октября… — Знаешь, зачем мне это? — Анка хитро улыбнулась и оглянулась на него. — Я подумала: раз люди всё равно проходят, считай, мимо моей комнаты и постоянно смотрят мне в окно, то я могу применить это с пользой. Я могу образовывать их! Вот, периодически я клею на окно такие распечатки, чтобы прохожие узнавали что-нибудь новое. Сегодня вот… день рождения Гюнтера Грасса! — она щёлкнула мышкой, и адская печатающая машина запыхтела и затрещала. — Знаешь, кто это? — Нет, — коротко ответил Леденцов. — Писатель, — Анка отошла к принтеру и стала ждать, когда из него вылезет готовая распечатка. — Я в Туле как раз читала его… Ди плебейер пробен дер ауфштанд! «Плебеи репетируют восстание». Там герой ставит пьесу Шекспира с эпизодом народного восстания и недоволен, что там народ очень быстро успокаивается. А в это время в городе проходит настоящий митинг, и рабочие захватывают его театр и чуть его самого не убивают; потом митинг, конечно, подавляют, ему приходится встать на сторону партии, и в конечном итоге он остаётся недоволен тупо всем: народом из пьесы, народом из реальной жизни, правящей партией, собой… «Мы не можем менять Шекспира, пока не изменимся сами»! Знаешь, с чем рифмуется? Леденцов еле заметно помотал головой, а принтер пиликнул, оповещая о конце печати. — О, фантастиш! — Анка извлекла свежий, горяченький лист, положила его на подоконник и вернулась к компу. — Теперь можно и наши плакатики запустить… Так вот, о чём я. Это ж ведь применимо почти везде! Вот события в Крёкшино, например? — она обернулась к Леденцову, ожидающе задержав на нём взгляд. — Я… — тот замялся. — Я, честно, вообще не разбираюсь в этом… — Ну, это у вас же учится их верный соратник и предводитель Кропоткин? Не удивлюсь, если они сегодня обломаются. В комнате повисла обречённая тишина, нарушаемая лишь щёлканьем клавиатуры; Леденцов совершенно не знал, что ответить этой девчонке, чувствуя себя самым необразованным, неловким и неуместным человеком на планете. — Это, конечно, грустно, — вздохнула Анка, — когда более-менее разумное меньшинство вынуждено толкать вперёд инертное большинство; так происходило всегда, и ничего из этого не получалось. Я имею в виду, каждый человек должен начать с себя, должен сначала сам как-то поменяться. Но если у людей нет интереса к этому, то их никак это делать, к сожалению, не заставишь… Леденцов уже почти почувствовал некое шевеление внутри головы, напряжённо следя за ходом мыслей Анки и силясь понять, как это могло относиться к нему, а одновременно ещё и поражаясь её непринуждённому тону, когда речь вроде бы шла о вещах тяжёлых и печальных. Но тут в комнату постучал и заглянул, словно лучик солнышка, Потёмкин, разрумяненный от жара духовки и пропитавшийся ароматом печёных овощей, специй и укропа. — Как вы тут? — он, улыбаясь, зашёл и примостился рядом с Леденцовым, из-за небольших размеров кресла очень плотно прижавшись к нему ногой. — Арбайтен потихоньку, — усмехнулась Анка. — Принтер медленно печатает, но чётко… — А у нас уже всё готово, — заявил Потёмкин с нескрываемой гордостью. — Может, отвлечётесь и покушаете? — он положил ладошку на руки Леденцова, которые тот от нервов держал на коленях, и, наклонившись, будто лично ему сказал: — Вкуснейшее мясо с картошечкой в горшочках! Ну, Сежка, Анка? Пойдём!***
— Кстати, а что это я Сани не вижу? — спросила неожиданно Мила, и прежде чем Геннадий в очередной раз взбесился, что ему опять мешают, Виноградский спешно допил остатки пива и невнятно промямлил: — Так он, он, это… Ну не каждый ж день ему, это самое, работать… Выходной у него! Он ж и так тут, считай, все дни торчит… Это… образцовый, это, значит, вот, бармен… Ой! Так вот ж он! Саня! Пионт! Виноградскому с его места была видна лестница, и он первым заметил поднявшегося по ней Пионтковского и кинулся здороваться с ним. Тот был в почти что парадной рубашке тёмно-оранжевого цвета и в классических брюках, и сложно было сказать, что его вообще сюда привело. Свиданий он, к сожалению, ни с кем не назначал, а для компании совершенно необязательно было так наряжаться. Причина у него, впрочем, была довольно прозаичная: его всё достало. Воланд расцарапал ему руки, мама попыталась постричь несчастному коту когти и заныла, что ничего не получается, отец словил какую-то паранойю касательно своей работы. Пионтковский раз десять то открывал, то закрывал окно, чтобы незаметно попарить, но понял, что простым парением тут не отделаешься: нужно было что-то посерьёзнее. Нормального алкоголя дома не было, поэтому он быстро собрался и помчал в кафешантан, хоть и зарёкся приходить туда в свой выходной, да ещё и в воскресенье. Но что уж было поделать, раз так совпало… — Присаживайся! — Виноградский усадил Пионтковского рядом с собой: там как раз освободилось место, так как Ким с Лолой решили уйти пораньше; Мила оставалась, чтобы не палиться. — Подожди, я за вином схожу, — Пионтковский тут же встал обратно и, томно улыбнувшись, пошёл в подсобку для работников. На памяти Геннадия это был чуть ли не первый раз, когда он видел, чтобы Пионтковский улыбался, но ему было сейчас совсем не до этого. — Так, стойте! — он замахал руками и перевернул резко лист в блокноте, где прописывал свою стратегию. — Если Шваб… начинает разговор про кружок географии… то я отвечаю… что я отвечаю-то?! — Да расслабься, Ген, — похлопал его по плечу Марат. — Тебе само всё в голову придёт! — Это точно, — подмигнул Виноградский. — К этим дебатам тоже, знаешь, главное… не это… не переподготовиться! — Бля, я провалюсь, — Геннадий схватился руками за голову. — Ты не провалился уже хотя бы тем, что ты не Шваб, — сказал Орехов. Тут подоспел Пионтковский с тёмно-красной бутылкой вина и тремя бокалами — столько он смог унести в одной руке. — Может, кто-нибудь тоже хочет? — предложил он, усевшись на диванчик и начав орудовать штопором. — Гене налей, а то у него сейчас башка взорвётся! — засмеялся Виноградский. — Нет! — Геннадий впечатался спиной в диван. — Я, наоборот, от алкоголя думаю ещё хреновей! — Как скажешь, — Пионтковский невозмутимо вскинул брови и наполнил свой бокал до половины. — Точно никто не хочет? — С нами поделись, — послышался вдруг чей-то голос сбоку, и возле их столика, из плотной пелены кальянного дыма, блеска женских платьев и звона стеклянной посуды возникли фигуры Игорька и Ульяны. — Да идите нахуй! — чуть не накинулся на них Виноградский. — Что вы тут вообще забыли? — Как неприлично, — цокнула языком Ульяна. Она была в том же чёрном платье с пышной юбкой, в котором ходила ещё в прошлом году на хату к Марьянову — что, Игорь не смог за такое долгое время купить ей что-нибудь новое? — Ладно, вы напитки закажете сами, — по-официантски произнёс Пионтковский, долил вина до самых краёв бокала и приподнял его. — За ваше здоровье. — Правда, пойдём поищем другое место, зай, — Ульяна взяла Игоря за руку и отвела от злополучного столика. — Подкаблучник! — крикнул ему вслед Виноградский. — Блин, он меня разозлил, мне нужно ещё пивася. Славик, может, сходишь? — Без проблем, — Орехов отправился к барной стойке. — Так, давайте всё-таки о деле, — Геннадия уже трясло от нервов, неопределённости и всего того окружения, среди которого он находился. — Да какое дело, какое дело, — продолжал о своём Виноградский. — Ген, ну вот нормальный пацан будет вообще отзываться на «зай»? Заметь, он же вообще не заступается, когда его тянку засирают, но когда она чё-то говорит — он всё делает так, как она скажет… — Согласен, такое поведение не очень правильное, но… — Вот видишь! Ты согласен, и это главное! Какой нормальный пацан будет вообще с девками связываться и идти на поводу у них? Их нормальных-то… раз-два… — Эй, — отозвалась Мила, улыбнувшись, но с некоторым наездом, — вы тут вообще-то не чисто мужской компанией сидите! — Да ладн, Мил, ты норм, но ты как это… как друг просто, я бы даже не сказал «подруга»… Я не ебу просто всю эту любовь-морковь, конфеты-букеты, она с него всё деньги трясёт, ничего ей не надо… — Ты просто ещё не встретил ту, что поменяла бы твоё мнение, — возразил Пионтковский, восседая вальяжно с бокалом, закинув ногу на ногу. — Да я в жизни никого не встречал бы! Говорю же, из девок только полпроцента нормальных, остальные твари меркантильные… Он ж с ней вообще как сумасшедший! — Так ради любви вполне достойно сойти с ума! — Помилуй тебя господь, Пионт! Любви не существует нахуй! — А как ты так говоришь, ни разу её не почувствовав? — Как вы заебали, — Геннадий в отчаянии схватился за оставленную Пионтковским бутылку вина и отпил прямо из горла, что было встречено остальным столиком с небывалым одобрением. У него же от сухой виноградной терпкости задрожало горло и как будто бы сжало голову. — Блин, дрянь какая-то! — Но-но-но, — погрозил пальцем Пионтковский, — это лучшее, что есть в кафешантане! — Тебе надо расслабиться, Ген! — повторил в который раз Виноградский. — Прямо капитально так! — А для этого, кстати, у нас есть кальяны, — намекнул Пионтковский. — Блин, точно! Так чего ты ждёшь? Неси!***
Алая вечерняя заря тяжело нависала над горизонтом, когда Кропоткин прибыл в Крёкшино. Внутри него уже пылал огонь, так и норовя отрыгнуться наружу, словно из дракона. Ну а что, символично: он ведь был как раз в год дракона рождён. Кстати о символах: было кое-что, что настораживало его, а именно транспортные трудности Комедчикова, из-за которых тот никак не смог приехать. В общем-то, это было ожидаемо, что все автобусы из ГГ в Яндск уедут воскресным вечером забитые: многие яндчане гоняли одним выходным днём в столицу. Где-то там, кстати, была и Настя… Но неважно. На элке Комедчиков уехать тоже не смог: табло но вокзале показывало, что она проследует только до Прянска, а последняя, вечерняя, и вовсе была отменена. Комедчиков пошёл разбираться со всеми работниками и слишком много времени провёл в бесполезных спорах с ними, так что никуда не успел. И, главное, все как один утверждали, что ещё несколько дней назад висели на вокзале объявления, что элка до Прянска… Идти одному было немного тревожно, но долг был сильнее страха. Кропоткин отправился с остановки вглубь деревни; его встречали полуоблетевшие клёны и берёзы и рассыпчатые деревянные домики, будто никак не связанные между собой. Он шёл так, что закатное солнце светило ему прямо в глаза, обдавая всё тело красным свечением. Тут впереди показались руины двух кирпичных стен — это были остатки храма, уничтоженного ещё в двадцатые годы, и служили Кропоткину простым ориентиром, а жителям — хотя бы каким-то местом для удовлетворения своих экзистенциальных потребностей. Они приносили туда иконы, свечи, лампады и молились просто так, безо всяких просфор и священников. Из-за стены показались тётя Маша с какой-то бабкой: одна — непомерно толстая, другая — сухая, как спичка. — Данька! Ты что, это, всё-таки приехал? Кропоткин не планировал с ними разговаривать, но всё же остановился. — Да, тёть Маш, приехал! Я не мог не приехать! — Побойся Бога, Данечка, — дрожащими губами пролепетала бабка. — Такое бесчинство творите, Он вас накажет… — Это вы кому-нибудь другому свои сказки рассказывайте, — ядовито усмехнулся Кропоткин. — Я в них давно уже не верю. И он отправился дальше, и вслед ему снова посыпались занудные причитания: как же так, такой хороший парень, на такую гадость идёт, и вообще день сегодня неблагоприятный… Меж тем крёкшинцы, настроенные уже решительно на восстание, собирались в самом крайнем доме возле леса, принадлежавшем работнику химзавода, который как раз грозились снести во имя нового курорта. Они-то встретили Кропоткина с торжеством и воодушевлением, даже попытались угостить самогоном для храбрости. А как последний алый луч коснулся крёкшинской земли — похватали всё, что приволокли с собой: вилы, топоры, грабли, охотничьи ружья — и выдвинулись к стройке. Работа там ещё не прекратилась. В глубине леса сверкали электрические лампы, освещавшие рабочим котлован, бетонные балки и перекладины, из-за ограждения были слышны стуки и короткие разговоры. Павла Григорича на месте не было: он отошёл покурить и справить нужду под деревом неподалёку. В его будке было ещё темно, а в воротах возле неё оставался небольшой зазор — видимо, неплотно закрыли после кого-то из работников. Крёкшинцы сошлись на том, что это идеальный момент. Их собрание и так рано или поздно кто-нибудь заметил бы в лесной чаще, так что действовать нужно было уже сейчас. Кропоткин вышел вперёд и, напрягшись всеми мышцами тела, отодвинул створку ворот; она издала неприятный лязг. — Эй, вы чё тут, — изнутри на них покосился один из рабочих. — Вперёд! — скомандовал Кропоткин. — Вперёд! — поддержали его крёкшинцы и прорвались за ограждение. Рабочий поспешил удрать, но кто-то подхватил его и приставил к стенке ограждения. На крик тут же прибежал, на ходу застёгивая штаны, Павел Григорич. Они встретились взглядами с Кропоткиным; тот надменно улыбнулся, прищурив глаза, и, схватившись за лопату, предоставленную им одним из крёкшинцев, тоже юркнул за ворота. — Ну козлы! — выругался Павел Григорич и кинулся к телефону в будке. Кто-то опрокинул на землю столб с лампой, та разбилась, и четверть стройки погрузилась во мрак; хаос же воцарился на всей её площади. Ломался каркас ограждения, металлические листы его опрокидывались на землю, рабочие бегали в панике и неминуемо попадали в руки крёкшинцев. Кропоткин сам лично оглушил одного лопатой, а другому пустил кусок земли в лицо. Он чувствовал себя на своём месте; он чувствовал, что наконец становится частью чего-то большого и грандиозного. Чёрно-алые облака плыли по небу, закрывая звёзды: они всё равно горели тускло по сравнению с россыпью звёзд в его сердце. Вдали слышался вой сирены…***
Геннадий сам не понял, как так вышло, что он возвращался домой на ватных, еле живых ногах, с кружившейся башкой и чуть ли не в объятьях Пионтковского. В голове его назойливо сверлила лишь одна мысль: «Нахуя я на всё это согласился?!» Дальше он разбирать не хотел. Стыд оттого, что он нарушил свой самозапрет на алкоголь? Страх, что ему надо было как-то прокрасться в квартиру, чтобы его не заметила мама? Паника оттого, что у него вообще ничего не было готово к завтрашним дебатам и он понятия не имел, как будет на них выступать? А то, что у него спилась половина команды? Да к чёрту! Пионтковский сам еле волочил ноги и умудрялся ещё как-то волочить Геннадия, а ещё сразу на выходе из кафешантана им перегородил путь чёрный кот с жёлтыми глазами. — А, так это мой… Воланд зовут… — блаженно протянул Пионтковский. — Тогда бери его, меня тащить не надо, — попытался отвязаться Геннадий. — Не, ты что, он сам все дороги знает! Он… топографический эксперт! Вот сейчас я попрошу его провести нас до твоего дома… Геннадий уже слишком устал, чтобы возражать, и даже не следил за тем, через какие тёмные дворы они тащились. Чтобы хоть как-то унять раздражение, он стал вспоминать, что обычно делал его батя, чтобы после весёлой ночки прийти на работу чистым, как стёклышко. Огуречный рассол? Какая гадость, да и не факт, что он был у них дома… Когда они проходили вдоль длинного хрущёвского дома, неизвестно какого по счёту, Геннадий почувствовал вдруг, что вляпался ботинком во что-то неприятно мягкое. — Блять! — он остановился, чуть не опрокинув Пионтковского на асфальт. Воланд запрыгнул на скамейку у подъезда. Что это, собачье дерьмо? Не хватало его ещё домой тащить и оттирать… Геннадий зашаркал ногой, и ему в нос ударил запах гнили. Жёлтые глаза сверкнули в темноте и будто переместились выше. Геннадий задрал голову, и всё прояснилось: над ним возвышалась крона той самой яблони. — А, мы, это… пришли, — он активнее провёл ботинком по дороге. Ну, точно. Это было просто гнилое упавшее яблоко. — Красава, Воланд! — вскинул руки Пионтковский. — Эй, ты чего? Спускайся! — Коты же вроде не могут сами спускаться, — Геннадий пошарил по карманам в поисках ключей. — Это что, мне теперь… лезть за ним?.. — Лезь или вызывай МЧС, до завтра, — Геннадий, не имея желания наблюдать дальше за этой сценой, открыл дверь подъезда и скрылся за ней. Пионтковский хотел метнуться к нему, но слишком поздно сообразил. — А… куда… — глаза его беспорядочно забегали, останавливаясь то на двери, то на яблоне, то на усевшемся на её ветках Воланде. — Эй, ну слезай… Ты что там, заснул, что ли? Нам ещё домой идти… Из-за вина тело Пионтковского слушалось его плохо, но он всё-таки решил предпринять попытку покорить эту яблоню. Она доставала до второго этажа, и ствол и ветви её были достаточно крепкие, так что Пионтковский, к своему удивлению, взобрался практически без проблем, если не считать тянучей боли во всём теле и нескольких царапин. Над ним раскинулась паутина из чёрных веток и жёлтых листочков, как вдруг вместо Воланда он различил в ней другую фигуру — тоже чёрную, но какую-то необыкновенно воздушную и струящуюся. — Саша, — позвал его девичий голос. Он застыл, ухватившись конечностями за дерево, словно паук, и продолжил вглядываться. К нему обернулось знакомое прекрасное лицо с тонкими бровями, глубокими зелёными глазами и крупным прямым носом. Из-под чёрной накидки, напоминавшей хиджаб, выбивались бордовые пряди. — Нас-тя?.. — медленно прошептал Пионтковский, боясь голосом спугнуть прелестное создание. Какая-то часть его сознания понимала, что это всё, скорее всего, просто алкогольный бред, что такого не может быть, но эта часть пульсировала так редко и незаметно, что её было совсем не слышно. Он предпочёл бы верить, что это всё происходило на самом деле; участившееся биение его сердца было ведь вполне себе настоящим. — Возьми, — Настя повела рукой в чёрной шали, бесшумно сорвала с одной из ветвей размягчённое яблоко и протянула Пионтковскому. Тот не смел совершить ни малейшего движения. Господи, он что, находился теперь в христианском начале времён, когда Ева предлагала Адаму запретный плод? От этого тогда, конечно, произошло мало хорошего, мир раскололся надвое, но какое ему дело было до остального мира, когда можно было продлить момент с призрачной Настенькой? Он осторожно отцепил одну руку от дерева и потянулся ею вперёд… Невесомость. Прежде всего прочего Пионтковский ощутил, будто его ничего уже не держит, будто тело одновременно стало невыносимо тяжёлым и сказочно лёгким. Потом раздался беззаботный Настин смех, в яблоневой паутинке мелькнули жёлтые глаза — и он полетел вниз, и очнулся уже на твёрдом асфальте. Голова гудела. Рядом с ним лежало упавшее яблоко, а на его груди, как ни в чём не бывало, пристроился Воланд.***
17 октября 2016
Настя примчала в школу и, минуя плакаты с Геннадием и Швабом о сегодняшних дебатах, понеслась в раздевалку, где первым делом открыла дверцу шкафа Кропоткина. Другие ученики непонимающе на неё покосились, но она увидела там то, что нужно было, — его горчичную парку. Наспех раздевшись, она побежала наверх, к кабинету алгебры; хотя Кропоткин, вероятно, не стал бы сейчас заходить в класс, а спрятался бы скорее в актовой подсобке, но всё равно, проверить там стоило. Ворвавшись в кабинет, Настя всё же нашла его здесь: он сидел за самой последней партой, обхватив голову руками. Он, вероятно, так и не переодевался с Крёкшино и был в клетчатой рубахе, без пионерского галстука. Остальным дела до него особо не было: Потёмкин что-то вкрадчиво рассказывал Леденцову, Игорь с Ульяной обнимались, Еля смотрела аниме… Настя кинула сумку на первую парту и поспешила к Кропоткину. — Дань! — громко прошептала она, усевшись перед ним. — Ты чего? Ты… как? — Давай, давай ещё ты отчитай меня за всё! — он одёрнул руки и глянул на неё полными ярости и разочарования глазами. — Мне ведь мало! — Да не ори ты! Что, вас, что, правда… повязали? — Да, блять, правда! — И? Как ты всё-таки здесь? — Как, как! Мамку вызвали, она забрала! — И что? Вменяют вам что-нибудь? — Насть, мне и так плохо! — он задрал голову вверх и откинулся на спинку стула. — Потому что всё, всё, блять, шло хорошо! Охранник этот, сука, своих корешей-ментов позвал… Насть, я просто не хочу вспоминать даже! — Слушай, ну я ж тебя предупреждала, что это опасно! — Да отъебись ты! — Кропоткин снова рухнул лицом на парту и закрылся руками. — Ну и пошёл ты! — Настя вскочила со стула и вернулась к своей парте; тут как раз пришла Мила, и Настя вывела её в коридор к подоконнику. — Что он, пришёл, что ли? — удивилась Мила, имея в виду Кропоткина. — Зачем-то да, — Настя развернулась к окну, посчитав, что смотреть на школьный двор куда лучше, чем на дверь, за которой сидел он. — Слушай, жесть вообще… Мы с Маратом как раз из кафешантана возвращались, прихожу в квартиру, а там маман телек смотрит, я спрашиваю, что там, а там показывают это Крёкшино, что там вяжут всех, и я как Кропоткина увидела там, так… Ещё и утром повторяли это потом… — Это теперь хуеву тучу раз повторять будут. — Насть! Ну чего ты? Ты ведь знала, что примерно этим всё и обернётся! — Знала, поэтому и говорила ему не ходить! А он в ответ… только послал меня и всё! — Ну и хрен с ним, слушай, забей, — махнула рукой Мила. — Покажи лучше, что вчера тебе Кристина сделала. Настя немного поуспокоилась и, убрав распущенные волосы за уши, продемонстрировала Миле индастриал в правом ухе — металлический молоточек, лежавший поперёк раковины и пронзавший её в двух местах. — Обалдеть! — На татушку я всё-таки не решилась, — засмеялась Настя. — Это на всю жизнь всё-таки. — Слушай, а больно было? — Да фигня… — О, Настя, Мила! — окликнул их взволнованный мужской голос. Они отвернулись от подоконника: к ним подходил НН в сопровождении Лилии и ТН. — Не знаете, где Кропоткин? — Знаем, в кабинете он, — ответила Мила. — Ну, сейчас пойдём разбираться! — делегация зашла в класс; прямо перед ними, поздоровавшись, успел заскочить Геннадий. — Что, пойдём послушаем, как Даньку разносить будут? — предложила Мила. — Да ну, — Настя поморщилась. — К тому же, мне кажется, что и тут будет слышно… — Так, Кропоткин, — НН встал посередине доски, Лилия пристроилась сбоку, а ТН, будто был не при делах, остался около двери. — Потрудись встать и подойти поближе, я не собираюсь кричать, чтоб ты услышал. Кропоткин, почти смирившись уже с тем, что обречён, раздражённо поднялся и перебрался аж на парту Марьянова, оказавшись прямо напротив НН; они и роста были практически одинакового, так что и глаза их находились на одном уровне. — Достаточно близко? — с некоторым наездом спросил он. Леденцов, недалеко от которого всё это дело происходило, испуганно сжался и придвинул стульчик вплотную к Потёмкину. — Ты мне ещё похами тут! — моментально взорвался НН. — Ты хоть отдаёшь себе отчёт в том, что ты сделал?! Ты опозорил всех: и свою семью, и свой Лицей! О чём ты, позволь спросить, думал, когда шёл совершать очевидное правонарушение?! — Я думал, что поступаю… — начал решительно Кропоткин, но НН его перебил. — Ни о чём ты не думал! Тебе всё равно! Всё равно, что матери теперь отвечать за твои поступки придётся, что учителя и директор будут краснеть, доказывая в полиции, что ты благонадёжный и ни на какой учёт тебя ставить не надо! — Так вы можете не врать и сразу сказать, какой я ужасный! — Кропоткин! — строго глянула на него Лилия; для неё было вообще-то неестественно называть его по фамилии. — Ты всё, что мог, сказал и сделал уже, послушай теперь директора! — Как будто он теперь послушает! — хмыкнул НН. — Мы тебе сколько раз говорили, чтобы ты с крёкшинцами не связывался, сколько раз предупреждали тебя?! Нет — всё как об стенку горох! Что нам теперь, скажи на милость, с тобой делать? Исключить, может быть?! — Делайте что хотите, мне всё равно, — сквозь зубы процедил Кропоткин. — Вот видите, ему действительно всё равно!.. Тафгиль Назарович, а вы чего молчите? Речь ведь о вашем ученике идёт, и это в том числе ваша вина и ответственность, что вы не доглядели за ним! — Мне кажется, — спокойно ответил ТН, — что лучше будет решить всё в рамках более-менее индивидуальной беседы, ну или хотя бы в присутствии родителей. — Хорошо! — НН, кажется, ещё больше разозлился оттого, что ТН не поддержал его. — Когда там твой отец возвращается, я уверен, он тоже будет рад послушать о том, что его сын творит?! — Послезавтра возвращается Алексей Леонидович, — сказала Лилия. — Отлично! Значит, послезавтра я жду у себя и твоего отца, и твою мать, и тебя самого, Кропоткин! И вас тоже, разумеется, — оглянулся он на Лилию и ТН. — А вы, Тафгиль Назарович, сейчас тоже пойдёте со мной. — Я только классу один вопросик задам. — Пожалуйста! — НН, громко топая ногами, вышел в коридор. Кропоткин тоже вернулся за свою третью парту. — Ребята, а это все на сегодня? — будто ничего до этого не произошло, спросил ТН. — Саши и Марата не будет? — Марат придёт, у него с транспортом проблемы, — сказал Геннадий. — Хорошо… А Саша, Пионтковский, никто не знает, что с ним? — Он вроде как не очень хорошо чувствовал себя вчера, так что может не прийти, — продолжил Геннадий, стараясь выглядеть невозмутимо и не подавать виду, что сам тоже еле дошёл сегодня до школы. — Хорошо, до… до пятого урока тогда, — ТН проследовал за НН. — Гена! — позвала его вдруг Лилия, словно только что заметила, что он был в классе. — Слушай, может, получится как-то через твоего папу… Ну, сам посуди, зачем твоему однокласснику репутацию портить. Может, удастся попросить, чтобы… ну, чтобы не заводили ничего на Данила? Кропоткин несколько насторожился. — Увы, Лилия Сергеевна, — с фальшивым сожалением вздохнул Геннадий. — Мой отец сделал всё так, как ему предписывала должностная инструкция, и прорвавшие охрану стройки должны ответить по закону. — Постой, — прошипел Кропоткин, — это что, это вот этот охранник стройки — твой отец?! — Ген, ну пойми, — не унималась Лилия, — это такой позор будет, в том числе и для всего вашего класса… — Я коллективизмом не страдаю, — Геннадий покосился на Кропоткина как бы в знак того, что это в его огород камень, — и просто так спасать человека, который мне даже хорошим знакомым не является, не стану. — Ага, так теперь понятно, почему ты так за эту стройку трясся! — закричал Кропоткин. — Тише, Даня, тише! Геннадий в ответ самодовольно промолчал. Его самоуверенность восстановилась и достигла прежних значений, и сегодняшние дебаты ему тоже теперь совсем не были страшны.***
Пока всех учеников после уроков сгоняли в актовый зал на дебаты, а половина 10А просто сваливала, обрадовавшись отменённому правоведению, Виноградский ждал НН снаружи учительской. Он видел мельком, как тот заходил туда, и притаился возле двери. Внутри стоял страшный гвалт и ругань, так что НН, видимо, не выдержав этого, очень скоро вышел. — Николай Николаевич! — подпрыгнул к нему Виноградский. — Кирилл, господи! Ну тебе-то что ещё надо? — Николай Николаевич, можем мы… в ваш кабинет… — Зачем, сейчас же эти… дебаты начнутся! — А мы через подсобку пройдём, она ведь открыта! — умоляюще сложил руки Виноградский. — У меня очень важный разговор! — Ох, ну… ладно, — сдался НН, и они переместились в директорскую. — Понимаете, Николай Николаевич… — Виноградский кашлянул и перешёл на шёпот. — Я, конечно, понимаю, что Гена вам, наверное, не очень нравится, что с ним нормально не договоришься, что он в чём-то даже, возможно, радикальный… — Виноградский, переходи к сути уже, мы опоздаем. — Хорошо… Я просто хотел сказать, что… поскольку я буду его замом… ну, я всё сделаю, чтобы ничего в Лицее не поменялось против вас, я все его инициативы буду относить к вам и не позволю ему что-то неудобное вам сделать! Просто посодействуйте, чтобы Гена гарантированно стал мэром. Я тогда тоже гарантирую, что этот год всё будет спокойно. — Хм, — НН серьёзно сдвинул брови и отвёл взгляд. — Знаешь, я об этом тоже думал, что кандидатура Гены мне близка, ну, прежде всего, потому что у него в команде почти все — мои ученики. И его победа для меня тоже была бы более желанной… — он развернулся резко к Виноградскому. — Но я-то как, чёрт возьми, могу посодействовать?! — Ну, разумеется, ничего такого, что открыто говорило бы о том, что это ваше решение… — тот затаил дыхание. — Я знаю, что вы можете. У нас ещё два дня, мы можем что-нибудь придумать. — Ладно, — НН тут же натянул на себя гримасу успешного делового партнёра и пожал Виноградскому руку, — будем считать, что мы договорились. А пока давай всё-таки пойдём в актовый зал. Они прошмыгнули через подсобку, оказавшись там в самый подходящий момент: из неё на сцену как раз выходили члены команды Геннадия, и, когда тот раскрыл имя своего заместителя, Виноградский тоже выбежал на сцену под всеобщие аплодисменты. Немного они всё-таки припозднились: Шваб свою команду уже объявил, и теперь наступало время для рассказа о своей программе и для вопросов публики. Виноградский нашёл среди присутствующих НН, который устроился на передних сидениях сбоку, и сел рядом с ним. — Это не совсем, конечно, хороший ход, — шепнул НН, — назначать тебя замом; могут подумать, что ты так свои бразды правления передаёшь. — Да мы думали, но, серьёзно, Гена никого другого больше не захотел… Первым выступал Шваб, по торжественному случаю надевший кристально-белую рубашку и чёрный костюм, так что совершенно нельзя было по его виду сказать, что он жил в убогих частных домишках близ стихийного рынка и кладбища. Программу он свою начал, конечно же, со школьных поездок и основания краеведческого кружка. — Вот не угомонится же, — чуть не выругался НН. — Не волнуйтесь, Николай Николаевич, мы всё сделаем, вернее, не дадим ему это сделать, ваша репутация не пострадает! — …Нам всем, конечно, известно, какое богатое культурное наследие у больших, старых городов, но наша цель в том, чтобы показать, что и у нас в Яндске, и во всей Голубоградской области тоже есть места, заслуживающие внимания… Над залом вдруг возвысилась рука Орехова. Вика Ранина из 11А, выполнявшая роль некого координатора этих дебатов, поспешила к нему с микрофоном. — Я хотел уточнить, — тот ухмыльнулся, не скрывая своего презрения и желания потопить Шваба, — а под этими «местами» вы подразумеваете развалины, заброхи и кладбища, с которых вас погнали в прошлом году? — Орехов, чёрт его дери! — шикнул тихо НН. — Ну поприличней можно было бы! — Вовсе нет, — Шваб в ответ ядовито оскалился, — наш список очень-очень длинный… И я хочу отметить, что все маршруты будут обсуждаться с администрацией школы, а в поездках будет тщательнейшим образом соблюдаться техника безопасности! Вслед за Ореховым руку подняла Ксюша Гальперина — та самая, которая ходила в том году на стрельбу. — Я бы хотела такой вопрос задать, более скучный и приземлённый. Может, кто-то помнит, что у нас раньше был кружок стрельбы… Так вот, он в определённый момент просто остановился в развитии из-за нехватки финансирования со стороны администрации, если не сказать, из-за его отсутствия… — она поглядывала в листочек, что держала в руке. — Неправда! — шёпотом отметил НН, и Виноградский успокаивающе похлопал его по руке, дескать, не переживайте, всё под контролем. — Так вот, есть ли у вас план на случай, если у школы не хватит на вас денег? Путешествия — дело всё-таки дорогое… — Ну, тут нужно смотреть конкретно по статьям расходов. Что касается транспорта — у нас есть, считай, готовое решение, есть туристическая фирма, которая всеми руками за сотрудничество с нашим Лицеем — это фирма отца Алекса, если что, — Шваб кивнул в сторону зала, где расположилась его команда, и Лихтштайнер совершил театральный реверанс. — Вы про стрельбу что-нибудь в программе описывали? — спросил меж тем НН у Виноградского. — Конкретно нет, не волнуйтесь! Говорю же, я следил, чтобы ничего вас не это… не дискредитировало! — Смотрите мне!.. После Гальпериной Вика уже побежала на место у сцены, но тут её остановила Ангелина Сергеевна. — А учителям можно задать вопрос? Вика растерянно застыла, бегая глазами по залу. — Вы что, и её наняли, чтобы она Родиона валила? — НН удивлённо повернулся к Виноградскому. — Нет! — Надеюсь, она ничего глупого не скажет… Ладно, можно, можно! — замахал рукой НН. — У меня просто вопрос, который, наверное, учеников не сильно волнует, но… не будет ли активная деятельность вашего кружка мешать учебному процессу? Мы ведь помним вашу внезапную поездку в Тулу в сентябре, после которой далеко не все её участники нагнали школьную программу! Анна мне вот всё ещё должна две лабораторных! Анка закатила глаза и схватилась за волосы, широко улыбаясь в качестве защитной реакции. Недалеко от их команды сидел, разумеется, и ДВ, который тоже что-то начал еле слышно возмущаться. — Ну, эта поездка была скорее счастливой случайностью и исключением из правил… — растерянно засмеялся Шваб. — Так-то, я думаю, они будут проходить на выходных и каникулах… Анка поманила его рукой, требуя передать ей микрофон. — Я хочу добавить! Что поездки не только не мешают, а помогают учебному процессу! А вам, Ангелина Сергеевна, я расскажу, как нам на местах Петровских шлюзов на Иван-озере проводили целые лекции по гидродинамике! НН подозвал к себе Вику и шепнул ей, что надо бы как-то двигаться дальше. — А… это отлично, что программы кандидатов вызывают такие бурные обсуждения… — непринуждённо заулыбалась она, выходя снова к центру сцены. — Но давайте всё-таки послушаем дальше, что ещё нам… и нашему Лицею предлагает Родион! Пожалуйста! — Йя, натюрлихь, — Шваб деловито поправил очки и тут же осёкся: он зарекался особо не вставлять немецких фразочек на дебатах, так как далеко не все понимали их. Кто-то в зале засмеялся. — Кгхм. Я так сказал совершенно не случайно, ведь следующий пункт нашего плана — введение дополнительных иностранных языков! Сейчас, как вы знаете, в Лицее изучают только английский; мы думаем, что будет неплохо добавить ещё немецкий или французский на выбор — как языки, на которых говорят много где в Европе и за её пределами. Также, учитывая специфику, так сказать, географического положения Яндска, было бы здорово ввести в качестве факультатива татарский язык. Тут поднял руку Геннадий, стоявший на другом конце сцены. — Я считаю, что это излишне, — заявил он. — Английского вполне хватает, чтобы изъясняться в любой точке мира, даже в Азии уже много говорят на английском. А изучать что-то без ясной цели, просто для так называемого «общего культурного развития» — пустая трата времени! — Да? А то, что с тем же немецким гораздо больше возможностей, например, поступить в ту же Австрию или Швейцарию? — Ох, да нормальные вузы, наоборот, делают программы на английском для иностранных студентов, а не выпячивают свой язык как какое-то там национальное достояние! — Это… Виноградский! — засуетился НН. — Ты слышишь, что он несёт? Слышишь? — тот принялся складывать руки крестом, надеясь, что Геннадий заметит это и прекратит свои глобалистские изречения. — Если кто узнает, что мы такого мэра выбрали — ты знаешь, как нам прилетит? — Да всё мы сделаем норм, Николай Николаич! — …Что касается татарского, то это совсем уже больная идея; официальным языком он у нас не является, и причин изучать его я не вижу… — Ну, если б ты пожил в нашем регионе подольше и ознакомился бы с его историей, то узнал бы, что татары у нас второй по численности народ, что почти в каждом городе есть их землячества… — Вика! Вика, чёрт тебя дери! Иди сюда, нет, останови эту лекцию, пока не поздно!.. — НН чувствовал, что нервы его начали шалить с новой силой. Хотя бы выборы-то могли пройти для него спокойно и без эксцессов? …С горем пополам Швабу дали закончить — не без выпадов Орехова, Гальпериной и периодически самого Геннадия, которому только теперь предстояло вывалить свою программу. Передние ряды, занятые младшими классами, уже откровенно заскучали, и вообще казалось, что единственным заинтересованным островком здесь был дуэт переволновавшегося НН и бесконечно оправдывавшегося Виноградского. — Ну всё, Николай Николаич, можете выдыхать спокойно, — шепнул он, когда начал Геннадий. — Теперь всё нормально будет. — …Главное, что я хочу сделать в этой школе, — это чтобы каждый ученик признавался человеком, личностью, чтобы голос каждого был услышан. Я хочу наладить обратную связь между учениками и руководством: это значит, что вы сможете влиять на учебный процесс. Каким именно образом? Например, сможете оставлять отзывы на учителей, составлять рейтинги, подмечать недочёты, чтобы те совершенствовали своё преподавание… — Виноградский?! — НН, весь бледный, медленно и с безуминкой в глазах обернулся к Кириллу. — Это что ещё такое?! — Это… это была его идея, честно!.. — тот засуетился и заёрзал на сидении. — Не волнуйтесь, на вас стучать никто не будет, вы что!..
