#16
24 декабря 2025 г., 14:38
18 ноября 2016
Тафгиль Назарович был неисправимым фаталистом, особенно по части человеческих взаимоотношений: он верил, что если двум людям суждено встретиться ещё раз, то сама жизнь будет устраивать всё так, чтобы это случилось. Со Светланой, как ему казалось, происходило именно так — однако он всё ещё не решался сделать этот злосчастный и такой важный для него звонок. Будто сам был неопытным подростком, ей-богу. Он даже стал реже заходить к своему 10А, боясь столкнуться там с Пионтковским, который одним своим видом напомнил бы, что он обещал позвонить его матери. Вечно откладывать у ТН, конечно же, не получилось: уже через два дня, в пятницу, первой парой у него стояла литература у 10А, и он даже через Настю видел, как сверлил его взглядом Пионтковский. Почти что нахально; не хватало ещё, чтобы он решил, что учитель его не держит своего слова. Поэтому сразу после второго урока ТН всех прогнал, заперся в кабинете и, отойдя к окну, отыскал-таки Светлану в списке контактов и нажал кнопку вызова. — Здравствуйте, Светлана Андреевна, — фоном слышалось бурление кипятка и кошачье мяуканье. — Это… Тафгиль Назарович, классный руководитель Саши, — как будто она не посмотрела, кто ей звонит! — Вы не могли бы ко мне прийти в ближайшие дни? — Да, могу, — испуганно и отрывисто. — Что-то случилось? — Не то чтобы очень страшное, но мне хотелось бы поговорить о поведении Саши… Последнее время оно меня разочаровывает, — это ТН сказал без капли разочарования в голосе, напротив, как-то не к месту бодро. — Ясно… — о нет, она, видимо, занервничала. — Могу сегодня прийти, сколько у вас уроков?.. Они договорились на четыре часа дня — значит, ТН нужно было проторчать в школе довольно долго после занятий, но в ожидании Светланы он был готов провести хоть вечность. Он отходил часто к огромным окнам в холле, смотрел на постепенно темнеющую улицу и вполне уже сформировавшийся тонкий снежный покров на дорогах, ожидая различить хоть в ком-то из прохожих заветные чёрные косы. Светлана, однако, пришла как раз тогда, когда ТН вернулся обратно в кабинет, и честь отвести её туда выпала охраннику-ОБЖшнику. ТН, кажется, уколола немного ревность. — Проходите, Светлана Андреевна, — он усадил её за первую парту посередине и сел рядом. Она сняла меховую шапку, под стать воротнику пальто, и стала нервно прибирать за уши выбившиеся волосы с мелкими, ещё не растаявшими снежинками на кончиках. — Да, да… спасибо… Так… что там с Сашей? — Саша… — ТН запнулся, будто забыл, что это Пионтковский был поводом и темой их встречи. — А… он у вас работает, да? — Да, — кивнула Светлана растерянно. — Вы знаете, где? — Не пугайте меня… Он не так много рассказывал, говорил только, что кафе какое-то, впрочем, я тут никаких заведений не знаю, проверять не ходила… — Нет, нет, успокойтесь, — ТН почти взял её за руку, но тут же усмирил себя. — Это действительно ресторан, кафешантан, как тут его называют, и это, как я понял, заведение тут довольно известное. — Так вас это… разочаровывает? Что он работает? — Светлана глянула на него непонимающими, почти пустыми глазами. — Что? Нет, конечно, нет! Просто… вы знаете, что он работает в том числе с алкоголем? Что это… не очень законно? — Не очень законно… — повторила Светлана, прикусив губу. — Ну, знаете, я думаю, что не ему ведь за это отвечать, о тем, кто его нанимал, а потом, понимаете… Ну я не смогла за ним уследить, он у меня довольно рано спиртное попробовал, но я, честно, и не понимаю, зачем из этого что-то страшное делать, я просто сказала ему, чтобы не увлекался, чтобы максимум по праздникам… — Хорошо, хорошо, — остановил её ТН, видя, что она едва не затряслась. — Если вы держите это под контролем, то ничего страшного, просто… А Саша давно работает вообще? — Ну как давно, где-то год, он почти сразу, как мы приехали сюда, устроился. — Да? Просто раньше я как-то не замечал, чтобы он с уроков на работу отпрашивался, — Светлана совсем поникла, а ТН продолжил расписывать дальше. — Ко мне недавно подходил, просил отпустить его с литературы, у Лилии Сергеевны пропустил по одному уроку истории и права и два урока обществознания, вчера на физкультуре его не видели. — Да, я понимаю, — Светлана отвела взгляд и застыла, долго размышляя над ответом, и ТН не смел её потревожить. — Понимаете… У нас не очень хорошая сейчас финансовая ситуация, вот он и хочет побольше работать… Я понимаю, что это неправильно, когда ребёнок вынужден приносить деньги в дом, а не родители, но у нас правда… Можно я не буду посвящать вас сильно в подробности? — она посмотрела прямо на ТН, умоляюще подняв брови. — Ради бога, нет, я не осуждаю вас, вы не подумайте, — ТН всё-таки не выдержал и накрыл её руку своей. — Я знаю, что Саша сам никогда не признался бы мне в этом, вот я и хотел… узнать это… от вас… Слова предательски перепутались в его голове. Кажется, пора было уже безо всякого стеснения приступить к самой сути. — Вы знаете… — он сжал её руку чуть сильнее, смотря прямо ей в глаза; проклятый мандраж не хотел его отпускать. — Я подумал… У меня есть в Голубом Городе квартира, большая, в хорошем районе. Здесь я живу на съёмном, но плачу копейки сущие, впрочем, это неважно. Квартиру свою я сдаю. За… за очень хорошие деньги. — Что вы такое предлагаете? — испуганно прошептала Светлана. — Вы только не отказывайтесь, нет, пожалуйста! — ТН захлопал часто-часто глазами. — Я просто хочу помочь вам, не сочтите это… Это просто обыкновенная помощь. Которую я в силах вам предложить и которую хочу предложить. — Нет, я так не могу, — Светлана покачала головой, но руку свою вырывать пока не стала. — Понимаете… Нет, это странно. Вы передадите мне деньги просто так, нет, я так не могу. И неизвестно ещё, на сколько наши трудности затянутся, вы ведь не собираетесь снова… Вы ведь не собираетесь меня содержать? ТН ни слова вымолвить не смог: это ведь, по сути, было именно то, чего он хотел. — Не нужно этого, прошу вас. — Нет, почему, я вполне готов… помогать вам столько, сколько потребуется. — Нет, не надо, — Светлана всё-таки дёрнула рукой, и ТН пришлось её отпустить. — Я не буду брать денег за просто так. Они оба замолкли, то смотря, то отводя взгляд друг от друга, вроде и понимая, что встрече необходимо было на этом закончиться, но не решаясь сказать об этом первым. — У вас есть ещё какие-то вопросы ко мне? — спросила наконец Светлана. — Послушайте, я придумал… — Нет. Не об этом. — Подождите, выслушайте! Сейчас… сейчас как бы скоро зима, — ТН начал очень издалека, будто надеясь этим задержать Светлану подольше. — Снег, холод, сами понимаете… Ну и вот. У меня есть пальто. Зимнее. Хорошее. Только в феврале мне не посчастливилось столкнуться с одним вредным турникетом и распороть его… — Вы хотите, чтоб я помогла починить его? — Вы сможете? — За деньги? — За деньги, — кивнул ТН, и Светлана как-то очень яростно вцепилась в свою шапку, чуть не выгнув её. — Нет! Я… всё-таки недостаточно профессионально… Слушайте, я вижу, что вы богатый человек, сдайте в нормальное ателье. — Да что же такое? Вы за просто так мою помощь принимать не хотите, за услугу тоже не хотите — ну поймите, я не прощу себе, если не помогу вам, зная, что вы в бедственном положении! Я же исключительно из-за хорошего отношения к вам и Саше! Имя Пионтковского, кажется, немного вразумило Светлану: действительно, было бы глупо отказываться, когда у твоего сына рисковало возрасти число прогулов и долгов по учёбе. — Хорошо, — она глянула снова в сторону, немного стыдясь, что не согласилась сразу. — Тогда… — ТН первым приподнялся с места. — Давайте сходим за ним… за пальто, то есть. — Куда? — Ну, как… домой ко мне. — Давайте вы лучше завтра возьмёте его с собой, а я подойду, во сколько вам будет удобно, — сдержанно ответила Светлана, тоже встав со стула. — До завтра. — До завтра, — повторил ТН, будто заворожённый, простояв неподвижно, пока Светлана не надела обратно шапку и не вышла из кабинета. Такая сложная была эта дамочка: напуганная, вечно оправдывающаяся, принципиальная с виду — и словно с каким-то барьером в душе. ТН понимал, что она многого не договаривала: он сам позволил ей не вдаваться в подробности, но только из уважения к ней; на самом деле ему лишь ещё больше захотелось проникнуться ей и её жизнью, выяснить, что так пугает и стискивает её. А потом, разумеется, триумфально спасти её — разве могло быть иначе?***
19 ноября 2016
На следующий день, в субботу, Виноградский снова позвал Геннадия вместо физ-ры на стрельбу в первую школу, а по дороге за ними увязался ещё и Пионтковский. Вероятно, немного устал довольствоваться объедками с кафешантанских столов. Хотя и в первой школе сегодня подавали только переваренные макароны с неестественно розовыми сосисками — но всё же это было лучше, чем ничего. — Гляньте, что пишут, — сказал Виноградский, листая за столом ленту ВК, и голос его раздался эхом по пустой столовой. — «Никитину Варвару Андреевну, работавшую вахтёршей в Лицее №2, с большой вероятностью отправят на психиатрическое лечение. В СИЗО, где она содержится, был вызван психиатр, который отметил устойчивое состояние бреда: Варвара Андреевна до сих пор утверждает, что её действия преследовали цель призвать Великого Вождя Сталина в День Революции, чтобы тот навёл порядок в стране…» — Пиздец какой-то, — поморщился Геннадий то ли от этой выдержки из новостей, то ли от сосисок. — И это что, Николаич не замечал, что у него на важном посту психичка работает? — Да раньше до дела-то как-то не доходило. Мы привыкли, что она сидит себе там, бредит что-то про свою многолетнюю работу в КГБ, вот и… — Наверное, случилось что-то такое, что спровоцировало срыв, — сказал Пионтковский. Он-то по себе знал, как различные резкие новости и события могли выбивать из колеи: ему до сих пор становилось очень дискомфортно со всего, что было связано с терактами, поджогами и прочими диверсиями. — Ну ладно, теперь пусть в Зарми с ней разбираются, — махнул рукой Виноградский, и Геннадий непроизвольно вздрогнул: — В Зарми? — Ну да. А, ты не знаешь, наверное! Это психушка наша областная и самая известная — ну, типа как у вас в Питере Кащенко. — Н-да, теперь понятно, почему там район такой отбитый. — Стоп, ты там был? Тебя как занесло туда? — Да пришлось девчонку одну проводить туда, когда мы в Голубой Город ездили… Не в этом смысле! — Геннадий выставил руки ладонями вперёд, заметив, что Виноградский с Пионтковским уже насмешливо заворковали. — Говорю же, мне пришлось, это было против моей воли! — Ну вообще да, — хихикнул Виноградский. — Я не знаю ни одного нормального пацана, которому бы тамошние девки понравились, — он пролистнул ленту ниже. — О! «Задержан подозреваемый по делу о взрыве на Крёкшинской стройке…» Геннадий чуть чаем не подавился. — «Предварительно, это местный житель, охотник, имевший среднее специальное по химии… Дома нашли много оружия…» — Неудивительно, охотник же, — хмыкнул Пионтковский, изо всех сил стараясь скрыть, что у него внутри тоже что-то болезненно зашуршало. — «Скорее всего, он подговорил рабочих на стройке совершить самоподрыв…» Ох ты ж, ебать, жесть какая. — Опять неудивительно. Эти мигранты ради Аллаха и не на такое пойдут; в том году мост подорвали, в этом стройку. — Прикол, что мой отец уверен, — Геннадий застучал ногтями по гранёному стакану, — что именно мост никакие мигранты не взрывали. — Пф, а кто когда? — спросил Пионтковский, не ожидая ответа, и тут же сменил тему. — Кстати, он там как вообще, отец твой? — Да вроде на следующей неделе выпишут. Ожоги затянулись вроде, но с костылями месяц-другой походить придётся… Хотя пиздец вообще, у него одна половина туловища как будто сваренная была, — Геннадий мотнул головой, стараясь вытеснить из неё больные воспоминания. — Так вот, он, когда посвящал меня вообще в то, в какие края мы переезжаем, про теракт прошлогодний тоже говорил. И он уверен был, что вокзал — действительно вина поехавших исламистов, а мост на них просто для удобства повесили. — Ну, я не знаю, я ж не следователь, — буркнул Пионтковский. — Так что, может, и сейчас крайних ищут? — прищурился Виноградский. — Их там двое всего на стройке ночью и было, их разорвало, их там похоронили давно уже, ну и вот… на мёртвых-то проще повесить, с них никто ничего не спросит уже… Тут дверь столовой хлопнула, рассеяв оглушительный грохот пространным эхом. Это прозвучало несколько зловеще в контексте разговора пацанов, однако это всего лишь пришла к ним Арина. — О, Ариш! — Виноградский мгновенно повеселел и помахал ей рукой. — Иди сюда! — Фу, что за гадость дают сегодня, — Арина прошла мимо прилавка, но купила там всё-таки какую-то булку с сыром и присоединилась к лицеистам. — Что, на стрельбу придёте? — Ага, после того, как я промазал девять раз из десяти, — Геннадий скривился в ироничной улыбке. — Ой да ладно, у меня сначала ещё хуже было! — А у вас тут что… стрельба? — сосредоточенно посмотрел на неё Пионтковский. — Да, ну, в смысле, кружок! — Что, Пионт, может, вернёшься? — обратился к нему Виноградский. — В прошлом году же круто было. — Да нет… — тот апатично глянул куда-то далеко в сторону, стараясь выглядеть спокойным. — Я же в том году и завязал с этим… — Ну ладно! — отмахнулась Арина. — У меня тут ещё одно дело на повестке дня, — она заговорщически наклонилась к Виноградскому, рядом с которым сидела. — Мне старший брат кое-какое оборудование подогнал… Ну, у него студия звукозаписи в Голубограде, и он иногда сбагривает мне что-нибудь оттуда, что ему не нужно. Поиграйся, говорит, сама позаписывай что-нибудь, другим дай. А у меня как раз двое одноклов решили рэп сочинять, — она захихикала. — Вот, сегодня буду ждать их у себя. Геннадий тут же презрительно отвернулся, словно был не при делах тут, а Виноградский, напротив, воодушевился. — Нифига себе! Вот это, блин, почаны, вы понимаете, какой это подгон? — Ты что, тоже хочешь? — усмехнулся Пионтковский. — А что бы нет? Рэп — это тема, я давно хотел, да, сам понимаешь, времени не было, то мэрия эта, то вейпы… Я что, зря патлы, как у Фараона, отращивал?! Арина звонко рассмеялась; работница столовой прикрикнула на них что-то невнятное. — Слушай, ну ты тогда тоже заходи, когда материал будет! — Вы зря в меня не верите, — Виноградский затыкал пальцем в Геннадия и Пионтковского. — На этом сейчас можно очень хорошо раскрутиться, рэп в России сейчас — самый перспективный жанр! Вот вы ржёте, а я через пару лет стадион соберу, а вы будете говорить, что были со мной с самого начала. — Да ты знаешь хоть, сколько денег надо вбухать в продвижение? — оскалился Геннадий. — Зато сколько можно получить на выходе! И вы, разумеется, если поможете мне, то будете в доле. — Меня, кстати, хозяин просил на сцену найти кого-нибудь, — как бы между делом вспомнил Пионтковский. — В кафешантане выступать… — Вот! — Виноградский чуть не подпрыгнул на скамейке. — Видите, как всё удачно складывается! — …Но туда, наверное, уже с каким-то материалом всё-таки стоит приходить, сейчас, я скоро пойду, узнаю, — Пионтковский схватился за телефон, чтобы глянуть, не время ли ему было отчаливать в кафешантан, как вдруг обнаружил недавнюю смску от мамы. «Саша, я заказ один в ателье взяла, так что деньги будут. На работу сегодня можешь идти только после школы, уроки пропускать не надо.» — Чего, Пионт? — Виноградский чуть не нагнулся к нему, чтобы посмотреть. — А-а, я сегодня, видимо, попозже в кафешантан пойду, — непринуждённо захихикал тот. — Короче, к вечеру узнаю подробности по выступлениям. — Вот, настоящий брателло, — Виноградский похлопал его по плечу. — Ген, ты тож присоединяйся, чё ты. — Даже не представляю, чем я вам могу быть полезен, — Геннадий закатил глаза. — А об этом мы подумаем на стрельбе — о том, как мне выстрелить!***
За окном закружилась белая метель, строча, как фабричный станок, километры тонкого кружева и окутывая им опустевшие чёрные деревья в школьном дворе. Туда выбегали младшеклассники, которым повезло иметь сегодня всего четыре урока, лепили снежки и кидались ими, плюхались в снег и размазывали на нём ангелочков. Леденцов отвернулся от окна, чтоб не видеть этого: у него и так взгляд от яркого белого света начал затуманиваться слезинками, не хватало ещё, чтобы он расплакался от зависти к этой беззаботной ребятне. Он стоял одиноко в туалете на третьем этаже, который вообще как будто мало кто использовал: находившиеся рядом кабинеты МХК и информатики и актовый зал часто пустовали. Он прибежал сюда сразу же, как кинул вещи в классе Лилии. Ему очень не хотелось встречаться с кем-либо из вернувшихся с физ-ры одноклассников… В кармане жилетки лежала неприкаянно пачка сигарет с зажигалкой, и отчего-то Леденцову показалось, что сейчас самый подходящий момент их использовать. Он повернулся снова к окну и, потянувшись к форточке, приоткрыл её. Нужно же было как-то развеять запах и кинуть куда-то бычок. Однако, только он достал пачку, форточка распахнулась шире и чуть не ударилась об стену, впустив в туалет невыносимо морозный воздух и вихрь снежинок. — Йоба, ты что это тут, закаляешься, что ли, — засмеялся вошедший Орехов, который и был причиной внезапного сквозняка, и закрыл форточку. Леденцов быстро убрал пачку в карман: он помнил, что Орехову очень не нравилось, что он курит обычные вонючие сижки. — Что ты тут спрятался, я еле тебя нашёл, — Орехов присел на подоконник. — Так… От Вадима прячусь, — Леденцов нерешительно скукожился, обхватив себя за локти. — А что он? Хотя нет, погоди, я знаю. Не даёт прохода и не может смириться, что ты оставил его в прошлом! — Да он… пытается накормить меня дрянью своей, чуть ли не в рот суёт уже. — Забей! Он от такого своего поведения никогда уже не избавится. Но мы-то, — Орехов нахально прищурился, — мы же не будем делать, как он, мы будем делать лучше? — Я просто не понимаю… Ему как будто не хочется, чтобы мне лучше становилось. Я ему объясняю: так и так, я решил питаться здорóво и правильно, а он… — Ты что, тратишь драгоценное время на то, чтобы этому идиоту что-то объяснять? Сейчас я тебе всё обрисую. У Потёмкина, у него просто патологическое желание всем помогать. Поэтому он и не хочет допустить того, чтобы у тебя жизнь наладилась, потому что тогда у тебя потребность в его помощи отпадёт — и в нём, соответственно, тоже. — Да? — Леденцов пугливо перевёл взгляд на Орехова: сам он под таким углом на ситуацию никогда раньше не смотрел. — Но я-то надеюсь, у тебя потребность отпала уже? — Да, просто… Мы сидим вместе, вот и получается, что часто приходится разговаривать… — Так пересядь! Леденцов вдруг выпрямился, насколько то было для него возможно, и обиженно сдвинул брови к переносице. — Но мне моё место нравится! Что, я теперь из-за Потёмкина с него пересаживаться должен?! — Охуенно! — Орехов вскочил с подоконника и одобряюще похлопал Леденцова по спине. — Наконец-то ты говоришь хоть что-то разумно и решительно, а не мямлишь. А теперь посмотри дальше! Нафиг тебе вообще от него прятаться? Что с того, что он сейчас зайдёт в кабинет, где сидишь ты? Почему из-за него ты вынужден торчать в этом вонючем туалете? — Н-наверное, — Леденцов снова сгорбился и растерянно закивал, испугавшись немного напора Орехова. — А что у вас, кстати, сейчас? — История. — О, так пошли вместе, — Орехов направился к выходу. — Мне к Лилии как раз заглянуть надо. В среду олимпиадка по общаге, может, даст порешать что-нибудь. — Неужели ты так серьёзно к этой фигне относишься, — Леденцов проследовал нерешительно за ним. — Ну не скажи! Не, учёба у нас — та ещё поебота, но это же типа ценится, все эти активности, баллы дополнительные при поступлении даются… Так что ты зря это игноришь. Ты знаешь, почему даже какому-то вот этому изнеженному Потёмкину так легко сломать тебя? У тебя стержня нет, нет никакой чёткой цели. А когда она есть — ты чётко видишь всё то, что к ней ведёт, все возможности добиться успеха… Когда они зашли, Лилия копошилась уже возле учительского стола, а вот Потёмкина не было, хотя рюкзак его лежал. Леденцову стало неуютно: вдруг он тоже пошёл искать его везде? До самого звонка Орехов проболтал с Лилией и, дав напоследок пять Леденцову, покинул кабинет; в это же время зашёл Потёмкин, и они, хотя не столкнулись, но обменялись недружелюбными взглядами. — Так, у нас все на месте? — Лилия оглядела класс и присела, накинув на плечи пиджак. — Холод-то какой, слушайте! Там неизвестно, когда нам отопление дадут? — Да уже дня три как должны были, — сказала Мила. — Да… Не жалеет нас наша администрация, — засмеялась Лилия, так и не уточнив, какую администрацию она имела в виду: школьную или городскую. — А может, вы чаёчек нам соорудите? — предложил Потёмкин и умоляюще захлопал глазками. Видимо, у Лилии сегодня было на редкость хорошее настроение, так что она не устояла и отправила Кропоткина набирать чайник. — Сежка, ты какой чай будешь? — наклонился к Леденцову Потёмкин, готовясь идти за чашками и вкусностями. — Никакой не буду. — Кофе тогда? — Слушай, я вообще ничего не буду! — Леденцов постарался сказать это так резко и решительно, как только мог, но Потёмкин в ответ только ткнул его в локоть, который он, как и до этого, обхватил рукой. — Ты же мёрзнешь! Давай, я всё равно принесу, и ты попьёшь вместе со мной! — Ну ладно, — процедил Леденцов сквозь зубы: ему правда было холодно, и он бы умер от зависти, если бы у Потёмкина стоял горяченький вкусный чай, а у него нет. — Только к чаю ничего не надо! — А у тебя и так уже всё есть, — Потёмкин загадочно улыбнулся и отправился к шкафу в конце класса. Леденцов захлопал недоумённо глазами, зачем-то оглядел свою парту, хотя прекрасно знал, что на ней ничего съедобного нет, зачем-то схватил рюкзак — и тут обнаружил аккуратно лежавший на учебниках батончик. Злаковый, с ягодами. Нет, ну это вообще уже ни в какие ворота не лезло! То Потёмкин в его шкафчик заглядывал, то в тетрадку, теперь ещё и в рюкзаке имел наглость хозяйничать… Леденцов уже приготовился возмущаться, но вернувшийся Потёмкин его опередил: — Я специально тебе купил, он знаешь какой полезный! Без добавок, без вредностей, но очень вкусный, мне самому понравился. Ну! Приятного аппетита! — и он поставил перед ним чашку. Горячий травяной аромат обдал Леденцову лицо, на мгновенье создав пар на стёклах очков, и он тут же стушевался и сдержанно произнёс: — Спасибо. — Да не за что, ты ведь знаешь, как мне нравится для тебя стараться! — Потёмкин широко улыбнулся. Сам он взял себе остатки пряничков с варёной сгущёнкой, и Леденцов никак не мог перестать коситься на них, размышляя, хочет он их или нет. Он надеялся, что Потёмкин этого не заметит: за очками же глаз не видно, а голову он старался не сильно поворачивать, так, легонечко. Дурачок — как будто забыл, что Потёмкин у него тот ещё экстрасенс. — Хочешь, угощайся, — он придвинул к нему полупустую пачку, когда Леденцов покончил с батончиком. — Нет! — тот испуганно отпрянул, однако, чувствуя на себе добрый выжидающий взгляд Потёмкина, всё же развернул к нему свою стыдливую рожицу. — Не волнуйся, ничего страшного не произойдёт, если ты чуть-чуть позволишь себе сладенького, — шепнул ему Потёмкин. — Я… только один, — Леденцов быстро взял пряничек, будто кто-то мог это заметить и отругать его за это. Вкусный, зараза, и такой предательски маленький… Как же прав был Орехов: совсем у Леденцова стержня нет, потому-то так легко оказалось Потёмкину уговорить его! А сам Потёмкин сидел с самой довольной и сметанной улыбкой на лице и ни о чём не жалел.***
23 ноября 2016
В среду информатик должен был вести лицейскую делегацию на городскую олимпиаду по обществознанию, так что у 10А освобождалось окно аж в целых два урока в середине дня. Геннадий на олимпиаду не попал, но особо обидно ему от этого не было: всё равно он вряд ли написал бы её хорошо, потому что накануне вечером забирал отца из больницы, а ночью отходил от увиденного уродливого зрелища. Кожа на левой половине торса Павла Григорьевича вся стянулась и покрылась как будто какими-то вмятинами; сам он, впрочем, от этого только хохотал и повторял, что «шрамы украшают мужчину». Где там было украшение — Геннадий не понимал. Он лишь чувствовал себя героем какого-то дешёвого хоррора, в котором его родители превращаются в мерзких чудищ. Маме стало вроде лучше, но отёки не спешили покидать её тело, живот страшно выпячивался, а один раз Геннадий заглянул невовремя в ванную и увидел на нём жуткие красно-коричневые полосы. Он пытался успокоить себя, что это всё естественные биологические процессы, что мама и перед тем, как его родить, выглядела, наверное, не лучше, но он-то не видел и не помнил, как она выглядела! Тогда она быстро привела себя в форму и стала лёгкой порхающей бабочкой, и он помнил её именно такой… Утром батя сказал ему, что скоро приедет погостить его сестра (соответственно, тётя Геннадия) Полина: она жила в Нижнем, недавно нашла какую-то онлайн-работу и как раз могла помочь Мариночке по дому, пока та не родит. Геннадий, разъярённый тем, что его даже не спросили, хочет ли этого он, поспешил покинуть дом: с каждым днём находиться там ему хотелось всё меньше и меньше. В холле первого этажа как раз собирались олимпиадники, и Геннадий бросил на них взгляд лишь потому, что более-менее значительные скопления людей всегда привлекают человеческое внимание. Однако каким же было его удивление, когда среди них он заметил возвышавшуюся надо всеми фигуру в расстёгнутой горчичной парке, из-под которой выглядывал пионерский галстук… Он ведь точно помнил, что Кропоткин в олимпиадный день вообще не приходил! Не могло ведь быть такого, что Лилия отправила его просто так? Нужно было срочно это выяснить. После раздевалки он взлетел вверх по лестнице на третий этаж. Лилия была в своём кабинете, но как будто собиралась уже уходить из него куда-то. — Лилия Сергеевна, — он нагло преградил ей путь, — что, идёте своему племянничку удачи на олимпиаде пожелать, да? — Что за тон, Кавелин?! — возмутилась она. — Ни здравствуйте, ничего… И вообще надо уступать дорогу, когда учитель идёт! — Я уступлю, если вы объясните, почему вы меня на школьном этапе слили, а Кропоткина отправили, хотя он школьный этап не писал! — У тебя была плохая работа, а Даня написал позже, всё, Гена, дай пройти, мне в учительскую надо! — Лилия оттолкнула его и пошла к лестнице. — А с чего это у нас родственники учителей особыми правами пользуются? — крикнул он ей вслед. Вопрос, разумеется, остался без ответа. Геннадию пришлось спуститься на географию, но так просто сдаваться он не планировал. Нужно было прежде всего найти вещдок, а именно работу Кропоткина. Интересно, что он там настрочил такого гениального, что его пропихнули на город, а Геннадия — нет! …Как раз сразу после двухчасового окна, когда на общество ещё никто из 10А не торопился, Геннадий поймал момент, когда Лилия снова ушла в учительскую, и кинулся к её столу. Много же барахла она тут хранила… Он чуть не запутался во всяких давно уже проверенных контурных картах, прошлогодних самостоялках и открытках со Дня учителя. И вот в одном из ящиков ему попалась наконец стопка двойных листочков с наклеенным розовым стикером: «олимпиада общ. шк. эт.» Тут были, видимо, все классы, и Геннадий стал листать в поисках работ 10А. — Эй! Ты чего там копаешься? — послышался женский голос у входа. Геннадий настороженно поднял взгляд, но это всего лишь зашли Ульяна с Игорем. — Не твоё дело, меня сама Лилия попросила. — Хм, тебя? Что-то слабо верится, — они прошли к своей парте; Геннадий продолжил листать. — А что, го, как Лилия придёт, спалим его, — предложил Игорь. — Да я могу хоть сейчас её позвать. — Не надо никого звать, — презрительно отозвался Геннадий. — Она знает, что я… здесь… — он замедлился, когда долистал до своей работы. — Теперь она точно узнает, — глаза его округлились, и он, схватив стопку, выбежал из кабинета. — Ты чего-нибудь поняла? — Не-а… Ладно, Игорюш, сами разберутся… Геннадий домчал до учительской и распахнул без стука дверь. — Извините, Лилия Сергеевна! — на него уставились много пар удивлённых глаз; видимо, он прервал какой-то очень оживлённый разговор. — Вы мне очень нужны прямо сейчас! — Что у тебя, Ген? — устало спросила Лилия, не собираясь выходить. — Вы хотите, чтобы я во всеуслышанье? Хорошо! — он закрыл за собой дверь и кинул раскрытую стопку листов на стол. — Почему вы в моей олимпиадной работе заменили моё имя на имя Кропоткина?! — Ты где достал? — насмешливо поджала нижние веки сидевшая за столом АС. — В учительском столе, что ли, копался? Ай-яй-яй… — Я делал это во имя справедливости! — Ген, не кипятись, — сказала Лилия, будто в том, что она сделала, не было ничего предосудительного. — Данечке нужнее; у тебя и так город по географии в этом году, а ему в юридический дополнительные баллы по обществознанию важнее… — Но я тоже сдаю обществознание! В педагогический! — Ген, ну чего ты, серьёзно? — снова повернулась к нему АС. — Тебе ж лучше: нагрузка меньше, а то многие, знаешь, понаберут себе олимпиад и экзаменов и везде потом… — Вы что, совсем не видите в этом проблемы?! — чуть не закричал Геннадий. Охватив взглядом кабинет, он подумал, что, скорее всего, так и есть: он был полон одних недалёких женщин. Лилия, АС, ИВ, Мария Ивановна, Галина Семёновна… — Хорошо, тогда я пойду с этим к директору! — Так Николай Николаич в курсе, — улыбнулась Лилия. Геннадий не смог сдержать подобного пренебрежительного отношения к себе, развернулся и ушёл, хлопнув дверью. В первые же секунды он услышал за ней мерзкое хихиканье.***
27 ноября 2016
Тётя Полина долго ждать себя не заставила и явилась уже в ночь с субботы на воскресенье. Она была чем-то похожа на Павла Григорича: такая же крепкая, с большими руками, с короткой стрижкой. В честь её приезда взрослые устроили целый многочасовой праздник на кухне, вспоминая былые времена, но Геннадий почувствовал себя лишним, пошёл спать и проснулся уже во второй половине дня. Видимо, слишком его последние недели вымотали… Еле живой он добрёл до ванной, потом до кухни, где его с широкими улыбками встретили родители и тётя Полина. — Ну что, с днём рождения, Геннадий Палыч! Он сначала опешил, а потом вспомнил: точно, сегодня ведь было двадцать седьмое ноября, его день рождения. — Проходи, проходи, — тётя Полина подтолкнула его к накрытому столу. И когда они это всё наготовить успели? Яйца фаршированные, крабовый и свекольный салаты, запечённая курица с картошкой… Похоже, работа тёти Полины бабок ей немало приносила… — Ну, Генк, ты у нас уже, считай, взрослый, — отец схватился за бутылку шампанского и стал открывать её, — так что немного тебе уже можно! Пробка вылетела под женское улюлюканье, а Геннадий думал только: хорошо, что батя не знает ничего про его кафешантанские посиделки и полубессознательные хождения вокруг яблони у подъезда… Кстати, кафешантан! Даже там отметить ДР было бы куда приятнее… — М… ты что, забыл, как в детстве меня водкой от простуды натирал? — пошутил Геннадий, взяв бокал; вообще-то газированные напитки, включая шампанское, он не особо любил. — Так то было, это… через кожу! А сейчас — прямиком через пищевод! — Ох, жалко, мне нельзя, — вздохнула Мариночка с улыбкой и отпила нежного мангового сока. — А помнишь, Паш, как, когда я была Геночкой беременна, мы так же годовщину свою справляли? И я не знала, куда себя деть! — Ну, зато здоровый мужик вырос! — Это точно! Он и вылез-то из меня такой крупненький, тяжело выходил! Почти двадцать часов рожала, о Господи, там медсёстры уже чуть не сгорели от нетерпения! Геннадий почувствовал, как шампанское отдало обратно в горло — и, похоже, с рвотой. — Ой, а мы-то сколько в приёмной ждали! — поддержала тётя Полина. — Паша со службы специально раньше ушёл, там и сослуживцы его все дыхание затаили: ну, когда старший лейтенант папкой-то станет? — Кстати! — Мариночка воодушевилась. — У нас же ещё одна новость есть, для всех очень приятная! Но для этого ты, Полиш, потребуешься! — Ну-ка, ну-ка, что там, — тётя Полина расправила широкие плечи. Мариночка тяжело встала из-за стола, отошла в их комнату и вернулась с конвертом. — Вот тут мне узистка пол малыша написала; ты подсмотри и дай какой-нибудь знак, какой именно! — Хм… это какой же, например? — А вот, например, — Мариночка придвинула к ней тарелку с фруктами, — если девочка — возьми персик, а если мальчик — то виноград. — Давайте, — тётя Полина усмехнулась и стала распаковывать конверт; родители затаили дыхание, а Геннадий безразлично закатил глаза. Тётя Полина вознесла руку над тарелкой, поместив толстые пальцы аккурат посередине, и все уже нетерпеливо заулыбались, ожидая вердикт. — Оп! — она схватила персик и отправила себе в рот. — Девочка! — воскликнула Мариночка. — Девочка? — на лицо Павла Григорича нашло разочарованное недоумение. — Паша, это же здорово! — Да… ну… это несерьёзно! Пацана я б ещё одного понянчил… — А знаешь, как бывает, — попыталась утешить его тётя Полина, — что ошибаются узисты эти. Говорят: девочка, а на родах оказывается уже, что пацан… — Но девочка ведь тоже хорошо, Паш! — чуть не плача, взвизгнула Мариночка. — Ген! Ну что ты молчишь?! Ты рад, что у тебя сестрёнка будет?! — А-ага… — Геннадий растерянно закивал. В один момент ему всё стало резко некомфортно: и эта стрёмная хрущёвская кухня, и разгорячённые лица родственников, и этот нелепый стол, с которого в него ничего не лезло, и дурацкие разговоры. Нет, надо было срочно свинчивать! — А, знаете, — он оглянулся на стену, где висели тикающие часы, — я тут с друзьями встретиться договорился, мы в кафе посидим отметим… — Ясно, бросаешь нас! — обидчиво выдала Мариночка. — Ох, ну как же так? — тётя Полина расстроенно подняла брови. — У нас ведь ещё шарлотка! Ага, шарлотка, с ебучими яблоками — именно то, что надо было Геннадию после того, как одна нехорошая яблоня чуть не оттяпала ему руку. — Ну, я, как вернусь, поем, — он поспешил выйти из-за стола. — Смотри, недолго, а то мы не утерпим и без тебя всё съедим! Да пожалуйста, подумал Геннадий и отправился собираться. …Вообще-то, ни с кем он не должен был встречаться; он придумал это, лишь бы побыстрее покинуть квартиру. Он и в кафешантан не планировал идти, да только на улице было уже так снежно и холодно, что бродить несколько часов по улице было бы невыносимо. Кафешантан в честь выходного был забит людьми, лишь немногим более приятными, чем его родные — наверное, именно потому, что родными ему не были. Среди них Геннадий не нашёл никого знакомого, даже завсегдатая Виноградского, и чудом выцепил свободное место у барной стойки на втором этаже, где вертелся Пионтковский. — О, ты сегодня один? — улыбнулся тот. — Да… — Интересно. По поводу заглянул или без? — Да так, наполовину. Вроде как ДР у меня, а у родни там своя пьянка идёт, не хочу в ней участвовать. — Понимаю, — покачал головой Пионтковский и вдруг просиял. — О, кстати! У тебя же по такому случаю выходит скидка двадцать процентов, так что ты удачно зашёл! Геннадий слабо улыбнулся и заказал только зелёный чай: как-то совсем не хотелось ещё больше травить себя спиртным, хотя бы ради того, чтобы почувствовать себя выше того алкогольного безумия, что творилось вокруг. Кто-то из гостей решил в шутку занять сцену и горланил оттуда «Забирай меня скорей, увози за сто морей»… Геннадий заметил, как к Пионтковскому на мгновенье подошёл мужик — видимо, хозяин — и уточнил что-то как раз насчёт сцены. — Что, ты ему пока Виноградского не порекомендовал? — поинтересовался Геннадий приличия ради, чтобы поддержать хоть какой-то разговор. — Да не знаю пока. Посмотрим сначала, какие шедевры он напишет, — Пионтковский ухмыльнулся с каким-то прямо-таки злорадством. — Тоже считаешь, что из этого ничего не получится? — Почему же. Шанс человеку стоило бы дать: он, в принципе, вполне терпимый. Я просто про то, что если он напишет фигню, то потом сразу ударится в нытьё, что вот, никто моего таланта не оценил… Хотя у него вроде нашлось занятие, которое могло бы отвлечь в случае чего. — Ты про стрельбу? — Про неё. А тебе, кстати, — Пионтковский с интересом наклонился к Геннадию, — как там вообще? — Да фиг знает, если честно, — тот пожал плечами. — Вроде бы умение нужное, но, блин… у них там настрой такой яро патриотический. Девчонка эта, как винтовку перезаряжает, кричит всё время, что стреляет в Обаму или ещё кого-нибудь… — Ариша-то? — бровь Пионтковского изогнулась. — Неудивительно. Что, тебя Виноградский не просвещал? — Геннадий глядел в ответ с недоумением. — Что они на соревах вместе были, где Серафим нашей школе победу принёс? Кто такой Серафим, он тебе рассказывал? — М-м… Какой-то типа друг Леденцова, который выкинулся из окна? — Именно. И мне с ним, знаешь, довелось очень много вместе посидеть, когда я тоже на стрельбу ходил. Он был по всем фазам сдвинутый. Считал там, что Россия — это какой-то оплот святости в современном мире, что ему нужно защищать её от запада, причём не только огнестрельным оружием, но и вызыванием каких-то мистических существ… Была там компашка одна, маски на себя нацепляли и в злых духов играли, считая, что могут таким образом прогнать кого-нибудь с якобы «своей» территории. И Леденцов с Серафимом там были. Они даже соорудили целое, я не знаю, как назвать, учение, которое назвали «любовь земли»! — Пионтковский закатил глаза, показывая, что считает это абсолютным бредом. — Так я к чему веду. Тогда ещё, на соревах, у этого Серафима появились поклонники — в лице Ариши и какой-то её подружки, которая, насколько я знаю, в этом году перевелась и уехала. А как он себя укокошил, так они вообще его в ранг идола возвели. Причёски такие же делали, как он — а он был настолько ебанутый, что заплетал свои патлы в косички, представляешь? Так вот, музыку ту же слушали, на могилу к нему ходили, короче, соорудили культ. Не знаю, остыла ли сейчас Ариша к нему, но, мне кажется, если человек один раз по подобной хуйне угорать стал, то с ним точно что-то уже не так. — Прикол, — сглотнул Геннадий. — А что тогда Кирилл решил, типа, подружиться с ней, раз он Серафима недолюбливает? — Ну, тут я, конечно, в чужую душу проникнуть не могу. Но мне, знаешь, кажется… что Кирилл не прямо как-то идеологически был против Серафима. То, что он смеялся над его мистическим бредом, — это да, было. Но он не так часто с ним наедине оставался, поэтому не часто выслушивал. А потом просто разозлился, что из-за него Николаич стал на нём пар выпускать. Тут ведь что было! Прежде чем Серафим выкинулся, по всей школе находили закладки спайса, и все стали обвинять Кирилла, он же тогда мэром был, типа, как он такое допускает. А потом выяснилось, что это Серафим как бы сюда наркоту и заказывал, вот Кирилл и разозлился на него. А после… ну, того дня Николаич вообще с катушек слетел; естественно, выслушивать это всё приходилось мэру, то есть Виноградскому. Так что, я, конечно, не утверждаю… но мне кажется, в нём тоже есть вот это «эх, сейчас пойду стрелять в америкосов ради матушки России»! — Пионтковский нервно рассмеялся. — Тебе, я думаю, как космополиту это слушать было бы неприятно. — Н-да… — Геннадий слегка поморщился. — Интересно, конечно, что из этого выйдет…
