#15
14 декабря 2025 г., 16:00
12 ноября 2016
С назначением ОБЖшника на должность вахтёра предполагалось, что в лицее воцарится жёсткий порядок и дисциплина, но вместо этого всякая структура лишь сильнее рассыпалась, и что ученики, что учителя ходили по школе совершенно дезориентированные. ТН так привык, что четыре дня из шести кабинет ОБЖ всецело принадлежал ему, а теперь Иваныч повадился время от времени туда заглядывать, причём ради какой-то фигни: то он сборник кроссвордов в ящике оставил, то хотел в сотый раз освежить в памяти ПДД и брал справочник по ним. Хорошо, что ТН удалось до этого подружиться с ДВ, и теперь он мог зависать у него в кабинете, хотя и тот уже плавно переезжал в дворец культуры. Лилия совсем взбесилась из-за Геннадия с Кропоткиным и снова стала ходить в учительскую, чтобы трещать там с коллегами по сотому кругу об одном и том же. Словом, и так не очень прочные нити, связывавшие ТН с лицеем, потихоньку рвались, и ему всё меньше хотелось задерживаться в школьных стенах, но и дома его встречало лишь гнетущее одиночество. Ученики быстро адаптировались к закрытой столовой и теперь периодически оккупировали киоски возле школы, скупая там выпечку, соки и сухарики. Иваныч вынужден был выпускать их из школы на переменах; правда, далеко не все успевали, так что опоздания стали теперь новой нормой. Геннадий в такой обстановке совсем растерялся, а вот Виноградский, наоборот, зафонтанировал идеями. У них был совмещённый четвёртый урок физ-ры в субботу, и, когда Геннадий пошёл к шкафчику забирать форму, Виноградский увился за ним и выдал вдруг неожиданное предложение: — Слушай, а может, прогуляем? Я знаешь какую тему придумал? Тут ж недалеко совсем первая школа; можно, короче, туда заходить и обеды тырить. Ну, от которых отказываются. — М, там такая анархия царит, что пропускают всех подряд? — недоверчиво поморщился Геннадий. — А как ещё, по пропускам, что ли? — засмеялся Виноградский. — Особенно в субботу. У них только старшеки по субботам учатся, а остальные приходят только на допы и кружки всякие. А у меня там, ко всему прочему, ещё и знакомые. Геннадий поразмыслил, запихнул форму обратно в шкафчик и достал пальто. Раз ему предоставлялась возможность хоть на часик удрать из этого лицея и не видеть противных лиц одноклассников, глупо было бы её не использовать. Виноградский отвёл его к тому самому окну, через которое удобно было сбегать — и они сбежали. Первая школа находилась всего минутах в пяти-семи пешком от лицея, за маленьким кварталом с зелёными трёхэтажными домиками и старой статуей во дворе — женщиной с отколотыми руками, ну точно Венера Советская. Несмотря на то, что это была обыкновенная МБОУ СОШ, она имела хотя бы свой забор с калиткой, сад — уже, конечно, весь облетевший и припорошенный снегом — и площадку с качелями и прочими детскими аттракционами. Внутри было пустовато и темно: по времени уже начался какой-то урок. А чтобы попасть в столовую, нужно было вообще спуститься в подвал, и в этом слишком просторном помещении с пустыми столами и дымчато-розовыми стенами Геннадию едва не стало неуютно, как вдруг одну живую душу здесь он всё же заметил: девчонка с чёрными волосами, спадавшими на плечи, закруглённым кончиком носа и пухлыми губами как раз только что купила себе порцию котлет с рисом и отошла к одному из столов. — О, Ариша! — бросился к ней Виноградский. Та отвлеклась, неловко улыбнулась и, размахивая руками, попыталась вспомнить его имя. — Кирилл Виноградский, — напомнил он, пожав ей руку. — А это мой кореш, Гена Кавелин, — Геннадий сделал то же самое. — Это Арина Грекова, мы в прошлом году на стрельбе познакомились, помнишь? — А-а… — Арина понимающе закивала. — Вот теперь помню. У тебя тогда, кажется, волосы покороче были. — Ну, я стремлюсь всё-таки! К какой-то… идеальной длине, — засмеялся Виноградский и повёл Геннадия к прилавку. — Племяшка нашей Ксюхи, кстати. Не сказать, конечно, что они прямо тесно общаются, но так, для общего просвещения… Они тоже взяли по порции — Геннадий был просто счастлив, что наконец-то за эти дни у него получится нормально поесть — и сели напротив Арины. — А у вас так кружок заново и не открыли? — спросила она. — Чёрт, — в Виноградском будто пробудилась давняя боль, которую он старательно в себе заглушал. — Да нет, сама понимаешь, после Серафима-то как-то неудобно было просить… — Так мы можем попросить сейчас? — предложил Геннадий. — Можно было бы! Вот только Иваныч у нас теперь дни напролёт торчит на вахте. — Ну, на время своих уроков он ведь школу закрывает, можно было бы и во время кружка тоже. — Да нет, — в отчаянии махнул рукой Виноградский. — Николаич на такое не пойдёт уже. Он нам тогда деньги зажмотил, а теперь… прикинь, Ариш, у нас вахтёрша чуть столовку не спалила, теперь Николаичу нужно кучу бабла потратить на её ремонт! — Да у нас в начале недели только об этом и говорили, — усмехнулась Арина. — Даже проверка в среду приходила, ну, у нас-то охранник нормальный. — Постой, — не унимался Геннадий, — ну на что-то ведь вы существовали, да и ремонт не может длиться вечно! Я думаю, если желающие наберутся… — Не наберутся, Ген, — Виноградский грустно отпил чай из гранёного стакана, представив, будто это тёмное пиво. — У нас тогда-то ходил только кто? Серафим — он из окна выкинулся. Пионт — он чего-то ещё до этого стушевался и вообще наотрез отказался стрелять. Ксюха — ей это уже не очень интересно, она к универу готовится. Ну и вот остаюсь один я, скорбящий над могилой своего любимого кружка стрельбы! — он наигранно придал голосу жалостливые нотки. — Ну так ходите к нам тогда, — предложила вдруг Арина. — Я же тут сегодня зачем? Похаваю — и стрелять пойду. — Ариш, — Виноградский восторженно округлил глаза. — Ариш, ты ангел! Та звонко засмеялась. — Ген, а пошли с нами? Может, тебе тоже понравится! — Да я пробовал уже… стрелять, — ухмыльнулся Геннадий. — Меня раньше батя на выходные в лес возил и делал там из меня настоящего мужика, который почему-то обязательно должен был уметь ставить палатку, колоть дрова и стрелять из винтовки. — Вау, правда? — Арину, похоже, это действительно впечатлило. — Так, давайте тогда закругляться — и погнали! — обрадовался Виноградский.***
На физ-ре Потёмкин так вымотался, что аж отпросился уйти пораньше — всё равно у них во второй половине урока начиналась игра в волейбол, в которой он совершенно не ориентировался и всегда приносил поражение своей команде. Вдобавок он ещё и страшно проголодался, так что сразу в раздевалке прикончил взятый с собой судочек, поделённый надвое: в одном отсеке — сочное куриное бёдрышко с жареной картошкой, в другом — винегрет. Всё, конечно, остывшее, но всё же лучше, чем ничего. Он пытался попросить технологичку, чтобы она разрешила подогревать еду на плите, но она только послала его. Ну, вообще, да, на это ушло бы много времени, если б каждый стал разогревать… В рюкзаке Потёмкина меж тем лежал ещё один точно такой же судочек, предназначавшийся Леденцову. Так что, переодевшись, он отправился искать его. Сначала в их традиционных местах: у окошка и в уголочке раздевалки со шкафчиками — однако там Леденцова не было. Потом Потёмкин вспомнил, что обычно всех освобождённых отправляли или в подсобку физруков, или в библиотеку. Подсобка была заперта; он поднялся на третий этаж, и вот там уже, среди высоких стеллажей с книгами и массивных листьев монстер, на стульчике за длинным пустым столом он обнаружил своё чудо — сидело, как обычно, сгорбившись, склонившись над экраном телефона. Библиотекарши на месте не было, и Потёмкин осторожно, как можно тише подобрался к Леденцову. — Сежка, — шепнул он, и тот резко обернулся. Потёмкин, весь запыхавшийся, красный и вспотевший, отодвинул стульчик и присел рядом. — Отвлекись чуть-чуть, у меня для тебя кое-что есть, — он блаженно улыбнулся, достал из рюкзака судочек, поставил перед Леденцовым, открыл и положил рядом вилочку на салфеточке. — Вот. Покушай, пожалуйста. Леденцов демонстративно отвернулся и отодвинул судочек обратно к Потёмкину. — Что такое? — тот взволнованно поднял бровки. — Я эту дрянь есть не буду, — заявил Леденцов. — Почему же сразу дрянь, Сежк? — А ты не видишь? — он повернулся снова и, схватив вилку, надавил ею на мясо. — Всё в масле! Всё в этом отвратительном жире, с этой дурацкой корочкой, фу, мне даже смотреть на это противно, не то что пробовать! — он отшвырнул вилку и скрестил плотно руки. — Ах, так! А шанежки мои, маслом смазанные, с жирненьким творожком тебе тоже противно было есть? — Потёмкин нахмурился и тыкнул его в кончик носа. — А когда я у тебя был и готовил тебе кашку с молоком и сливочным маслом, тебе тоже было противно? А котлетки рыбные, твои любимые? Тоже жареные, в панировке? Может, ещё и в Голубограде это не ты уплетал жареные сырники и блинчики с превеликим удовольствием? Леденцов в ответ упорно молчал, даже не глядя на Потёмкина, и тому стало вдруг стыдно, что он на него раскричался. — Сежк, — он положил руку ему на плечо; тот резко дёрнул им. — Ну салатик поешь хотя бы, он диетический. — Диетический? — Леденцов снова скривил неприятную улыбку. — Так он тоже весь полит маслом! — Да там чуть-чуть совсем! Ну… я просто привык всегда так делать… — Оно и видно! — Леденцов хлопнул Потёмкина по животу, постаравшись сделать это настолько больно, насколько мог; тот айкнул и скукожился. — В общем, повторяю, — он поднялся из-за стола, — я твою жирную гадость есть не буду, и не имеет совершенно никакого значения, что там было в прошлом. Люди, представляешь, могут захотеть измениться, — и он, толкнув немного стул Потёмкина, пошёл прочь из библиотеки. Потёмкин медленно закрыл судочек и глубоко вздохнул. Нет, всё-таки зря он начал ругаться на Леденцова! Надо было с какой-нибудь другой стороны к нему подойти… В конце концов, он, наверное, немножко был даже прав, раз захотел исключить из своего рациона всё жирное, жареное, мучное и что там ещё считается вредным. Может, Потёмкину тоже стоило бы попробовать? Но сначала, конечно, надо было помириться с Леденцовым. Прозвенел звонок, и Потёмкин поспешил к кабинету истории. Однако Леденцова он там не обнаружил, что наводило на самую неприятную мысль о том, что он сбежал к Орехову. В кабинете один только Пионтковский умолял Лилию отпустить его с урока, клялся, что подготовит всё, что они сегодня пройдут, и даже больше, уверял, что он очень-очень-очень требуется сегодня на работе. В конце концов Лилия сжалилась и отпустила его; это ведь всё-таки был не бедовый Кропоткин, которого нужно было теперь держать всегда в поле зрения, чтобы он не натворил чего.***
15 ноября 2016
Рука Леденцова всё время тянулась одёрнуть рубашку, чтобы она не так плотно прилегала к его телу, но она, один чёрт, всегда возвращалась в прежнее положение. Хорошо, что сейчас окружающие более-менее попривыкли к его новому стилю, а то в первые дни он вообще не представлял, куда ему деться от сотен взглядов, направленных на него. Даже АС обмолвилась на одном из уроков, что он «стал похож на человека»! Вот это номер был, конечно. Леденцов не понимал, как это должно было помочь ему, — но Орехов уверял, что, создавая видимость уверенности, можно в итоге вполне себе приобрести настоящую, и ему хотелось верить Орехову. Тогда, после поездки в Голубой Город, он очень долго думал о том, что вообще произошло. Глупенькая радость от маленьких трогательных моментов с Потёмкиным неминуемо рассеивалась, уступая место стыду и осознанию, насколько же нелепо Леденцов выглядел. Не только в поездке, всегда, но там как-то особенно — как дикарь, впервые увидевший другой город (что, в общем-то, было правдой, но никак не оправданием). Он шарахался от шумных трамваев, боялся спуститься в столовую, делал проблему из всего, из чего только можно… Чего стоил, например, самый первый вечер, когда его внезапно вырубило среди людной площади, а он даже не мог внятно объяснить, что с ним случилось, зачем-то вынудил Настю сопровождать его… Он вспоминал это, и ему противно было оттого, что это всё был он. Неловкий, нечистоплотный, капризный, плаксивый, слабый, боящийся заговорить с кем бы то ни было. Странный. Чёрт, да разве мог быть нормальным человек, которого обещают отвести в «место, где ему точно понравится» — и отводят на кладбище? В этой поездке будто всё отвратительное, что Леденцов знал о себе, достигло своего пика, воплотившись в весьма ясную словесную форму — в виде подколов Орехова. Он и раньше как бы понимал, что нужно меняться, но теперь решил это окончательно и бесповоротно. Превозмогая сковывавший душу страх, он написал Орехову: раз он настолько чётко видел то, что в Леденцове не так, может, он помог бы это исправить? Орехов согласился. И сразу стал инструктировать: начинать нужно со своего внешнего вида. Леденцов попросил его сходить с ним в парикмахерскую и магазин, но Орехов сказал: иди сам. Нужно выходить из зоны комфорта, ибо рост возможен только вне её. Леденцов решил, что это, наверное, правильно: это Потёмкин, как курица-наседка, всегда сопровождал его в новых местах, а теперь приходило время решительных и оглушительных ударов по всем своим страхам. Леденцов впервые доверил другому человеку постричь и покрасить свои волосы: оттого и оттенок вышел немного другой, потому что он выбрал салонную краску (ему ещё и пришлось обойти несколько салонов, чтобы найти тот, где была голубая). Он отказался наконец от безразмерных вещей. Это было очень сложно: в вещах своего размера он как будто ощущал себя голым, ведь все могли лицезреть очертания его тела. Но он терпел, уверяя себя, что привыкнет. Он решил мыться теперь каждый день; но, когда он мылся утром, потом его тело казалось ему тяжёлым и еле-еле двигалось, а вечером он был уже слишком разбит, чтобы что-либо делать. Орехов сказал, что это проблемы в питании, и Леденцов кинулся фанатично налаживать его. Резать фрукты и овощи, однако, оказалось слишком муторным, поэтому он стал просто питаться одной кисломолочкой и йогуртами. Он говорил иногда Орехову, что, может быть, стоило включить в их программу экстремального самосовершенствования и Потёмкина. Но Орехов отвечал, что Потёмкин — один из самых инертных людей, которых он когда-либо знал, и вообще остановился в развитии на уровне пятиклассника, и каждый день Леденцов действительно находил подтверждения этому. Излишняя мягкость, наивность, нерасторопность… Леденцов и сам не заметил, как Потёмкин оказался соткан из всех тех качеств, что ему следовало теперь старательно избегать. Как и самого Потёмкина, ведь, по словам Орехова, скорость и успех изменений напрямую зависят от людей, которыми окружаешь себя. …Подходя во вторник к раздевалке, Леденцов услышал оттуда неразборчивые радостные возгласы. Сперва он насторожился, но потом подумал: а какое они, собственно, имеют к нему отношение? — и зашёл. Однако, по иронии, шумел именно их с Потёмкиным сектор: там были также шкафчики немцев, которые наперебой друг друга с чем-то поздравляли. — О, Тоте! — накинулась на него Анка. — Слушай, вы с Вадимом придёте сегодня в ДК? Мы открытие кружка праздновать будем! — Я — нет, а у Вадима спрашивай сама, — Леденцов безразлично прошёл мимо неё к своему шкафчику. — О… — закатил глаза Шваб. — Что, плотно тебе Орехов по мозгам проехался? А ты сказал ему, что это в том числе по твоей милости он в прошлом году безуспешно пытался попарить ссанину? Анка немного злобно захихикала. — Какая разница, что было раньше, он давно уже забыл об этом, — Леденцов стал поскорее снимать с себя пальто, чтобы, не дай бог, не задержаться тут до прихода Потёмкина. — Серёж, мы дольше его знаем, — сказала Анка. — Он та ещё злопамятная гадина, и с тебя наверняка ржёт за твоей же спиной, пока ты тут его вернейшим другом считаешь. — А это уже не ваше дело, — хмыкнул Леденцов и развернулся к выходу. — Дайте пройти. — Битте, — развёл руками Шваб, отойдя с прохода к двери шкафчика. Леденцов проскользнул мимо них и отправился сразу на физику. Немцы постояли немного и решили, что Анка с Лихтштайнером останутся и подождут Потёмкина, а Шваб пойдёт разбираться с Ореховым. Отыскать его ненавистную кудрявую шевелюру не составило труда: только Шваб поднялся на второй этаж, Орехов тут же вышел из туалета — того самого, где некогда располагалась их база. Это было немного символично: они же там больше не хозяйничали… — А ну задержись, — Шваб затащил его обратно. — А тебе что, компаньон для этих дел нужен? — засмеялся в ответ Орехов. — А Алекса ты потерял? — Никого мы не теряли, идиот, и отобрать у нас Леденцова у тебя тоже не получится, — Шваб встал прямо перед Ореховым в затемнённом пространстве возле раковин. — А его у вас никто и не отбирал. — Да, да, рассказывай, конечно! В Голубом Городе никто к нему не приставал, никто против нас не настраивал? — Слушай, у тебя уже башка сдвинулась, ты везде какие-то заговоры ищешь… Ну, допустим, подошёл я, мне что, нельзя с человеком поговорить? Мы в курилке встретились, и что нам там, молчать надо было? Он сам потом ко мне пришёл, я не заставлял. Так что это ваши проблемы, что он предпочёл мою компанию. — Н-да, а с чего я должен верить твоим словам? — Да какая мне разница, веришь ты или нет, — Орехов оттолкнул Шваба от себя и пошёл обратно к двери. — Можешь подавиться своей завистью, что у Леденцова появился хоть небольшой шанс вылезти из вашего болота.***
Кабинет Лилии перед историей непривычно пустовал, только на третьей парте среднего ряда одиноко сидел Кропоткин, пытаясь сконцентрироваться на параграфе про Куликовскую битву, а не на своём одиночестве. Да, даже сама Лилия не пожелала находиться рядом с ним и сбежала в учительскую: видимо, ей было достаточно присутствия Кропоткина дома. Какой-то частью сознания он всё-таки жалел, что всё происходило именно так, что он не рассчитал силу своего внутреннего огня и рисковал теперь спалить весь привычный мир вокруг себя, понятия не имея при этом, что построить на его руинах. Ему не хотелось ссориться с Лилией и навлекать на себя её гнев — но что ему, нужно было сидеть и молчать, пока Геннадий дискредитировал его и его идеи? Как Лилия не могла понять, что ему нужно защищать своё доброе имя? Нет, она всё чаяла увидеть вместо него того же скромного примерного мальчишку из пятого класса, который смиренно кивал головой в ответ на любые просьбы учителей. Да чёрт с ней, в самом деле, с Лилией. Настенька — вот кто занимал все его мысли. Комедчиков посоветовал ему игнорировать и иногда принижать её, мол, это её заденет и она поймёт, что не может без Кропоткина. Однако пока что это только Кропоткин понимал, что не может без неё. Зачем нужно было вообще слушать этого Комедчикова? Он же отрицал сам концепт любви, в нём было ноль романтики, а всё его взаимодействие с девчонками ограничивалось случайными связями на одну ночь чисто для того, чтобы утолить вожделение своего полового органа. Кропоткину, конечно, тоже этого хотелось — но исключительно с Настей, по обоюдному согласию, в располагающей интимной обстановке. Где бы только было найти такую обстановку… Ладно, всё равно думать об этом было пока что рано: надо было помириться с Настей, надо было как можно быстрее склеить осколки их любви, ещё, по мнению Кропоткина, не рассыпавшейся окончательно. Тут, словно угадав его мысли, в кабинет как раз вошла Настя. Увидев Кропоткина, она на секунду подзадержалась, но потом невозмутимо прошла к своему новому месту и кинула туда сумку. — Даже не здороваешься, — вырвалось презрительно у Кропоткина, о чём он сразу же пожалел: он же мириться собрался, а не ругаться с ней в который раз! — Привет, Кропоткин, — будто делая ему одолжение, ответила Настя и направилась к выходу. — Подожди, — он привстал из-за стола. — Нам надо поговорить. — Интересно, о чём, — хмыкнула Настя, явно не желая на самом деле знать ответа. Кропоткин кинулся к ней и перегородил путь. — Насть, правда, постой… Ну, видишь, мы даже сейчас в классе оказались одни. Нам точно надо поговорить прямо сейчас. — А что ты скажешь мне нового? — Насть… — на губах Кропоткина зашевелилось уже виноватое «прости», однако он решил его не говорить. — Давай вернём всё. Так, как было. — Ну нифига себе ты спохватился! — Настя вскинула брови и вытаращила глаза; эта гримаса получалась у неё всегда весьма ужасающей. — Интересно, по чему ты заскучал? По ощущению авторитета оттого, что смог выбить себе девчонку, которую хочет вся школа? Нет, весь город? — Да вовсе нет… — Дань, я тебе ясно сказала: между нами всё кончено, и так, как было, — так уже никогда не будет! В конце концов, с чего ты так уверен, что мне это нужно? — Ну… — Кропоткин пожалел ещё раз, что никак толком не подготовился к такому важному разговору и поддался снова импульсу. — Разве… у нас с тобой не было ничего хорошего? — Дань, если тебе это действительно интересно, — Настя попыталась проскользнуть к двери мимо него, и он даже отступил в сторону, — то я нашла другого человека, которого люблю по-настоящему. — Так быстро?! — вскрикнул Кропоткин. Стыдливо тлеющие искорки вновь начали стремительно разгораться. — А ты что, забыл, что на меня спрос большой? — ухмыльнулась Настя. — Да невозможно было за такое короткое время кого-то найти и ещё и понять, что это настоящая любовь! Я по тебе пять лет с ума сходил, прежде чем признаться… — Пхах, а ты считаешь, это достижение? — Настя уже откровенно рассмеялась. — В отличие от тебя, Кропоткин, настоящие мужчины сразу берут и делают, а не мнутся по пять лет. — И кто же, позволь спросить, этот настоящий мужчина? Я ему сейчас тоже возьму и сделаю, так, что мало не покажется! — Он далеко, и ты его не знаешь, так что морду набить не получится. Прощай! — крикнула она ему прямо в лицо и убежала в коридор. — Ты шлюха! — выпалил напоследок Кропоткин. — Меняешь мужиков, как перчатки, у тебя их уже… целая коллекция… — в расстроенных чувствах он приковылял обратно к своему месту. Серьёзно, когда Настя могла успеть? На каникулах, что ли, повстречала кого… Он стал размышлять: ему не было известно, что Настя куда-то уезжала на каникулы, так что её новый кавалер был, скорее всего, из Яндска. Стоп, но почему она сказала тогда, что он «далеко»? Снова соврала о чём-то? Или… завела отношения по Интернету? Нет, ну это было совсем несерьёзно; к тому же, ей мог ведь попасться там, не дай бог, какой-нибудь сорокалетний педофил, которому ничего не стоило задурить ей мозги и потом использовать в своих мерзких целях. Кропоткин решил, что ему надо срочно узнать, кто этот её таинственный поклонник. А сейчас как раз был прямо-таки золотой момент для этого: он не видел, чтобы Настя брала телефон из сумочки, а пароли друг друга они знали, и можно было понадеяться, что она не сменила его. Кропоткин вскочил из-за своей парты и подобрался к Настиной, схватился за язычок молнии… — А ты что, сегодня тоже пораньше свалишь? — послышался знакомый голос возле двери. Кропоткин тут же шарахнулся обратно. В класс зашли Марат и Пионтковский, глянули на него с каким-то вопросительным презрением и разошлись по своим местам, продолжая переговариваться. — Я не знаю, отпустит ли меня Назарыч, — сказал Пионтковский. — Да он вроде мужик понимающий, ну, скажи ему, что так и так, ситуация в семье сложная, работать надо… — Ага, не хватало мне ещё этой татарской жопе плакаться! Ладно… наплету что-нибудь.***
После шестого урока ТН сразу помчал домой. Засиживаться в школе ему было незачем: в кабинет в любой момент мог нагрянуть Иваныч, Лилия всё ещё была немного бешеная и, кажется, даже забыла о существовании у неё чайника, а учительская кишела крысами и змеями — в переносном, разумеется, смысле. К тому же, он пообещал ДВ принести чай на сегодняшнюю церемонию открытия его кружка. Как же он ему завидовал: теперь у него будет наконец свой уголок, свободный от влияния всяких недалёких Николаев Николаичей! А ТН пока даже собственного кабинета не заслужил. Что ж… По дороге руки его машинально тянулись к телефону — проверить время, ибо он страшно не любил опаздывать, но каждый раз он при этом думал ещё кое о чём. Стоило ли всё-таки позвонить Светлане Андреевне, маме Пионтковского? Тот сегодня как-то путано отпросился у него с литературы, говорил что-то про какую-то работу… ТН и не знал, что он работает — или это был просто обман, а на самом деле Пионтковскому не хотелось сидеть у него на уроке? Но почему именно на этом? Нет, позвонить Светлане всё же стоило: нужно ведь было разобраться, не придумывает ли чего её сын, ведь ТН как-никак несёт за него ответственность в учебное время… Да нет, к чёрту эти официальные формулировки! Это ТН прежде всего обманывал сам себя, не желая как будто замечать, что он на самом деле хочет позвонить Светлане. И вроде ему даже улыбалась судьба, подкидывая то один, то другой повод — а он всё не звонил и не звонил, потому что знал, что для него сам факт звонка важнее повода к нему. Но он не влюбился же ведь? Правда? В самом деле, в его возрасте это было уже очень глупо. Да и репутация учителя, ухаживающего за матерью своего ученика, для него явно не была привлекательной. Или он снова находил себе оправдания? В самом деле, какой к чёрту возраст? Он уже больше пятнадцати лет не испытывал ничего и ни к кому — как раз после того, как похоронил жену с сыном. Ни одной интрижки, ни одного малейшего намёка на близость, ни одной даже проститутки, вызванной на дом, — настоящий непроизвольный целибат с весьма завидным сроком. И вот зачем, спрашивается, давно позабытое чувство теперь всколыхнулось в нём от одной встречи с неловкой и грустной женщиной с тугими чёрными косами? ТН зашагал быстрее, чтоб скорее дойти до дома культуры и хотя бы там отвлечься от назойливых мыслей. …Помещение географу выделили весьма укромное, на полуподвальном этаже, куда проникало совсем немного света из узеньких горизонтальных окон в самом верху комнаты — как будто знали о его пристрастии к «засыпанным» домам. Здесь было, конечно, пока пустовато и бедно, всё в рамках рядового провинциального бюджетного учреждения: потёртый линолеум, бледно-бирюзовые стены, старая деревянная мебель в составе двух длинных столов и нескольких стульев с расцарапанными спинками. Однако они с немцами в своих походах бывали и в худших условиях, так что их теперь разрывало от восторга, что они наконец отвоевали себе свободное место под солнцем. Нина Владимировна, та самая бывшая учительница ТН, без помощи которой им этого было бы добиться сложнее, любезно одолжила на этот вечер старенький чайник, из которого поила обычно своих уставших театралов. — Надо будет сюда свой из дома взять, — сказал ДВ. — Чёрт, у меня же куча там туристического барахла всякого! Горелка газовая с пьезоподжигом, посуда титановая — знаете, какого качества! Даже печка походная есть, ну, только её отыскать на балконе надо… ТН слушал и улыбался с лёгкой завистью, разливая кипяток по чашечкам, которые притащил Лихтштайнер. Комната заполнилась приятным травяным ароматом, и сюда как раз нагрянула Анка с тортиком в руках. — А вот и кулинарный шедевр моей муттер, настоящий «Шварцвальд»! — она поставила его на стол; её мама правда сильно заморочилась, даже упаковала торт в подарочную коробку и перевязала ленточкой. — Так, Бау, бери нож, нам нужна твоя архитектурная точность, чтобы ровно его порезать! — На сколько, получается, кусочков? — Потёмкин оглядел всех собравшихся, хотя посчитать их было не такой уж сложной задачей. — Ну… выходит, шесть. Потёмкин кивнул и, отмерив равные пропорции, принялся орудовать ножом. Он старался делать всё с улыбкой, но видно было, что в его светлых голубых глазках притаилась тихая грусть. Конечно, потому что кусочков на самом деле должно было быть семь! ТН и ДВ, Шваб, Лихтштайнер и Анка, и он с Леденцовым. Но последнего никак не удалось уговорить, хоть убей, и Потёмкина съедали теперь изнутри стыд и жалость: оттого, что Леденцов упустит такой исторический момент, что не попробует такой вкусный торт с шоколадом и вишней — а он ведь как раз очень любит шоколад… И какой же он был дурачок, что решил внезапно от него отказаться! Потёмкин попробовал тоже примерить на себя правильное питание, однако сразу же и провалился. Захотел сделать себе в школу картофельное пюре, а в итоге только измучил себя вопросами. А молоко какой жирности считается правильным? Полтора процента? Два с половиной? Три? А если добавить сливочное масло, то пюре перестанет быть правильным? Может, правильно вообще просто отварить картошку в пресной воде и есть так, без масла, специй, соли, зелени — но так ведь совсем скучно? В общем, Потёмкину надоело думать, и он сделал всё по привычке, так, как учила его бабушка: с молочком и маслом. Оно ведь так правда выходило вкуснее: нежное и сливочное, как в детстве… Тем более ему было больно, что Леденцов не хотел брать того, что он готовил. Должен же был быть какой-то смысл лишать себя этого удовольствия! Потёмкин всегда замечал, насколько Леденцов становился мягче и спокойнее после того, как покушает, и всегда старался хвалить его за чистые тарелки, точно так, как прежде его хвалила бабушка. Разве можно было в здравом уме отказаться от этого? Потёмкин и сейчас был бы рад услышать её тёплый одобряющий голос, дивившийся его отменному аппетиту, восхищавшийся его круглым личиком — а то все ополчились на него со всех сторон, мол, он пухлый, неуклюжий, медленный… Даже сам Леденцов — хлопнул его по животу так грубо, так отталкивающе, хотя ещё полгода назад тыкал его в щёчки и улыбался… — Данке щён, Бау, — Анка потрепала Потёмкина по плечу, заметив, что тот несколько погрустнел. — Ну, что? Тост? — усмехнулся Шваб, вставая из-за стола с чашкой в руке; другие также последовали его примеру. — Итак… мы должны запомнить этот день, пятнадцатое ноября, это день, когда наконец сбылась наша мечта, к осуществлению которой мы шли много лет! И… я хочу сказать, что каждый из нас сделал свой вклад в неё, и без кого-либо из нас она так и осталась бы мечтой! Поэтому, — он приложил свободную руку к груди, — я хочу сказать всем огромное сердечное спасибо, и… собственно, открыть зимнюю и первую сессию нашего кружка! За величие краеведения! Ура! — Ура-а-а! — подхватили остальные и застучали звонко чашками.***
Всю вторую половину дня Пионтковский поражался, как же удачно он зашёл в кафешантан. Второй этаж сегодня был занят чьей-то свадьбой — а значит, лились литры дорогого алкоголя, заказывалось множество фирменных закусок, а цифры чеков подбирались к немыслимым значениям, что повышало вероятность хорошей премии. Да и просто бегать несколько часов между кухней, баром и столами было куда веселее, чем сидеть на скучной лит-ре. Сцена кафешантана наконец использовалась по назначению, и на ней под свет стробоскопов отжигала какая-то приглашённая из Голубограда певичка, и гости пускались в пляс под её низкосортную попсу. Это было настолько глупо, что аж хорошо. Когда часть гостей, которой нужно было ещё успеть проспаться перед завтрашним рабочим днём, засобиралась по домам, а ряды персонала пополнились новыми лицами, которые тоже подрабатывали после учёбы, хозяин позвал Пионтковского на первый этаж. Дескать, и так ты отлично работаешь, постой на более спокойной выдаче, отдохни. — Слушай, а правда, что это мы сцену почти не используем? — сказал хозяин перед тем, как пойти в свой кабинет, и Пионтковский несколько удивился: он же был обычным работником на побегушках, а не каким-то консультантом по развитию кафешантана, чтобы с ним можно было обсуждать такие вещи. — У тебя случайно никто из знакомых музыкой не занимается? Пионтковский отвёл взгляд, для приличия поразмыслив и вспомнив всех, кого знал в Яндске. — Вроде бы нет, — впрочем, он в любом случае ответил бы так. — Жаль. Хорошо было бы найти кого-нибудь, чтоб народ развлекал. Ну и, ты же понимаешь, это не бесплатно, — хозяин заговорщически улыбнулся. Пионтковский чуть не испугался, что он сейчас предложит ему самому выходить и петь — будто ему мог это как-нибудь нашептать ТН, который в кафешантане сроду не бывал. Нет, на такое даже в случае крайней нужды Пионтковский не готов был пойти. — В общем, если вдруг кто-то у тебя замаячит на горизонте — веди ко мне, обсудим. — Если появится кто-то, то я приведу, но заранее вас обнадёживать не буду, — сдержанно ответил Пионтковский. Хозяин ушёл, и он облегчённо вздохнул. На первом этаже действительно было гораздо спокойнее: ошивались в основном постоянные посетители, дальнобойщики, всё как обычно. Пионтковский присел лениво за стойкой, устремив взгляд в потолок и подумав почему-то о том, что скоро придёт время украшать эту избушку мишурой, гирляндами и прочими новогодними штуками. Спустя какое-то время он своей профессиональной чуйкой понял, что кто-то приближается к его стойке, и презентабельно выпрямился, готовый принять заказ, но едва он глянул на посетителя — они оба молча замерли друг напротив друга. — Саша? — Тафгиль Назарович? — машинально спросил Пионтковский и тут же осёкся. — Э… Что будете заказывать? — А, ты тут работаешь, значит, — ТН неторопливо уселся перед стойкой. Пионтковский меж тем суетливо анализировал: ТН был в том же клетчатом костюме, что и в школе, значит, наверное, пошёл сюда сразу после школы… но что он, собственно, здесь забыл? По пути он не мог заглянуть: его дом был совсем в другой стороне… — Да, — кратко ответил Пионтковский, изо всех сил стараясь сохранить холодное самообладание и обслужить его так, как всех прочих гостей. — И с алкоголем тоже? — ТН прищурился, переведя взгляд на полки спиртного за спиной Пионтковского. — Да… у нас широкий выбор алкоголя, но вас, насколько я помню, это не интересует. — Ну, как посетителя — да, а вот как твоего учителя… — В таком случае, — Пионтковский ловко схватил и бросил перед ТН чайную карту, — могу вам предложить какой-нибудь чай, у нас недавно появилось много разных интересных сборов, например, вот этот, с морошкой и можжевельником, пользуется сейчас большим спросом… ТН покачал головой и растянул губы в хитрой улыбке. — Ты напрасно пытаешься меня заболтать, Пионтковский. — Я просто не хочу привносить ничего личного в работу. Вы для меня сейчас — просто гость, у которого надо принять заказ. — Ну, иногда ведь в негласные обязанности бармена входит и коммуникация с этими самыми гостями по весьма личным вопросам. Вот же тварь, подумал Пионтковский. Специально перенял ещё официальный тон речи! — Прежде — заказ, — сказал он медленно и обстоятельно. — Что вы желаете? Из меню, я имею в виду. — Я тут не совсем один, — ТН покосился далеко назад. — Меня вообще Дмитрий Вадимович пригласил сюда, отметить, так сказать, основание его кружка, — Пионтковский дежурно кивал в ответ. — Так что он… А, впрочем, ладно, давайте два морошковых чая. Думаю, ему тоже не помешает быть в трезвой памяти. — Потому что завтра у нас его первая пара? — сдержанно улыбнулся Пионтковский. — Подождите, я передам на кухню ваш заказ. Он отлучился на минуту, наивно надеясь, что за это время ТН уйдёт за столик к ДВ, но тот упорно продолжал сидеть. — Ты совершенно правильно подметил, — продолжил он разговор, который Пионтковский рассчитывал вообще-то не продолжать. — Завтра его первая пара у вас. Я тоже могу на неё прийти, а заодно и Николая Николаевича прихватить. Ему будет очень интересно узнать, что вместо уроков ты проводишь время в этом… — он усмехнулся и перешёл на шёпот. — В этом блядушнике. — Ай-яй-яй, слышать такие нецензурные выражения от учителя русского языка и литературы, — Пионтковский тоже зашептал, устав уже сдерживать себя. — Ты же сам сказал, что сейчас я просто гость, а никакой не учитель. — Зачем вы тогда пытаетесь запугать меня директором? Я, как видите, тут не хуи пинаю, а работаю. Что ж, раз ТН сам первый позволил себе эту лексическую дерзость… — Хорошо, допустим, давай оставим школу вообще в стороне. Я как добропорядочный гражданин, заметивший молодого пацана на выдаче алкоголя, разве не могу этим возмутиться? А как добропорядочный гражданин с обширной сетью связей — разве не могу кое-куда сообщить и пустить сюда маленькую внеплановую проверочку? — Зря стараетесь. Это заведение уже не одну проверочку благополучно пережило, у него такая крыша крепкая, что вам и не снилось. — А тебе есть с чем сравнивать? — усмехнулся ТН. — Ваш хозяин вполне может вам просто пыль в глаза пускать, а сам сидит сейчас и трясётся, как бы не прикрыли его. — Наш хозяин — замечательный и честный человек. В отличие от вас, который всё пытается где-то что-то тайком выведать, как-то хитровыебанно насолить кому-нибудь… В конце концов, Тафгиль Назарович! — Пионтковский слегка прикрикнул. — Оставьте меня уже в покое, что вы именно ко мне прицепились? Тут с кухни как раз подоспела официантушка с чаем. — Это вам? — Нам, нам, спасибо, — ТН изобразил превеликую признательность и приготовился уходить. Пионтковский мысленно поблагодарил коллегу: она явилась в самый подходящий момент, как ангел спасения. Но Тафгиль Назарович не был бы Тафгилем Назаровичем, если бы ушёл просто так. Взяв чашки, он оглянулся на Пионтковского и медленно, спокойно, смакуя каждое слово, напоследок сказал: — Маме твоей я всё-таки позвоню. Пионтковский чуть не начал оправдываться, мол, мать и так в курсе всего и совсем не против, но промолчал. Он и не знал, насколько долго ТН решался на эту фразу и какое облегчение испытывал теперь, сказав её.
