#32
6 мая 2026 г., 19:44
22 января 2017
Поздним воскресным утром маршрутка высадила практически всех пассажиров возле кладбищенской церкви и полупустая свернула к мосту через речку Белую. Сейчас речка оправдывала своё название, будучи скованной прочным непрозрачным льдом, и небо над ней висело тоже всё белое и облачное. Маршрутка мчала через одинаковые пустынные поля, пересечённые линиями электропередач и маленькими молчаливыми населёнными пунктами, пока не поравнялась с железной дорогой и не остановилась невдалеке от платформы, где уже точно совершенно опустела, и водитель отправился курить, ожидая времени следующего рейса. Люди разбрелись по тропинкам меж домов, а двое отправились на другую сторону, к маленькому лесу с припорошенными снегом крестами и ритуальной резьбой на стволах деревьев. После головокружительного берёзовского опыта Леденцов решил, что просто обязан был теперь устроить Потёмкину симметричную радость — поэтому выудил из него предложение съездить в Белореченое. Выбора того, в какой день поехать, у них особо не было. В первое воскресенье после начала учёбы Леденцов отдыхал от внезапно навалившегося роя людей, голосов и социальных ситуаций: он за все годы совсем отвык даже от мысли о том, что в январе такое тоже могло быть. Но через неделю он был уже вполне готов и теперь горделиво, со знанием дела вёл Потёмкина по незнакомой тому дороге, что сворачивала к Белореченому. Что-то необыкновенное трепетало в его душе. Это ощущалось всё равно что как отворить ещё одну дверцу или осветить ещё один угол в затемнённой комнате — новая, не опробованная ещё ступенька открытости. Показать дорогому человеку своё самое родное место… Интересно, а Потёмкин так же чувствовал себя в Берёзовке? Наверное; и потому Леденцов здорово волновался, что откроет и подсветит что-то нелицеприятное, что испугает Потёмкина, а его самого сразит очередной психотический приступ. А вероятность этого была очень велика: всё же по большей части у Леденцова оставались о Белореченом лишь тёмные воспоминания. Они топали молча, взявшись за руки, и Леденцову показалось, что Потёмкин сжал пальцы несколько сильнее, когда они подошли к первым сгоревшим домикам. Они всё ещё не особо сильно струхлявились после прошлого визита Леденцова, только заметней обвалились и облетели их крыши. А так, если заглянуть в пустые глазницы окон, то можно было ещё увидеть стены комнат с обоями, подёрнутыми чёрной горелой желтизной. А в одной сохранился даже шкаф с открытыми стеклянными дверями, из-за которых извергался водопад перемешанных со снегом старых книжек… Леденцов промычал что-то и дёрнул Потёмкина за руку. — Что такое, Сежка? — тот обернулся к нему с лёгкой, сдержанной улыбкой. — Ну… — Леденцов нервно похлопал глазами: очки он снял ещё в Капово, но пока даже к облачному сумраку привыкал с трудом. — Просто, если ко всем так заглядывать, мы не успеем. — Хорошо, давай на обратном пути тогда! Они зашагали дальше. Снежный покров тут был неравномерным: он то прибивался к домам громадными сугробами, достававшими до крыш, то изъязвлялся многочисленными полосками от санок, лыж и колёс внедорожника. Это свидетельствовало о том, что Белореченое хоть изредка, но всё же кто-то посещал; сейчас, впрочем, компанию им составляли только зимние птички. — М… вот это дом с яблонями, о котором я говорил, — невнятно промолвил Леденцов, когда они пробирались мимо огороженного забором участка, где дом еле-еле виднелся за чёрно-белыми стволами садовых деревьев. — С заколдованными? — Потёмкин остановился и с любопытством взглянул на них; потом потянулся рукой, но Леденцов перехватил её. — Лучше не трогай. — Но на них же пока нет яблок. — Всё равно, — Леденцов нахмурил брови и отвёл взгляд. — Ну, хорошо, хорошо, — Потёмкин легонько потрепал его по плечу. — Ты прямо как в музее: экспонаты руками не трогать! — Я просто предупреждаю, — насупился Леденцов, но всё же повёл Потёмкина дальше. — Сейчас просто опасное время всё равно, вот… — В каком плане опасное? — Ну, январь–февраль… Ну, у нас так было, что это время, когда нечисть орудует очень незаметно. Они как будто замирают все, а на самом деле потихоньку к тебе подбираются, — Леденцов кашлянул и чуть прикрыл нижнюю часть лица шарфом. — Я не знаю, как это объяснить. — Хорошо, я буду осторожен, и с нами ничего не случится, — заверил Потёмкин, задержав взгляд на показавшемся рядом двухэтажном кирпичном здании с местами обвалившейся белой отделкой. — Единственное кирпичное, да? — Это школа, — махнул рукой Леденцов, показывая, что особо ничего хорошего там нет, и постарался сразу перевести внимание Потёмкина на что-то другое. — А вон там… которое с лесенкой… там кружки были. Потёмкин глянул дальше: из-за низкого дощатого заборчика выглядывала двухэтажная деревянная постройка с наружной лестницей, и кругом неё белели стволы тонких берёзок. — Здорово, — он восторженно прищурился. — Это сюда ты на керамику ходил? — Да, — Леденцов помялся немного: старые раны всё же стали проступать наружу, и поверхность их оказывалась вовсе не покрытой защитной корочкой, а глянцевой, влажной и кровящей. Но вместе с тем ему так хотелось показать Потёмкину хоть что-нибудь! Он его столько водил в места своего детства, всё рассказывал, давал посмотреть и потрогать… А Леденцов казался сейчас себе какой-то протухшей выпотрошенной рыбёшкой, которая будто ничего и не помнила о своей жизни. Потому он собрался с духом и, замедлив шаг, нерешительно предложил: — Хочешь… можем зайти. — Правда? — в глазах Потёмкина мелькнул нетерпеливый огонёк. — Давай! Они пробрались за покосившуюся калитку; за ней снег лежал нетронутыми валунами, и они осторожно, придерживая друг друга, проложили сквозь них первую тропинку к пустому проёму, где когда-то была вставлена входная дверь. Внутри пахло морозом и старым деревом, и пол весь скрипел и хрустел. Недлинный коридорчик разветвлялся на несколько однотипных комнат, и Леденцов остановился у одной из них. Потёмкин зашёл первым, и ничего страшного его не встретило: лишь поваленные деревянные столы со шкафом да давно уже выбитое окно, в которое чуть ли не заглядывала ветками берёза. — Здорово, наверное, было тут сидеть и творить, — Потёмкин мечтательно прислонился к подоконнику, всматриваясь в пустынно-белый вид села, что открывался из него, и представляя, что Леденцов, наверное, точно так же смотрел туда в детстве своими вдумчивыми глазками. Сам же Леденцов опустил и потупил взгляд, пошаркал немного по полу, усеянному битым стеклом, дощечками и пустыми бутылками, как вдруг заметил среди них много-много глиняных осколков. И, как небо наполняется звёздами, стоит тебе заметить хоть одну из них, эта бежево-разноцветная крошка стала возникать по всей площади комнаты. То тут, то там — размозжённые лошадки и солдатики, деревенские бабы и петушки, свистульки и горшочки. Первую секунду Леденцов испугался, что его накроют воспоминания о разбитом ангелочке — однако сразу же после почувствовал некое облегчение. Даже, наверное, радость, помноженную на совершённую справедливость. Не только его творения оказались разбиты — эта участь постигла всех! Всё перемололо в пыль до неузнаваемости! Ухмылка сама напросилась Леденцову на лицо. Он громко, кроша подошвами осколки, подскочил к Потёмкину. — Сежка, — тот обернулся на него, — а тут, кажется, твоя звёздочка. — М? — Леденцов наклонился: точно, в углу деревянного подоконника была выцарапана пятиконечная звезда, коих он в Белореченом оставлял ещё немало. — Моя, — кивнул он. — Это я… как раз здесь и выдумал… — он помолчал, размышляя, с чего бы начать, а Потёмкин застыл в благоговейном предвкушении. — Ну… Нам же надо было подписывать свои работы, вернее… М. Есть такие штуки, короче, — стеки. Типа деревяшки плоские с разными фигурными концами, чтобы с глиной работать. И вот концом одного мы проделывали прямые линии, ну, маленькие, штрихи такие. Вот… И я сначала думал буквой «Л» подписывать, по фамилии как бы, но у нас было ещё много кого с фамилией на Л, вот я и… Прикладывал его, получается, пять раз, и выходила звёздочка. — Вот как! — Потёмкин дружелюбно прищурился. — Увидеть бы хоть разочек, как ты это делаешь. — Ну… может быть… — Леденцов отвёл взгляд в сторону комнаты. — А хочешь, может, сцену посмотреть?.. Уточнять было глупо: естественно, Потёмкину хотелось посмотреть здесь всё и сразу! Поэтому они потопали в другую комнату, широкую, располагавшуюся в конце здания. Здесь когда-то обвалился потолок, и пространство перед сценой представляло собою жуткое месиво из длинных иссохшихся скамеек и мусора со второго этажа. Лесенка к деревянной сцене куда-то подевалась, но Потёмкин сумел забраться на неё и поднял туда Леденцова. У того инстинктивно подкосились ноги — хоть публики тут никакой не было, разве что иссушенные останки мух, бабочек и мышей. — Так просторно тут, — Потёмкин довольно раскинул руки, вдохнув морозный воздух, что сочился сюда через пустые окна. Леденцов промычал что-то утвердительное и шагнул чуть в сторону, как вдруг навернулся неуклюже на дощечке и чуть не шлёпнулся, но Потёмкин вовремя подхватил его. — Ой! Аккуратней, — улыбнулся он, и их взгляды встретились на короткое время — которого было достаточно, чтобы им пришла одна и та же мысль. — Давай танцевать? — озвучил её Потёмкин. Леденцов кивнул, и тут же его закружили в, видимо, подобии вальса: Потёмкин танцевать умел только по его правилам. Однако неопытность Леденцова быстро сломала какие бы то ни было правила, лишив танец выверенных движений и ритма и обратив в полную свободу. Они хватались друг за друга и отстранялись, кружились и расходились, и Потёмкин тихонько напевал какие-то знакомые ему непринуждённые мотивы, неотрывно вглядываясь в бело-зелёные глазки… Танец прервал грохот. Леденцов испуганно ахнул и кинулся к Потёмкину, обхватив его за туловище. Тот застыл, осматривая комнату, и скоро выдохнул: — Всё в порядке! Это от ветра вон та фигня упала! Леденцов нерешительно развернул голову: да, с последней скамейки грохнулась на пол какая-то, видимо, дверца от комода со второго этажа. Но только он захотел сказать, что больше не боится, ветер проник в комнату снова, затрещав голыми ставнями. — Что-то там… неспокойно, — пробубнил Леденцов. — Сейчас посмотрим, — Потёмкин аккуратно спустил его со сцены, а, когда стал слезать сам, в комнату ударил порыв рассыпчатого снега. За окном стало заметно темнее из-за уплотнившихся облаков, и берёзы, часто-часто раскачиваясь, стучали о стены. — Метель, что ли… — предположил Потёмкин, и тут же ему снова пустили снег прямо в лицо, и Леденцов спрятался за его спиной. Комнату заполнил пронизывающий холод. — Сежка? Тихо, тихо, не бойся. Нам просто надо где-то спрятаться… — Потёмкин забегал глазами по залу, как вдруг ворвался ветер такой силы, что смог пододвинуть пару первых скамеек и его самого чуть с ног не сшиб. — Надо в школу, — шепнул Леденцов, чудом удержавшийся. — Там подсобка без окон есть… — Пойдём, — Потёмкин взял его за руку и повёл прочь из зала, однако в самом же начале коридора они попали в самое неудачное пересечение ветров: холодные потоки метались от одного пустого окна к другому, проникая через пустые дверные проёмы, и казалось, что этот ветхий домик культуры весь дрожит и скоро рухнет. Хотелось бежать быстрее, но ветер сковывал движения, то и дело орошая пространство рассыпчатым снежным песком. К середине коридора Леденцов обессиленно упал на колени. — Сежка! — Потёмкин тут же присел рядом. — Что такое? — Не могу больше… — прокряхтел тот. — Сдувает… Потёмкин всмотрелся в него: божечки! Лицо всё побледнело, только на щеках разлилась болезненная тёмная краснота, ресницы слиплись от снега, и глаза еле-еле открывались. — Так! — Потёмкин сильнее натянул ему шапку на голову, спрятав под ней обмёрзшие ушки, и, соревнуясь с ветром за шарф, обмотал им голову и шею Леденцова, закрыв нижнюю часть лица. Себя тоже по возможности утеплил, завязал шапку-ушанку. — Ты совсем не можешь идти? — Леденцов медленно моргнул и очень вяло помотал головой; Потёмкин развернулся к нему спиной. — Клади ручки мне на плечи. Леденцов сделал последнее возможное усилие и рухнул туловищем на спину Потёмкина. — Вот, хорошо, — тот подхватил его под ноги и встал. Отчего-то ему стало неожиданно тяжело. Странно, вроде и Леденцова он много раз таскал уже, и непогоды не боялся, но ноги его словно налились свинцом, а уши заполнил белый шум. Нужно было скорее добраться до здания школы… Потёмкин вышел из трясущегося домика; снаружи следы их уже подчистую замело, созданная ими тропинка до калитки исчезла, и пришлось вязнуть наугад в зыбучем белом полотне, проваливаясь по самые ботиночки Леденцова. Снежинки сыпали прямо в глаза, все окрестности устлал мрачный туман, и Потёмкин с ужасом обнаружил, что не помнит, откуда они пришли. Школа должна была быть совсем рядом — однако он ничего не видел, ни единого здания, только бесконечную белизну снега и серость неба, которые не давали никаких подсказок, в какую сторону нужно было двигаться. Потёмкин подался вправо — и ветер ударил по ногам, прямо по коленям, и он невесть как сумел устоять. Голубые глазки отчаянно метались туда-сюда, и взор заслоняла неутешительная мысль: они совершенно одни здесь, и никто не укажет им верную дорогу. — Чёрт, — вырвалось тихо у Потёмкина. — Выпустите нас, умоляю… И из последних сил он сорвался на слёзный крик: — Помогите нам с Сежкой выбраться! На его просьбу вдруг ответил раскатистый собачий лай. Потёмкин вздрогнул и широко раскрыл глаза: сперва он решил, что ему померещилось, однако через несколько секунд на горизонте появился тёмный силуэт, оформившийся в усеянную снегом дворняжку. — Собачка, милая, выведи нас отсюда! — попросил он. Дворняжка покружилась возле его ног и побежала обратно; Потёмкин бросился за ней, тяжело ступая в глубокий снег и стараясь не упустить её из виду. Вдали вырисовывались какие-то неясные очертания… — Сюда, Понька, — раздался чей-то голос — резкий, нахальный, отмашистый. Потёмкин остановился чуть поодаль, на секунду испугавшись, а правильно ли он сделал, положившись на интуицию и погнавшись за чьей-то собакой, и не лучше было ли вернуться назад; однако незнакомец уже заметил его. — Чего стоите, садитесь, — рука в массивной серой перчатке взмахнула, указав на большие санки, устланные грудой одеял. — Вы… вы нам поможете, да? — Помогу, помогу… Мне лишние трупы в селе не нужны! Понька, усади их! Собака подскочила к Потёмкину и настойчиво потянула зубами за край пуховика. Тот поддался, доковылял до санок и опустил туда Леденцова; потом упал в них сам, и Понька принялась бегать меж них, закрывая поплотнее одеялами. — Метель у меня переждёте, а потом… посмотрим, — приговаривал незнакомец, усаживаясь спереди, и вдруг едко рассмеялся. — Слышала, Понька, что сказал? Посмотрим! Глаза Потёмкина слипались, и он невольно закрыл их, решив довериться случаю и неизвестному маршруту больших, тёплых санок.***
Резко запахло провесной рыбой и затхлым старьём; Потёмкину едва не сделалось плохо, тем более что тело его всё ещё дрожало и ныло, но он заставил себя проснуться. Он полулежал на диване в какой-то маленькой каморке с деревянными стенами, где под потолком светила заляпанная керосиновая лампа и висели ряды селёдок, проткнутых в районе головы. Стены и углы оставались тёмными, и Потёмкин только еле-еле различал шкафы без дверок и столешницы разной высоты, но сказать, что в них находилось, не мог. Прямо у дивана, по центру комнаты стоял низкий стол: похоже было, будто у него подпилили ножки, чтобы он зачем-то стал ниже. На его пыльную поверхность капала влага с селёдочных хвостов; в остальном здесь царила тишина и бездвижие. Леденцов сидел справа — тоже навалившись на спинку дивана, словно его кто-то кинул туда, — и медленно дышал, закрыв глаза. — Сежка, — шёпотом позвал Потёмкин, и тот, поморщившись, пробудился. — Сежка, всё хорошо. Мы в безопасности. — Где мы? — он похрустел немного затёкшим телом и осмотрелся. — Нам повезло, — Потёмкин придвинулся поближе к нему. — Нас заметил какой-то человек и увёз оттуда, сказал, что мы можем переждать непогоду у него. — Какой-то… человек? — Леденцов бросил озадаченный взгляд на потолок и вдруг встрепенулся. — Ага, — продолжал Потёмкин; ему показалось, что Леденцов просто вздрогнул от холода. — К нам прибежала его собачка, а он усадил нас в санки… — Собачка? И… санки? — Леденцов резко повернулся к нему. В зелёном глазике испуганно задрожали блики от керосинки. — Угу, — Потёмкин кивнул, и тотчас Леденцов выпутался из одеял и приготовился вскочить. — Сежка, стой! — он крепко схватил его за локти и потянул к себе. — Что такое? — Что такое? — огрызнулся Леденцов, пытаясь вырваться. — А кто ещё в такое время может ходить по Белореченому с собакой? — Не знаю, тебе виднее! — Вот именно! — Леденцов, поняв, что сопротивляться бесполезно, сам вцепился в Потёмкина, в самую мякоть его рук, и уставился ему прямо в глаза полным злостного отчаяния взглядом. — Это… это был Слепой Человек! Потёмкина едва не оглушило. — Это тот, кто тебя… — Да, тот, кто меня! И неизвестно, зачем мы ему понадобились и что он с нами сделает! — Леденцов с силой отпихнул Потёмкина и снова вознамерился удрать, но Потёмкин снова подхватил его. — Сежка… — произнёс он чисто для того, чтобы удержать внимание Леденцова; в его голове всё заново мучительно перестраивалось. Всё-таки нужно было послушать здравый смысл и не лезть в санки к какому-то мутному незнакомцу? Но его собачка казалась такой дружелюбной, да и… это был единственный выход… — Сежка, — повторил Потёмкин твёрдо. — Не волнуйся. Я тебя в обиду не дам, и мы обязательно выберемся отсюда целыми и невредимыми. Леденцов недоверчиво хмыкнул. — Как будто ты знаешь, как! — Сежка, я обещаю! — Потёмкин часто-часто захлопал ресницами. — Ты веришь мне? — Верю, но… — Не надо никаких «но», просто… — Потёмкин не успел договорить: резко грохнула дверь каморки, и Леденцов юркнул ему в грудь, поглубже зарывшись лицом. Первой прибежала Понька — внушительных размеров дворняжка с грязно-коричневой шерстью и опущенными ушками. А следом зашёл и сам Слепой Человек. Потёмкин нарочно задержал на нём взгляд, чтобы доказать хотя бы самому себе, что не боится его. Он был, в общем-то, похож на обычного взрослого: высокий, под два метра, в длинном бесформенном плаще защитного зелёного цвета, чёрной ушанке и массивных серых перчатках, какие носят обычно рабочие или рыбаки. — Ну что, как вы тут? — усмехнулся он, сняв шапку и отдав её Поньке, которая тут же повесила её на гвоздь подле двери. Он как будто старался не встречаться взглядом с Потёмкиным, так что тот увидел только копну спутанных волос до плеч, какого-то тускло-каштанового цвета, с обширным участком седины на макушке. — С-спасибо большое, что помогли нам, — сглотнул Потёмкин. Слепой Человек хрустнул пальцами и, спотыкаясь о все углы, доковылял до противоположной стороны стола. — Снаружи там — тотальная безнадёга… — проговорил он. Потёмкин присмотрелся и различил немного его лицо с узким прямым подбородком; глаза были скрыты за квадратными чёрными очками, а остальную часть закрывали волосы, но можно было разглядеть, что цвет кожи у него был какой-то нездоровый, мертвенно-смуглый и с кровоподтёками. — Так что, боюсь, на ночь вам придётся остаться. — Да? Ну… ничего… — Потёмкин попытался непринуждённо посмеяться, Леденцов же сильнее вжался в его грудь. — Вам тут холодно? — М… немного. — И что? — Слепой Человек усмехнулся уголком рта. — Мне теперь чай на вас переводить? — А, это, нет… если вам… если трудно, то не надо… — Расслабься, я шучу. Пуня! — позвал он, и к нему тут же прибежала верная собачка; хотя странно, до этого она ведь была Понькой. — Чай, два, — и показал два пальца в перчатке. — Один! — рявкнул вдруг Леденцов, отпрянув немного от груди Потёмкина. — Ой, кто очнулся, а я-то думал, ты там уже помер, — мнительно протянул Слепой Человек, пока Пуня-Понька в тёмном углу включала чайник и гремела чашками, доставая их зубами из столешниц. — Не смешно. — Да ладно, не хочешь — как хочешь. Мы с твоим другом попьём, правда, да? Потёмкин ощутил на себе взгляд неизвестной природы: раз это правда был Слепой Человек, то он, стало быть, не мог его видеть, да и глаза его скрывались за очками… — Нет, ну… — начал он, стараясь сохранять спокойствие. — Сежке обязательно нужно согреться… — Его никто и не лишает этой возможности, — снова ядовитая ухмылка. — Всё равно он, как чай готов будет, сам у меня из-под носа чашку стащит, я его разве не знаю, что ли? — Не стащу, — отрезал Леденцов. — Ну, как хочешь, — Слепой Человек всплеснул руками, скрестил их и беззвучно захихикал. Леденцов снова уткнулся в Потёмкина, и тот почувствовал, что обязан как-то разрядить обстановку. — А… Я, знаете, забыл спросить… — он буквально вынуждал себя смотреть на Слепого Человека, словно, если бы он отвернулся, тот мог бы сотворить нечто опасное. — А… как вас зовут? Голова Слепого Человека медленно повернулась в сторону Потёмкина. — Ничего себе, — хмыкнул он. — Последний раз у меня такое дцать лет назад спрашивали, я едва сам своего имени не забыл — и забыл бы, если б не Ряжа… — Ну, так как вас зовут? — Яра. Яра Тшинович, — ответил он, задерживаясь на каждом звуке. — Очень приятно! А я Вадим! — Потёмкин постарался улыбнуться как можно естественней. — А это — Сежка… Серёжа… — Да мы знакомы, — улыбнулся Яра, и тут стойкий рыбный запах разбавился терпким ароматом ягод. — О, что там у тебя, всё готово, Понь? Собака залаяла и передала Яре по одной чашке; каким-то образом у него получилось взять их и поставить на стол. — Спасибо, — Потёмкин придвинул их поближе, освободив Леденцова из объятий. Тот сперва насупился, отвернулся от чашки, но ничего не смог противопоставить выжидающе-доброму взору Потёмкина и отпил обжигающее ягодно-травяное пойло. — Вот видишь, всё-таки он сдался, — громко прошептал Яра. — Это ничего не значит, — пробубнил Леденцов. — Конечно-конечно. — А… Яра… Тшинович, — вмешался Потёмкин. — А вы… совсем один тут живёте, да? — Как будто мне нужен кто-то ещё, — ироничная интонация Яры стала уже привычной, но за ней всё же совершенно нельзя было разобрать, правду он говорил или шутил. — Ну, как… Раньше ведь тут жили люди, а теперь вот… — Ха! Люди! — Яра сильнее сжал свои плечи перчатками. — Говно на палке жило тут, а не люди! И правильно, что они все свинтили отсюда; это давно было очевидно, что они это сделают. — А… почему? — Потому что… — Яра опустил руки и наклонился чуть вперёд. — Скоты они были. Единственные нормальные тут янды жили — это Мурта с мужиком своим, ну, Серёжа её помнит, правда, да? И бабка с яблонями… Всё! А как они померли — мне очевидно было, что все отсюда свинтят. — А как это произошло, вы не знаете? — продолжил расспрашивать Потёмкин: он решил смотреть на происходящее как на вылазку в краеведческой экспедиции, чтобы потом было что рассказать в кружке. — А хер знает. Это, наверное, произошло между мартовским плачем и оранжевой луной, а не наоборот… — Когда? — Да чёрт его знает, когда. — Ну… они от чего-то отсюда сбежали? Их дома специально поджигали? — Да… — Яра махнул рукой. — И специально, и не специально, у кого масло, у кого газ, сам понимаешь, причин бытовых пожаров может быть много. — И все прямо так взяли и уехали? Никто не приходил больше потом? — А нафиг им приходить?.. Нет, ну, бывают, конечно, я по оранжевой луне часто замечал, что мебели в домах меньше становится, так что они, видать, до неё сюда ходят, а раз я и в Белом болоте два тела нашёл… Эй! Слышишь? — крикнул Яра Леденцову. — Два тела в Белом болоте! Твой глаз-то, считай, двух человек положил! — Что за бред? — нахмурился тот. — А что? Я тебе тогда ещё сказал и всегда говорил, что глаз твой нужен был для болота. Тебе-то он нафиг был не нужен! А он, представляешь, — Яра повернулся к Потёмкину, — всё ещё обижается на меня за это. — Ага, посмотрел бы я на вас, если б вас утащили невесть куда и глаз бы выдрали, — пробормотал Леденцов, поджав губы. — Ой-ой-ой, кто бы жаловался! Тебе-то всё, так сказать, по высшему разряду, с анестезией, обезболами, а ты ещё и недоволен… Вот что со мной было — это пиздец! И я посмотрел бы на тебя, если б тебя так же ебануло. — А что с вами произошло? — поспешил спросить Потёмкин, чтобы не дать Яре и Леденцову снова поругаться. Яра «глянул» на него, и, кажется, в его «взгляде» скользнуло недоумение. — Тебе правда интересно? — Угу, очень-очень, — Потёмкин улыбнулся, чем вызвал только ещё больший ступор у Яры. — Ну ты даёшь, вообще ничего не боишься… Впрочем… Я и так вижу… Короче! — Яра взмахнул руками, словно стряхивая с себя внезапное напряжение. — Слушай, раз тебе так хочется. Жил я здесь, в Белореченом, с самого рождения, и примерно тогда же понял, насколько все тут тупые. Они все говорили мне записать моё имя как Ярослав, а я говорил: нафиг мне четыре лишние буквы? Целых четыре, понимаешь, я же заманаюсь это писать, правда, да? Короче. Поэтому, когда я в рыбсовхоз пошёл, меня там не приняли. И я ушёл рыбачить один. Выходил ночью, там тишь, гладь, благодать, никто над ухом не пиздит, кроме комаров… ловил там кое-что, подкидывал незаметно на, так сказать, сельские нужды. Ходил я на Белое болото, куда все и заглянуть боялись, ну, это правильно делали, что боялись, но меня оно не трогало. И вот выхожу я в очередную ночь, Понька тоже со мной была, и тут чувствую: что-то херово мне стало… Вспышка перед глазами прямо белая, боль адская, а потом — пустота, на много-много времени пустота… Вот так я, получается, помер. Потёмкин застыл с таким изумлённым лицом, что Яра тут же расхохотался. — Пхах, да нет! Там продолжение ещё! Потому что эту пустоту наконец разбавила прекрасная женщина, ну, как прекрасная… Душой, а не рожей. Я, как первый раз её увидел, признаться честно, обосрался. Она была вся облезлая и с двумя волосинками. Приходит и говорит: хочешь, там, например, вот это своё Белореченое охранять? Я без раздумий отвечаю: да ясен пень, что хочу! Я же, хоть этих белореченцев терпеть не мог, но Белореченое всё-таки обожал, Белое болото в особенности. Ну, в общем, так она и сделала. Это была, кстати, Ряжа… Ну так вот. Я очнулся — и понимаю, что не вижу нифига. Говорю: так, мне на тебя смотреть, конечно, страшно, но раз ты всемогущая такая, верни мне зрение. Она стала отнекиваться, что это что-то там муторно, что этого она пока не умеет… Тогда я говорю: оживляй тогда мою собаку Поню, она моим поводырём будет. Она говорит: всё, ноль вопросов. Так Поня с тех пор со мной и ходит. — Что же, вы… совсем вот так резко ослепли? — произнёс Потёмкин с жалостью в голосе, на что Яра помахал рукой, мол, не надо этого. — Я не ослеп, я стал видеть тьму, — он снова чуть наклонился. — Она ведь тоже бывает разная. И я немного научился распознавать очертания предметов… Ты ведь цветом светлый, правда, да? — Ага, — Потёмкин кивнул. — Вот, значит, кое-что я вижу. — Значит, видите и то, что у Сежки волосы голубые? — Ха! Да это я давно, ещё с того раза знаю. — Какого такого раза?! — презрительно выпалил Леденцов. — О, ты явно приближаешься к агрегатному состоянию рыбёшки, — Яра потянулся рукой вверх и дёрнул подвешенную селёдку за хвост. — Память ни к чёрту. А ведь это было недавно совсем. — Если вы про то, что я приходил сюда год назад, то вас там не было. — Ты так уверен? — наигранно вздохнул Яра. — Не, Ряжа права была: ты безнадёжно глупый. Ты представляешь, — он развернулся к Потёмкину, — патрулирую я, значит, окрестности и вдруг вижу: лежит этот идиот, внимание, совершенно голый и на дереве. А вокруг чертей видимо-невидимо. Я думаю: ну кто ж так делает? Это надо совсем мозгов не иметь, чтоб так делать. Так что вот… Его, значит, одеялом накрываешь, чтоб он не околел, кофе ему в термосе обновляешь, а на тебя ещё и обижаются! — Ага! — Леденцов едва на диване не подскочил. — Знаю я, как вы мне обновили его — из глаза мне молока налили! — Ну и что? Метод-то рабочий. — И почему я вас не обнаружил тогда? Вы сами сбежали! — Ах, так! — засмеялся Яра. — Да там, если бы ты ещё и меня увидел, тебя черти пожрали бы совсем! Вот я и свинтил потихоньку, решил, что хватит пока с тебя. Я ж ещё, понимаешь, маску посеял, ну, или спиздил её кто-то. Ты и так обделался бы, если б меня увидел, а так и подавно… — А зачем вам маска? — поинтересовался Потёмкин прежде, чем Леденцов успел вставить что-то оскорбительное. — А как без неё? Меня и с ней эти, мать твою, белореченцы нечистью прозвали. Слепой Человек! Ну да, слепой, ну и что? Я вижу-то побольше ихнего. — Может, не надо было по ночам к ним стучаться и проклинать их? — съязвил Леденцов. — Ну вот, опять! — Яра запрокинул голову назад и тут же вернул её в прежнее положение, отчего очки его слетели, а в каморке стало на два источника света больше. Белые глаза его, чрезмерно большие и круглые, с выжженными ресницами, будто светились изнутри, а кожа на лбу и щеках была содрана, обнажая мутно-алые мышцы. Потёмкину стало дурновато, и он отвернулся. — Прошу простить, — ухмыльнулся Яра и, пошарив рукой по столу, надел очки обратно. — Просто я не выношу человеческой глупости. Я ведь, говорю, умею видеть тьму, вот я и шёл туда, где этой тьмы много, а люди потом, обнаружив её, обвиняли меня в том, что это якобы я её к ним занёс! Но они сами после моей смерти сломали и растащили мой дом. Вот этой лачуги у меня пока не было, это мне Ряжа с ней помогла! А тогда — куда мне было идти? Это спасибо твоей, Серёж, мамаше, что она хоть на одну ночь, но впустила меня. Как видишь, — он развёл руками, — я сейчас отплачиваю тебе тем же. — Хватит, — рассерженно процедил Леденцов, и Потёмкин тут же придвинулся ближе к нему и положил руки ему на плечи. — Ты… ты специально проник, ещё и проклял меня! Из-за тебя у меня вся жизнь пошла по пизде, из-за этого глаза, который ты мне сначала проклял, а потом украл! — Ой-ой-ой, — Яра непринуждённо улыбнулся. — Всё гораздо проще. Я увидел, что у девчонки родится полуслепой ребёнок, вот и тьма у неё была родная, а я потом всего лишь позаимствовал твой глаз, потому что тебе он не был нужен, а болоту — был. — Не смешите меня, зачем глаз болоту?! — Тихо, тихо, — Потёмкин легонько похлопал по плечам Леденцова и помассировал их. — Не надо так нервничать, Сежк. — Правильно, угомони его, — закивал Яра. — А то сейчас черти налетят — не отобьёшься. — Я вообще молчать буду, — буркнул Леденцов и снова зарылся в свитер Потёмкина. Тот препятствовать не стал: чашка Леденцова стояла пустая, следовательно, внутри него уже было тёплышко. — Яра Тшинович, — позвал он. — А где это Белое болото находится? — Да тут, под боком, — Яра мотнул головой в сторону. — Но ходить туда лучше не стоит. — Почему? — А чтобы не пропасть. Он тебе про скелетика своего не рассказывал? — Скелетика? М… упоминал. — Так вот. Это ведь был настоящий вполне пацанёнок, живой, ну, когда-то живой… Я его немножко даже знал; в семье у него кромешный пиздец творился, и он очень часто сбегал из дома. Вот и сбежал один раз как-то так, что его потом полгода всем селом искали — не нашли. А я потом перед одним мартовским плачем на Белое болото иду, там уже оттаяло всё, и вижу: лежит тело. Ну, уже прямо почти скелет. Его, да, которого искали. И мне вот что-то стрёмно сделалось: я ж его в милицию не понесу, меня туда не пустят, подкинуть труп тоже не могу, потому что кого-то из сельчан заподозрят и посадят. Позвал, короче, Ряжу, говорю, давай он будет жить, помогать нам будет. Она его поднимает, спрашивает там, а у него нижнюю челюсть уже вороны спиздили, он ни бе ни ме, но вроде согласился. Ряжа говорит, что тело, конечно, восстановить можно, но это что-то опять долго, муторно и вообще необязательно, но ему, по-моему, пофиг было вообще: когда у тебя кости одни, бегать-то значительно проще. В общем, стал он жить, но была у него беда такая, что он часто кости свои терял, и это хорошо, если сразу находил, а однажды он пришёл ко мне без половины черепа спереди и плачет. Вернее, не так, как люди плачут, блин, но я ж чувствую. Я ж ходил, искал, где он своё лицо-то мог посеять… А потом возвращается — всё, лицо на месте, только над глазницей выцарапана звёздочка. И вот ты думал, я не узнал? А? Серёж? Ты ж мне вон тут всю стену этими звёздочками исцарапал! — Яра показал как раз в тот угол, где сидел Леденцов. — Могли бы давно отремонтировать, — хмыкнул тот. — А я на память. Потому что ведь и он, как ты его назвал, Скелетон, хоть ты обокрал и изуродовал его, на тебя обижаться вообще не стал. И, кстати, Вадим, — Яра поднял вверх указательный палец, — он пошёл даже на такое, что затащил в болото одного там идиота, который Серёжу в школе задирал. Отчаянный поступок; мне как-то пофиг, в хозяйстве любое тело пригодится, но Ряжа вот моралистка, она сказала, что мы без надобности людям вредить не должны. Вот и забрала Скелетона себе на, так сказать, перевоспитание, чтоб не шалил больше. — Но он сбежал от неё в Урманский лес? — неожиданно спокойно спросил Леденцов, выглянув глазиком из-за свитера Потёмкина. — Почему? Это она его туда выпустила, там простор больше, да и с её лесной шайкой он закорешился. Ты ж их всех видел! Череп, Мотылёк и Вороний Ангел. — Они… — Леденцов отпрянул от Потёмкина, который, не зная уже, как реагировать на происходящее, порадовался хотя бы просто тому, что тот стал тише и смирнее. — Ты же с ними Новый год справлял, вот точно, рыбья память! — Я помню! — Так что тебя так смущает? Леденцов помолчал, перевёл взгляд на Потёмкина и, дождавшись его одобрительной улыбки, сказал: — Та женщина с замотанным лицом — это была Ряжа? — А ты что, не узнал её, что ли? — Яра закрыл рот рукой, сдерживая смех. — Конечно! Это всё была Ряжа: и та, которая помогала доставать твой глаз, и та, с которой ты на ёлке вальсировал. Она ж, говорю, облезлая страхоёбина, вот и заматывается так, что только глаза одни и видны. Специально для тебя, так сказать, принарядилась, — подмигнул он. Леденцов вздохнул и вновь упал лицом в грудь Потёмкина; у двери вдруг заскулила Поня, прервав их беседу и заставив Яру подняться из-за стола. — Так. Сейчас мы сходим проверим. Потёмкин проводил его взглядом. В районе сердца вдруг отозвалось тихое сопение, и он подумал, что сам был бы не прочь вздремнуть. Голову сводило от запаха рыбы и слишком большого количества непонятной информации… — Мы сейчас уйдём? — шепнул вдруг Леденцов. — Сежка? Ты не спишь? — Немного. — Давай всё-таки Яру подождём… — Нельзя тут спать, — Леденцов поднял на него серьёзные глаза. — Он, может, для виду только разоткровенничался тут, а сам… Не успел он договорить, как дверь снова хлопнула. — Не, сейчас выезжать не вариант, — зашёл Яра, покачивая головой. — Там, это… Диван разложить немного можно. Понька вас сейчас укроет. — Спасибо большое, — улыбнулся Потёмкин и схватился уже за край свитера, однако Яра остановил его: — Э, нет. Я настаиваю, чтоб вы и куртки свои сейчас же надели: ночью может быть о-о-очень холодно. — Хорошо, — тот кивнул. — А вы где будете? — А? А я патрулировать пойду, — махнул рукой Яра и снова скрылся за дверью. Кое-как Леденцов согласился одеться и лечь — наверное, потому что его уже нещадно клонило в сон. Они улеглись вместе, Поня побегала вокруг, накидывая на них одеяла и пледы. — Ты спи, Сежка, — прошептал Потёмкин. — А я буду сторожить, чтобы с нами ничего не случилось. Ты ведь помнишь? Мы вернёмся домой целыми и невредимыми. — Помню, — Леденцов кивнул и послушно закрыл глазки. А Потёмкин свои, наоборот, как можно сильнее раскрыл. Поня потушила керосинку и выбежала вслед за своим хозяином; каморка погрузилась во мрак, но Потёмкин быстро к нему привык и смог продолжить различать в нём черты Леденцова. Такой маленький комочек, грубый только оттого, что до смерти напуган — так хотелось прижать его к себе, приласкать, защитить. Ничего другого в голову не лезло, только штрихи сегодняшних воспоминаний: утренняя маршрутка, танцы в заброшенном доме культуры, улыбка Леденцова — и жуткий ураган, сбивший и спутавший все их планы. Они собирались на обратном пути заглянуть в разные домики, а оказались дома у человека со странным именем Яра Тшинович, от которого Потёмкин почему-то, как бы ни старался, не мог ощутить ничего враждебного. Уже стояла ночь… А сколько времени вообще прошло? Где именно они находились? Потёмкину показалось вдруг, что они существуют сейчас в неком безвременье, в другом, собственном мире, где минуты проходят совершенно по-другому, где скелеты могут оживать и терять свои косточки, а болоту зачем-то нужен глаз — интересно, что оно пытается рассмотреть?.. Потёмкин вздрогнул. Он чуть не провалился в сон, непорядок! Всё-таки лежачее положение было неудобно для бодрствования. Он вылез туловищем из-под одеяла и присел. Над диваном, оказывается, было окно, только так высоко, что там совсем ничего нельзя было увидеть, только услышать протяжные завывания ветра. Такие же окна были в комнате, которую отвели кружку географа… — Волнуешься? — раздался рядом громкий шёпот. Потёмкин открыл глаза, которые снова непроизвольно задремали, и увидел стоявшего над диваном Яру. Он присел на колено, и прямо напротив Потёмкина зажглись два белых глаза, осветивших нездоровое, ободранное до мяса лицо. — Понимаете… — он нервно помял пальцами одеяло. — Просто Сежка — мой самый лучший друг. А он вас очень боится, боится, как бы вы не сделали чего с ним… — Он просто выдумщик, — хмыкнул Яра. — Мне правда был интересен только его больной глаз, остальное я без надобности не имею права трогать. Я всё-таки уважаю Ряжу. — Значит… всё будет хорошо? — Лучше некуда. Утром я отвезу вас в Капово, а сейчас спите. — Спасибо, — Потёмкин широко улыбнулся. — Вы нам очень-очень помогли, я не знаю, что мы делали бы без вас! — Замёрзли бы к чертям собачьим, — Яра ухмыльнулся и встал, собравшись, видимо, снова уходить, но напоследок обернулся, сверкнув белыми глазами. — И тебе спасибо, а то я без тебя правда забыл бы, как меня зовут. Каморка вновь погрузилась во тьму, а Потёмкин с облегчением залез под одеяло, где уже вовсю сопел и видел десятый сон Леденцов, и, слегка приобняв его, уснул.
