#35
9 мая 2026 г., 11:46
6 февраля 2017
Ещё до того, как началась алгебра, Потёмкин заподозрил что-то неладное. Стульчик слева от него пустовал возмутительно долго, а самого Леденцова не было в сети с поздней ночи — тогда он написал, что опоздает и чтобы Потёмкин его не ждал. Вроде бы незначительное изменение в утренней рутине, а Потёмкин от него завёлся так, что едва мог усидеть на месте и всем телом рвался обратно на Урманку. Мысли в голове толкались и шумели, словно люди в переполненной маршрутке, старавшиеся выкрикнуть свои остановки как можно громче. Если бы Леденцов уже встал и начал собираться, то наверняка написал бы об этом. А если нет? На сколько именно он опоздает, попадёт ли на время пугающей его утренней тьмы? Он просто допоздна не мог заснуть или с ним случилось что-то серьёзное? Чёрт. Как можно было вообще запретить Потёмкину посещать его дом? Это было слишком бесчеловечно с маминой стороны. Он терпел всего две недели, и они успели стать невыносимыми, и сиреневый цвет кухни стал раздражать, и всё сильнее тянуло в комнатку с гобеленом, изображавшим двух оленей… Больше Потёмкин терпеть не мог. Он собрался и вышел из класса, почти не заботясь о том, заметил ли его уже кто-то из учителей, спустился в раздевалку, вывалился из секретного окошка, что получилось у него как-то более неуклюже, чем раньше, — и ноги сами понесли его на Урманку. За всё то время, что Потёмкин ходил к Леденцову, будто стараясь продлить то, что было происходило в Берёзовке, он чуть ли не стал уже полноправным жителем этой квартиры. Леденцов сделал ему дубликаты ключей и разрешил хранить у себя домашние комплекты одежды: Потёмкину отчего-то неудобно было находиться дома в уличной. Так что проблем со входом не возникло; проскользнула только мысль о том, что Янина, может быть, не ушла ещё на работу, но это быстро опроверглось её белыми тапочками, стоявшими у входа. В квартире царил мрак и тишина, даже в ответ на звон ключей ничего не шелохнулось. Потёмкин неторопливо снял верхнее, помыл руки и тихонько постучал в комнату Леденцова. Никто не ответил, и он осторожно отворил дверь. Леденцов лежал, уткнувшись лицом в подушку и крепко прижимая к себе скомканный краешек одеяла. Потёмкин прислушался: вроде бы сопения слышно не было, так что он не спал. — Сежка, — позвал он шёпотом. — Можно? Тот только громко шмыгнул. — Ты извини, что я не предупредил. Просто испугался очень за тебя и решил прийти, и, как я вижу, не зря, — Потёмкин присел на кровать и поднёс руку к волосам Леденцова, но, едва он их коснулся, тот скукожился и терпко выдал: — Не надо. — Почему, Сежка? — Уходи. — Нет, так не пойдёт, — Потёмкин отвёл руку. — Я не понимаю, почему мне надо уходить, поэтому, пока ты не объяснишь, я не уйду. — Это долго. — Я не спешу никуда. Давай для начала ты личико своё покажешь, хорошо? Леденцов недовольно вздохнул, но всё-таки закопошился, выпутываясь из одеяла и накидывая его на плечи, и приподнял туловище, повернувшись к Потёмкину. Какое жалостливое это было зрелище: глазки влажные, зарёванные, с раскрасневшимися веками, губки сухие и все в мелких трещинках, взгляд напуганный. — Ну? Что произошло, горюшко? — Потёмкин снова попытался дотянуться до Леденцова, до его плеча хотя бы, но тот снова дёрнулся и съёжился. — Просто, — он отвёл взгляд, и болотная радужка почти совсем скрылась за опухшим, тяжело нависшим веком. — Не нужно… приходить. Вдруг что случится. — Не волнуйся, никто не знает, что я здесь. — Я не об этом. — А о чём? Губы Леденцова крепко сомкнулись и задрожали, брови задёргались, изгибаясь виновато кверху. — Ну-ну, — Потёмкин придвинулся чуть ближе, и он позволил себя обнять, даже сам приткнулся головой к его плечу. — Прости, — просипел он. — Я тебе не говорил, но… я ходил к Серафиму. У Потёмкина резко стукнуло в груди. — К Серафиму? — переспросил он медленно. — А… на кладбище или… или в усадьбу? — И туда, и туда. — Сежка, ну… нельзя же так. Одному совсем… Что ты там увидел? — На кладбище — ничего, — вздохнул Леденцов, обхватив себя руками. — Меня там бабка какая-то прогнала, обозвала меня колдуном, сказала, что когда-то какую-то ведьму там встретила… Я сразу ушёл, не знаю. А… в усадьбе… — он плотно закрыл глаза. — Он там был. И я более чем уверен, что из-за меня. — Сежка… — Не надо. Ты слишком мало знаешь, чтобы переубеждать меня. — Я не… Я прошу только, чтобы ты поделился, — Потёмкин настойчиво вгляделся ему в лицо, и Леденцов приоткрыл сперва зелёный, потом белый глазик. — Выговорись мне, пожалуйста. И тебе обязательно станет легче. — Помнишь… я рассказывал тебе о глиняном… ангелочке? — слова давались Леденцову с трудом, то и дело перемежаясь паузами и шмыганьем. — Что я его слепил, а его кинули, и у него голова разбилась? Я только сейчас понял. Что с Серафимом произошло то же самое. Плечи Потёмкина напряглись. — Он тоже… упал и разбился. И он вчера показал мне это… У него там, понимаешь, тело будто из глины. Потом лампадки загораются, оно обжигается и твердеет… А потом он падает. И голова у него… разбитая, — Леденцов как-то сдержанно, словно против воли, всхлипнул. — Я не понимаю, зачем он показал мне это. — Сежка, — Потёмкин озадаченно забегал глазами по комнате, — ну, если предположить… Может, это правда просто чёртик выудил из твоего сознания? — Да как бы там ни было! — Леденцов вдруг резко отпихнул его от себя и забился в угол кровати. — Это всё из-за меня! — Не выдумывай! — Потёмкин забрался с ногами на кровать и подполз к нему. — Ты ничего не знаешь, поэтому и говоришь так! — Сежк, — Потёмкин уселся рядом, упрямо взяв его за плечи, — не нужно кричать. Давай мы вот так вот посидим, а ты всё расскажешь? — и погладил пару раз. Леденцов немного недовольно помычал, но всё же начал: — Просто я вдруг понял. Что это после знакомства со мной Серафим обезумел. Понимаешь, когда мы только встретились… я так восхищался им. Он такой был решительный, ни от кого не зависящий… И та компания, куда он меня привёл… Ну, они же просто проводили время вместе. Собирались, танцевали, пили, ебались. Да, угорали по сатанизму всякому, но это как будто было несерьёзно. А как я познакомил Серафима с каповцами… Нет, они знали каповцев и до этого. Ну, они ведь, например, за краской в один магазин ездили. И те, и те одевались в чёрное, так что считали друг друга немного своими. Но я, понимаешь, начал рассказывать Серафиму… Про то, как в детстве посещал Капово, как мне там сектанты объясняли всё, и я слушал; мне это интересно было, это ведь было связано с моей жизнью всё-таки… Ты думаешь, откуда я взял слова «мистические сущности» и «мистический опыт»? Это их слова, это они их ввели. И Серафим очень этим вдохновился… Он много в Капово ездил, а как нам предложили Пионтковского из лагеря прогнать, так он вообще… Там он сознательно с мистическими сущностями встретился, и ему голову совсем оторвало. Он ещё, понимаешь… Он, наверное, завидовал очень каповцам. Что у них своё место есть, которое они защищают… Он ведь всегда очень хотел быть причастным чему-то, какому-то месту — вот он любовь земли и придумал, — Леденцов поутих и развернул к себе левое запястье с чёрными буковками Л.З. — Он помешался на этом. Ему очень больно было, что его никакое место не принимает, и поэтому он наркотой стал баловаться, а потом… ты знаешь, что потом. И вот так вот выходит, что это я был причиной всего этого. Потому что мне не надо было посвящать его во всё это, потому что я всё-таки… — он резко одёрнул руку и снова вымученно скривился. — Всё-таки я приношу другим несчастья. Поэтому не надо!.. — он попытался вырваться, но Потёмкин, напротив, обхватил его ещё крепче. — Это тебе не надо! Мы ведь были у Яры Тшиновича, и он сказал, что глазик твой просто забрал, но не проклинал никогда! — Это меня и пугает, — нахмурился Леденцов. — Что мы были, чёрт возьми, у страшной мистической сущности, у человека, который меня в детстве похитил, который держал меня, пока Ряжа протыкала и выковыривала мне глаз, а ты говоришь так, будто мы просто к соседу заглянули! И это он испоганил мне жизнь! Он пиздеть может что угодно, но, в конце концов, ты ему больше веришь или мне?! — Я верю только в то, — твёрдо произнёс Потёмкин, глянув на Леденцова исподлобья, — что ты очень-очень хороший человечек, который если и совершает что-то плохое, то только из-за стечения обстоятельств, а не потому что его прокляли. И я буду возражать любому, что захочет меня в этом переубедить — даже тебе. Леденцов пропыхтел что-то невнятное и поджал губы. — Сежка, — в голос Потёмкина вернулась мягкость, — ну, ты попробуй с другой стороны на это посмотреть. Серафим тебя очень внимательно слушал, доверял тебе — возможно, именно потому, что видел в тебе что-то родственное. Он наверняка был счастлив, что нашёлся человек, который его понял. — Угу, так понял, что не смог даже удержать его, чтоб он не скидывался, — пробубнил Леденцов. — А это потому что ты слишком много на себя взял. Ты сам ещё очень слабенький и нестабильный… — Это меня и пугает, — Леденцов вдруг сам прильнул к Потёмкину, повернувшись боком и положив руку ему на живот. — Что я тебе в итоге всё рассказал, и ты тоже этим слишком сильно заинтересовался. Мне… мне очень страшно, что с тобой тоже что-то произойдёт. Я не хочу… чтоб ты тоже превратился в глиняного уродца, разбивался бы и… истекал кровью. — Всё будет хорошо, — Потёмкин склонил голову так, что попал щёчкой на макушку Леденцова. — В конце концов, говорю, это ведь мог быть и не настоящий Серафим. Тогда, в Урманском лесу ведь был ненастоящий ты?.. Вот. Ты просто переживал сильно, вот из твоей головы и достали самые тяжёлые воспоминания. — А если нет? — Ну, это, я думаю, узнать можно только у Ряжи, если это она превращает людей в мистических сущностей. Или у Яры Тшиновича, раз он с ней дружит. — Нет! — Леденцов вздрогнул всем телом. — Мы… мы не пойдём! И ты мне тоже слово дай, что не пойдёшь, это очень опасно! — Хорошо, хорошо, — Потёмкин потрепал его по голове. — Без тебя я никуда не пойду. Только и ты пообещай мне, что не будешь ничего утаивать от меня, хорошо? — Леденцов поднял на него виноватые глазки. — А то ишь чего вздумал! Меня пугает, а сам ходит, даже не предупредив! — Прости, — мрачно буркнул Леденцов. — Да как же мне не простить — такую мордашку очаровательную, м? — на лицо Потёмкина сама попросилась озорная улыбка. — Вот сегодня никуда от тебя не уйду — буду сидеть и успокаивать тебя!.. А ты, наверное, и не кушал ничего с утра, точно?.. Тогда бегом на кухоньку, будешь мне помогать! Леденцов только послушно закивал.***
7 февраля 2017
После уроков Кропоткин понёс гитару домой. Регина, коза, словно из ниоткуда наколдовала ему новые струны и заставила продолжить играть у них. Но сегодня — он так решил — точно должен был быть последний день. Завтра ученики уезжали на регион по биологии, да и уроки были как раз не очень важные; Лилия, конечно, разобиделась бы и закатила скандал, если бы он её пропустил, но он привык уже к её ору. Завтра он обязан был попасть в Голубой Город — и, как назло, ещё в школе Регина написала ему, что именно завтра ждёт его особенно. Дело было вот в чём. Кафешантанская баня снискала огромную популярность, и особенно часто там стали зависать дальнобойщики, даже если не парились. А завтра баня закрывалась на санитарный день, так что все они, стало быть, перемещались вынужденно в кафешантан и с большой охотой послушали бы размашистый русский рок и блатняк. Кроме того, завтра обещали продолжение серии аномально морозных дней, а вчера еле откачали мужика, который прямо из парной сиганул в сугроб, — понятное дело, ещё одной такой ситуации хозяева не хотели. Совесть не то что скребла, но так, поскрёбывала по решительности Кропоткина, и он всеми силами отгонял мысли о том, что чего-то должен был кафешантану. Но, в случае чего, можно было отыграть день завтра и поехать послезавтра, во второй олимпиадный день… Дома он тут же кинулся к тайнику, где хранил заработанные деньги, — к толстой хрестоматии для четвёртого класса, что пылилась бесцельно в шкафу в папиной комнате, где складировали вообще всё ненужное. Перелистал все страницы, однако ни на одной из них книга не остановилась. Он перепроверил ещё раз, и сердце на секунду замерло. Руки машинально захлопнули книгу, развернув её обложкой вверх — точно ли ту он взял?.. — Дань, — показалась вдруг за его спиной Алиса. — Ты положи, я сейчас объясню всё. — Объяснишь… что? — Кропоткин медленно вернул книгу на место, даже не обернувшись в сторону мамы. — Ситуацию, — протянула та самым неприятным тоном из всех возможных, прошла в комнату и села на кровать. — У нас в семье беда, понимаешь? Эти бестолковые флористы… не доглядели за товаром, в общем. Я сегодня пришла и чуть в осадок не выпала, там половина цветов от мороза передохла, вазы кое-какие треснули… С туалетом какие-то проблемы там ещё, почти на весь павильон воняет… Ну, в общем, ты же парень умный у нас, да, ты ведь понимаешь? Нужно устранять эти все проблемы, закупать новые цветы, хорошо бы и работников сменить… — И вы решили это сделать на мои деньги, — вздохнул Кропоткин, с первых же слов догадавшийся, к чему шло дело. — Твои! — хмыкнула Алиса. — Вот станешь ты полностью самостоятельным, съедешь, тогда и будешь разделять на твои и не твои! А пока ты с нами живёшь, ничего твоего тут нет. — Но их ведь я зарабатывал! — чуть повысил голос Кропоткин, чувствуя уже, как кровь прилила к лицу. — Зарабатывал он! Я тоже зарабатывала, даже когда ты ещё только в проекте был, я до седьмого месяца, к слову, работала, потому что на папашу твоего надежды не было, и все деньги шли на тебя. Так что давай теперь ты помогай нам. — А до папиной зарплаты нельзя было потерпеть? — До этих копеек? Её ему, кстати, опять урезали; я говорила, чтобы он искал новую работу, но он ничего и слушать не хочет! Как обычно, впрочем. Опять приходится брать ситуацию в свои руки! Поэтому я буду основательно заниматься магазином, всё, довольно! Мне надоело уже копейки считать, я нормально жить хочу. — Так я, может быть, тоже! — вскрикнул Кропоткин. — Чего ты орёшь?! Что тебе не нравится-то?! Сейчас продажи пойдут — и заживёшь нормально! — Мне не нравится, что меня обокрала собственная мать, — Кропоткин вгляделся прямо в Алису полными ненависти глазами, но её словно ничего не пронимало. — Ах вот как мы заговорили! Сам-то ты как-то не гнушался за наш счёт жить, а теперь тебя, видите ли, обокрали! — она ядовито усмехнулась. — И какой из тебя после этого коммунист? Мы раньше всегда из зарплаты на нужды коллектива скидывались, а ты зажимаешь! — А это приплетать вообще не обязательно! — Кропоткин вскочил и ринулся обратно к выходу. Алиса не то что не побежала останавливать — она даже не взглянула в его сторону, только гордо удалилась в их с Лилией комнату. Кропоткин наспех накинул куртку, залез в ботинки, не застёгивая их, и выбежал во двор, уже значительно помрачневший. Немыслимый холод сковал ему голову, и он набросил на неё капюшон. Что ему теперь было делать? Ни в какой Голубой Город он не попадёт теперь, и опять придётся выступать в кафешантане, чтобы восстановить свой неприкосновенный запас — или чтобы его снова заграбастали на семейные нужды… Он зашагал бесцельно в случайном направлении. Вокруг загорались жёлтые и голубые огоньки подъездов, в каких-то окнах до сих пор включали мигающие гирлянды. Кропоткин сам не заметил, как ноги принесли его в очередной урманский двор, который ещё пару месяцев назад был для него самым особенным. Казалось, ещё недавно он сидел тут на карусельке в ожидании Насти, чтобы вместе с ней пойти в школу, — а теперь эта каруселька потонула в глубоком сугробе, который хоть и искрился красиво, а всё же обездвиживал и убивал её, стирал всякие следы её присутствия. Рука нащупала в кармане телефон. Наверное, это был знак, что Кропоткин не успел его вынуть, когда пришёл домой. Не осмысляя того, что он делает, он задубевшими пальцами открыл диалог с Настей. Она была онлайн. «Привет, ты дома?» Грудную клетку пронзило холодом: внезапный ветер выскочил из-за угла и пронёсся прямо через Кропоткина. «Я сейчас позвоню, впусти меня пж. Надо поговорить» Не дожидаясь ответа, он подбежал к подъезду Насти и набрал номер её квартиры на домофоне. Гудки кончились поразительно быстро: она всё-таки открыла её. Внутри подъезда оказалось не сильно теплее, и Кропоткин потопал скорее наверх, сильнее сжимая на себе куртку. Однако Настя впускать его к себе не собиралась. Она вышла ему навстречу, и они пересеклись между лестницами возле окна. — Ну? Чего тебе? — спросила она скучающе. Кропоткин на мгновенье застыл: настолько он отвык от общения с ней и настолько всё-таки неестественно было видеть её такой неухоженной, в растянутой толстовке и с наполовину отросшими волосами. — Тут… Эм… У Дени… Нет, Насть, — он активно замотал головой. — Я так не могу. Давай мириться. — Почему ты думаешь, что мне это надо, — та закатила глаза. — Можешь дальше продолжать корешиться с Пионтом против меня, мне пофиг. Если это всё, то я пошла. — Подожди! — Кропоткин едва удержался, чтобы не схватить её, но громкого голоса оказалось достаточно, чтобы она осталась. — Я… Я понял, что Пионт — мудак. — Поздравляю. А до тебя всегда так долго всё доходит? — Насть, ну, я ошибся, я признаю это, — Кропоткин с силой вытолкнул из лёгких холодный воздух. — Тут такое произошло… Короче, походу, Пионт вместе с его кафешантаном замешаны в бизнесе… с наркотиками. И это он тогда спайсы оставлял, а ещё Дениску хотел к себе… чтоб он тоже помогал. — Что, серьёзно? — Настя нахмурилась, но не со злобой, а с неким недоверчивым интересом. — Ага… Я уже честно хотел из кафешантана уйти, а у меня мама деньги стырила, прикинь? В свой магазин. Я хотел завтра к Дениске съездить, разузнать всё, а тут такое. — Ну… А он что, не может приехать к тебе? — Сейчас не может. Он так себя этим волонтёрством загрузил, что чуть ли не ночует уже в универе. — Слушай, ну… — взгляд Насти добрее не становился, но она хотя бы пошла на некоторую сделку. — Я же завтра с ним увижусь, могу передать, что дело важное. — Насть, ты меня очень выручишь, — Кропоткин выдохнул с благоговейной улыбкой. — Раньше времени не радуйся, — пресекла его Настя. — Я тебя не прощаю, мне просто хочется вывести этого шайтана на чистую воду, вот и всё. — Да, — тот отвёл взгляд, не желая выдавать, что всё-таки раздосадован этим. — Ну… мы спишемся тогда? — Комедчиков сам тебе напишет, — презрительно бросила Настя и, не прощаясь, поднялась обратно к себе.***
8 февраля 2017
Настя, честно говоря, и безо всяких обещаний Кропоткину рада была бы покинуть комнату, где ожидала результатов яндская делегация. Здесь находился, например, Евгений Ким, который всё ещё напоминал о том, как год назад она выведывала тут что-то для Милы, чтобы помочь ей завоевать его. Теперь же всё казалось совершенно пустым: все люди, кого она знала, все ситуации, в которых участвовала. Кажется, за всё прошедшее время она практически никому не написала ни одной строчки сообщения. Она заходила ВК лишь для того, чтобы поставить на бесконечный повтор свой плейлист из грустного русского рэпа, который как нельзя кстати подходил к нынешним морозным серым дням. Всю дорогу до ГГ она смотрела неподвижно в окно автобуса, но, когда они проехали мимо прянских заводов прямо под строчку «Мой Babylon, дымит штакет, как дымится Вьетнам», она словила некое подобие катарсиса, и ей тоже захотелось подымить чем-нибудь. Долго и обречённо-медитативно. Поэтому, когда она окликнула Комедчикова и предложила ему пошляться по коридорам, первым делом она спросила у него: — Слушай, а где у вас тут курилка? — Где надо, — подмигнул тот. — Только там тусуются отбитые пацаны, а не прелестные девушки. — Вот не надо только, а, — огрызнулась Настя: ей уже порядком поднадоело, что все до сих пор были зациклены на её «красоте». — Нам разговор трэшовый предстоит, там как раз самое место. — Настюш, я только ради твоего блага советую. Тебе рожать ещё, испортишь организм свой. — Да нафиг надо, мне уже всё равно, — она махнула рукой, и Комедчиков резко стал прямо перед ней, глядя на неё чуть-чуть снизу. — И что это у нас за хандра? — хмыкнул он. — Зимняя депрессия? — Пожизненная. — Слушай, ну, от такого работа вообще помогает, но если её нет, то можно просто прогуляться, например. Ты мне как раз и расскажешь, что там стряслось. — Ага. Застужу почки и тогда точно никого уже не рожу. — Не язви, тебе не идёт, — приподнял брови Комедчиков. — Я тебе кофе в Маке куплю, чтоб ты не мёрзла, окей? …Комедчиков слово своё сдержал, и через полчаса они брели уже вдоль шоссе, опоясывающего ГГ. С левой стороны тянулись штрихи тусклых хрущёвок, с правой находилось производственное гетто, пересечённое сетью железных дорог, и по одному пути плёлся бесконечный товарный поезд. — Слушай, ну, я не верю, что Пионту понадобилось бы чем-то таким заниматься, — озадаченно говорил Комедчиков, то и дело поправляя воротник пуховика и затягивая его поплотнее: даже ему, всему такому выносливому и закалённому, было чертовски холодно. — Н-да? А я с самого начала поняла, что он двуличная тварь. Удивительно только, как он тебе мозги смог запудрить. — Не, ну то, что он вечно хочет понтоваться и казаться лучше, чем на самом деле, — это в нём есть, да… — Вот и смотри отсюда. Он всегда ищет самое выгодное положение. Как пришёл, прибился сразу к Марьянову, Виноградскому… Со мной хотел замутить, а как не вышло, то на сестру Марьянова переключился… И он всё время ищет, где бы заработать. Он же почти сразу в этот кафешантан пошёл, а когда его закрыли, он такой бешеный был, капец. И сразу вписался в бизнес Виноградского на вейпах. — Я в этом особо ничего плохого не вижу, кроме слова «бизнес», — усмехнулся Комедчиков. — Он трудолюбивый пацан просто, не может без дела сидеть. — То есть, он тебе ничего про наркоту не говорил? И про то, как это связано с кафешантаном? — Да не было ничего, клянусь! Это я только по своей памяти знаю, что у кафешантана нарики ошивались, но, поверь, в мою молодость они ошивались буквально везде. В моём подъезде один три месяца жил! Так что нет, Пионт к такому причастен быть не может. Это кто-то против него мутит… Тебе Данька не говорил, откуда эта версия взялась вообще? — Да много кто допёр уже, и Даня сам в эту версию верит. Виноградский, конечно, мог возобновить расследование, но он же сам с Пионтом дружит, так что не додумался бы. — Хм… — Комедчиков призадумался. — Кажется, я понял. Это новенький ваш. Кавелин. — Вполне может быть, он тоже та ещё сволочь. — Вас, мадам, послушать, так у вас все на свете сволочи! — Комедчиков ненавязчиво потрепал её по плечу. — А не хотите ли, знаете, по-настоящему развеяться? Я тут место одно знаю… — Если это бар, ресторан или клуб, то сразу мимо. — Нет! Это ничего из этого! — Ну давай, удиви меня, — сказала Настя, не ожидая от Комедчикова ничего необычного; тот взял её за руку и повёл вглубь дворов, и через пару кварталов они очутились у шестиэтажного недостроенного здания, голые потускневшие стены которого были обильно изрисованы граффити. — Мне Данька говорил, что ты такую тему любишь. Это должен был быть ещё один корпус нашего универа, но вот видишь, не срослось… — Прикольно, — Настя, похоже, впервые за долгое время позволила себе улыбнуться чему-то искренне. — А туда реально подняться? — Конечно, я сам сто раз уже тут был! Напоминает мне, знаешь, время, когда я на стройке пахал. Так, залаз у нас, значит, с этой стороны… Прошмыгнув через вполне очевидную дыру в серебряном ребристом заборе из профнастила, они оказались на заросшей сухими сорняками территории, где множеством свежих следов уже были проложены тропинки, ведущие к заброшке. — Тут кто-то недавно был, — заметила Настя. — Или даже сейчас есть. — Не ссы; если что, ты ж со мной. Здесь хорошо сохранились бетонные лестницы, только пара из них была наполовину раздроблена, так что Комедчиков с Настей довольно легко добрались до третьего этажа, и Настя подзадержалась, чтобы взглянуть на окраину ГГ хотя бы с такой высоты. Однако только ей удалось найти удобное для обзора место, как совсем рядом послышались частые, методичные выстрелы. — Что это? — взвизгнула Настя. — Не знаю… — Комедчиков на всякий случай заслонил её, хотя был росточком пониже, и, не успели они как следует испугаться, к ним выбежал парень в увесистом утеплённом камуфляже, чёрном шлеме и с ружьём наперевес. — Вы что тут забыли?! — глухо прогудел он, потом снял шлем и повторил свой вопрос. — Тебе какая разница, это ж не твоя личная территория, — наехал на него Комедчиков. — Ага, ну тогда не удивляйтесь, если мы вас пристрелим! Это хорошо, мы играть ещё не начали… — Играть? — Настя как будто воодушевилась и вышла из-за Комедчикова вперёд. — А что за игра? — Страйкбол, если тебе это о чём-то говорит, — парень демонстративно поднял ружьё. — Короче, мы эту заброху ещё час назад заняли, так что валите, если не хотите, чтоб в вас снаряд попал. — А можно с вами попробовать? — спросила Настя. — А это не для нежных девчонок спорт. Короче, мы начинаем через пятнадцать минут. Не свалите — ваши проблемы. Парень надел шлем обратно и громко зашагал к лестнице. — Вот мрази, а, — Комедчиков нарочито произнёс так, чтоб слова его разнесло эхом. — Ведут себя, будто они тут хозяева и здание это выкупили! — Ладно, пойдём, — Настя вновь погрустнела, да и время, отведённое им на прогулку, скоро уже истекало. …В Яндск Настя возвращалась в том же подавленном состоянии, рассматривая однообразные потемневшие пейзажи за окном. Вроде все дела она сделала: олимпиаду написала, с Комедчиковым поговорила — а всё равно было как-то тошно. Ещё и позади неё в автобусе оказались Ким с Маратом, без умолку трещавшие о своём дурацком спорте, а один раз Марат обнаглел настолько, что протиснулся рукой между сиденьями и дёрнул Настю за рукав куртки. — Чего? — она раздражённо обернулась, вытащив один наушник. — Слушай, Настюх, — тот ехидно усмехнулся, — а что это ты с Комедчиковым гулять ходила, да так долго? Вы встречаетесь, что ли? — Идиот, — шикнула она и снова уткнулась взглядом в окно. Вдоль шоссе вспыхнули бледно-голубые фонари.***
Кропоткин сидел в подсобке и упрямо оттирал клетчатую рубашку от пролившегося на неё пива. И нет, он не задел случайно барную стойку — это один из посетителей устал от его бесконечных лаж и запустил прямо в него открытой бутылкой. Слава богу, разбилась она не об туловище Кропоткина, а об сцену, когда упала, так что обошлось без травм. Но вот за пропахшую хмелем одежду он вполне мог получить их дома. Штаны он кое-как оттёр, а на рубашке красовалось слишком обширное тёмное пятно, чтобы с ним можно было сделать что-то вручную. Поэтому вскоре Кропоткин бросил эту затею и постарался просто принять мысль о том, что дома его будет ждать очередной разнос. Тут дверь подсобки скрипнула, и зашла Регина. — Ну что, герой? — усмехнулась она. — Не поцарапался? — Лучше бы меня поцарапали. Кровь хотя бы не настолько сильно пахнет. — Ну, надо было играть хорошо, — Регина уселась рядом с ним, закинув ногу на ногу. — Я же говорила, что сегодня много кто слушать тебя придёт. А ты последние дни, ей-богу, сам как пьяный играешь. — Это всё пустые разговоры, — закатил глаза Кропоткин. — У меня сейчас главная проблема, как мне домой в таком виде явиться… — Ах да, я забыла, ты же у нас серьёзный мальчик, — Регина игриво потрепала его по волосам, и он отвернулся. — Ну ладно. Я ж не ругать тебя пришла, я могу помочь. — Интересно, как… — А баня нам на что, м? Сходишь попаришься, помоешься, а мы пока одежду твою простирнём, у нас сушилка специальная есть. — Так она же на санобработке. — Ну вот мы и тебя вместе с ней санобработаем, — хихикнула Регина, наклонившись прямо к уху Кропоткина. — А ещё — знаешь? Говорят, если пойти ночью в баню, когда там никого нет, то можно научиться чему угодно, любое дело можно освоить. Так что ты и игру свою заодно подкорректируешь. — Я не верю в эту чепуху, — Кропоткин отвёл голову подальше от неё. — А давай поспорим, что ты после нашей бани выйдешь великим музыкантом? — Не люблю спорить. — Конечно, потому что ты проиграешь, а у меня запросы ого-го какие; попрошу такое, что ты обалдеешь! — она весело вздохнула и поднялась с диванчика. — Ну так что? Мне говорить, чтоб под тебя делали? — Ну… — Кропоткин глянул обречённо на растёкшееся пятно. — Другого выхода у меня, похоже, нет. В баню он последний раз ходил ещё в Туле. Отец тогда часто брал его с собой, за что Алиса на него взъедалась, говорила, что дома есть ванная, так что нечего их сыну сидеть в обществе голых потных мужиков. Что ж, её пожелание сбылось: после переезда у Кропоткина получалось проводить с отцом всё меньше времени, а потом ещё и накатило навязчивое чувство стыда за своё тело. Хорошо, что то оказались лишь временные проделки пубертата, ибо то, что Кропоткин представлял из себя сейчас, ему вполне благоволило. Он сохранил свои исполинские размеры, но стал как будто крепче, жёстче, исчезла пресловутая бабская мягкость. Гладкую бледно-красную кожу россыпью покрыли каштановые волосы, и он наконец стал напоминать себе мужчину. Тяжёлый пар оставлял скользкие, липкие отпечатки на теле. Кропоткину здесь было не очень уютно: ещё когда они с Региной пересекли мрачный пустой ресепшен и зал со столиками и выключенным телевизором, он почувствовал какую-то неприятную дрожь. Почему-то вспомнилось, как он однажды в шестом, кажется, классе задержался зимой в школе так надолго, что застал её такой же тёмной и безлюдной. Тогда ещё половина девчонок их класса подсела на страшилки, и Кропоткину мерещилось во мраке чёрт-те что, и он поспешил скорее выбежать из школы, но страх проследовал за ним ещё всю дорогу до дома и улетучился лишь у двери квартиры. Теперь сбегать было некуда: одежду его отправили стираться, самого посадили в парную, освещённую тусклой лампочкой — Регина не стала включать полное освещение ради одного человека. Кропоткин решил закрыть глаза и ни о чём не думать, вслушиваться в треск и шипение угольков — как вдруг к этим звукам добавился отчётливый деревянный скрип. Глаза сами распахнулись, и Кропоткин обомлел. На полке напротив него, прямо под лампочкой, сидела Настя, укутанная в большое чёрное полотенце. Он сразу узнал бордовые волосы, спадающие из-под шапочки — но, позвольте, Настя? Она же ещё должна была быть в Голубом Городе? Или они уже вернулись? Но зачем она тогда пришла в баню, да и как её сюда пустили, она же формально была закрыта… — Не ожидал меня здесь увидеть? — голос Насти прозвучал неестественно, будто кто-то нарочно силился его поднять. — Я… Нет, ты не можешь быть Настей, — Кропоткин помотал головой, надеясь, что так образ растворится, однако Настя вдруг поднялась и зашагала босыми ногами прямо к нему. — Кем же я должна быть тогда, м? — она наклонилась, опершись руками на его расставленные колени. Из-под шапки сверкнули ярко-зелёные глаза. — Н-не знаю… — тело Кропоткина содрогнулось и застыло. — А вы… уже вернулись, что ли? — Не знаю про других, но я вернулась — к тебе, — она слегка сжала пальцы рук, вобрав между них размякшую плоть Кропоткина. — Мне сказали, что ты тут. — Да, я… здесь, — взор затуманился, а полотенце, прикрывавшее область междуножья, несколько приподнялось. Кропоткин ощутил, как разлитый в теле жар словно стекался теперь к одному органу, и животный инстинкт пересилил здравый смысл. Он вцепился лапами в Настину талию и приблизил к себе. В общем-то, обстановка располагала к первому разу: два скользких, разгорячённых тела, приглушённый свет и полное отсутствие кого бы то ни было рядом. Кропоткин изогнулся и подался корпусом вперёд, достигнув своими губами Настенькиных, в ответ на что между бёдер нетерпеливо завибрировало. — О, ты уже готов к решительным действиям, — улыбнулась Настя с нескрываемым вожделением. Кропоткин запустил пальцы глубже под шапочку, к левому уху, нащупал не зажившие её дырочки от прокола — и вмиг осёкся. Настя ведь прокалывала правое ухо… — Что такое? — Стой, — Кропоткин, превозмогая возбуждение, дотронулся до её правого виска, но совсем не обнаружил там ушной раковины. От пальцев внутрь проскользнуло острое напряжение. — Что ты такое?! — выпалил он, задыхаясь от удушливого пара. — Что ты сделало с Настей? Он сорвал с неё шапку и вскрикнул: волосы её начинались только у висков, а посередине зиял красным пятном снятый скальп. Лицо «Насти» расплылось в тонкой, неприятной улыбке и издало истеричный хохот. Ярко-зелёные глаза сверкнули и тут же разбились изнутри, и из них выпорхнули наружу два ворона. Кропоткин одёрнул руки и впечатался спиной в сырую деревянную стену; сердце его билось как бешеное, и удары были одновременно и тяжёлыми, и частыми. Полотенце спало с тела Насти, и член уже ненасытно дёрнулся, однако из-за него лишь выпорхнули новые чёрные птицы, и вся плоть рассыпалась и преобразилась в них. Они заметались хаотично в тесном пространстве парной, раздавая отрывистое карканье — оно словно привело Кропоткина в чувство, и он попятился вдоль стены к двери, натирая и царапая ягодицы об дерево, но тело отяжелело и едва слушалось его, и дверь казалась всё ещё бесконечно далёкой. Крылья размашисто хлестали его по телу, клювы оставляли царапины, взор застилался давящей чёрно-красной массой, и он вполне смирился уже, что его сейчас заклюют насмерть и он погибнет самым нелепым образом в мире… — Веник бьёт по белой ручке — Даньке больно до трясучки! — раздался, словно детский стишок, чей-то незнакомый голос, и Кропоткин вдруг очнулся, ощутив небольшой прилив свежего воздуха. По его руке действительно вместо вороньих крыльев кто-то колотил веником. — Я окно приоткрыла, а то тебя разморило совсем. Он перевёл взгляд повыше: около него стояла высокая полная женщина в чёрном халате с вышитой оранжевой ёлочкой на груди и в такой же шапочке, из-под которой свисали две жидкие пряди тёмно-рыжих волос. Кропоткин узнал эмблему кафешантана и вздохнул с облегчением. Вероятно, это была работница. — Спасибо, — сказал он. — А то я правда… уже галлюцинации стал тут видеть. — Ага. Чёрных птичек занавéс обломал мне первый секс, — женщина залилась смехом. — Вообще-то «зáнавес», — смутился Кропоткин. — И… откуда вы знаете, что я видел? И почему вы говорите стихами? — Странно слышать такой вопрос от того, кто сам поэт. — Я пишу серьёзные вещи, а не обидные двустишия. — Ой-ой-ой, — женщина зашлёпала его веником сильнее. — Смотри, ты договоришься, и я запарю тебя до смерти. — Зря стараетесь; надо очень сильно постараться, чтобы сделать мне хоть чуть-чуть больно. — Точно? — спросила она, и следующий удар пришёлся аккурат между ног, отчего Кропоткин моментально взвыл и скривился. — Вот, а я ведь совсем не старалась, — она отложила веник. — Что-то холодно, как в аду, слушай, я пойду закрою. Она затворила окошко, и Кропоткин вдруг различил в парной ещё один запах, помимо горячей воды, тлеющих углей и сырого дерева, и запах этот был неприятный, напоминавший гниль. Он бегло осмотрел своё тело: вроде гангрен ему здесь не понаставили… — Ну что? Когда в купель пойдём? — женщина вернулась к нему, и он заметил, что шаг у неё был какой-то хлюпающий. Краешком глаза он глянул на неё повнимательнее: да, почти всю площадь её ног разъедали язвы, кое-где до кости, и сложно было найти на них хотя бы маленький участок непоражённой кожи. И как человека с таким заболеванием пустили работать в баню, забитую людьми? — Пялиться не надо, — усмехнулась она, пристроившись рядом и развернув его голову к себе. Он тут же отпрянул: руки её тоже были наполовину сгнившие. — Ой! А говорил, что тебе трудно больно сделать. А сам шарахаешься от меня, как… Впрочем, ладно. Давай о деле, — женщина провела обугленными пальцами по своим жиденьким волосам. — Мне говорили, ты играть умеешь и петь, да? А на мои стихи песню напишешь? — Я пишу серьёзные вещи, — твёрдо повторил Кропоткин, решивший, что теперь уже не потеряет самообладание. — Так и я серьёзный стих написала. Про свою первую любовь, эх… — она меланхолично вздохнула и обернулась к нему. — У него, кстати, волосы были длинные, до плечиков, может, тебе бы тоже пошло отрастить? — Свои отращивайте лучше, — хмыкнул Кропоткин. — С этим у меня небольшие проблемы, — женщина ехидно усмехнулась. — Показать? — и, не дождавшись ответа, скинула с себя шапку. Кропоткин аж подпрыгнул на скамейке; глаза его снова судорожно заискали дверь, стараясь не останавливаться на этой роже, но раз за разом против воли глядя на неё. Прядочки росли из тонкого лоскутка кожи, а остальная часть макушки представляла собой голый череп. Выпученные глаза прикрывались лишь остатками мышц, что образуют у людей веки, причём нижняя была только у левой глазницы. Под впадиной носа снова натягивалась кожа, скрывая, слава богу, челюсти с пожелтевшими зубами, а губы были странного оранжевого оттенка, словно они заржавели. — Блять, — вырвалось у Кропоткина, и он свалился со скамейки и засеменил быстро к выходу под истеричный смех женщины, наплевав уже на то, что ползёт в чем мать родила. — Всё-таки ты не понимаешь любовь! — крикнула эта уродка ему вслед. — Ты оттолкнул свою избранницу, увидев её со снятым скальпом! А что б ты сделал, если б она обратилась в нечто вроде меня? Кропоткин не слушал. Добравшись до двери, он пулей вылетел за неё и убежал куда глаза глядят; впрочем, путь тут был только один — в зал со столиками. А там как раз мирно попивала вино Регина. — Ой, ну мы б тебе… халат хоть выдали, — хихикнула она. Кропоткин вмиг смутился и закрыл промежность руками. — Да ладно. Вот одежда твоя, высохла уже. Одевайся, — она сделал ещё глоток. — Ну как, понравился тебе наш сервис? Кропоткин словно потерял дар речи; вроде и хотел развыступаться и наговорить много всего возмутительного, а ничего из горла не лезло, кроме поверхностных выдохов, ещё и сердце колотило будто прямо по рёбрам. Он схватил одежду и, на ходу напяливая её на ещё влажное и распаренное тело, кинулся прочь из этой чёртовой бани.***
11 февраля 2017
Ещё одним человеком, которого печальным образом затронуло перемещение Лилиного чайника в учительскую, стал Комедчиков. Всю дорогу до Яндска он сокрушался, что уже не сможет прийти в школу как к себе домой, развалиться на парте Кропоткина и потырить вкусности из шкафчика — а бесплатная еда, знаете ли, не пустой звук для бедного студента. Теперь из всех мест, куда он мог наведаться в Яндске, оставался один только кафешантан — туда он и потопал сразу после автовокзала. Он даже специально взял такой автобус, что приезжал позже окончания шестого урока, чтобы гарантированно застать на работе Пионтковского и, если повезёт, ещё и Кропоткина. Он ведь не просто так ехал, для души — у него было важное дело. Кафешантан встретил его привычным ароматом хмеля и древесины, а на втором этаже, как обычно, за барной стойкой обнаружился Пионтковский. — Младой человек, — Комедчиков тут же метнулся на высокое сиденье у бара, — а не подскажете, как переводится «алтын»? — Что… — Пионтковский раздражённо обернулся к нему; увидев, что окликнувшим его был Комедчиков, он ничуть не подобрел, просто подзадержался с ответом. — Сколько раз повторять: никаких намёков на татарщину в моём присутствии?! — Тихо, тихо, — Комедчиков выставил руки ладонями вперёд. — Я просто, это… лимонад хотел бы, вот. Но на улице ебун, поэтому давай лучше чай, это самое… с лимоном. — Сейчас принесу, — вздохнул Пионтковский и скрылся на кухне. Вот это да! И где должное гостеприимство? Комедчиков тут же полез писать Кропоткину, чтобы тот быстрее приходил, а то больше из их школы он никого тут не заметил, кроме Игоря, тоже занятого на втором этаже. — Пожалуйста, — Пионтковский вернулся и поставил чашку. — От души, Пионт, — Комедчиков сделал первый глоток — кислый и обжигающий, но такой приятный. — Слушай. Мне тут с тобой перетереть кое о чём надо. — Давай, всё равно народу пока мало. — Для начала — ты чего загруженный такой? Уже знаешь, что за слухи о тебе ходят? — Да поебать мне, кто что обо мне говорит, — Пионтковский закатил глаза. — Просто время нервотрёпочное какое-то. Вроде уже даже сам мэр сказал, что кафешантан трогать не будут, а эти… — он наклонился к Комедчикову и перешёл на шёпот. — А хозяева всё равно какие-то странные. Будто что-то ещё должно произойти. Нехорошее. — Расслабься, — махнул рукой тот. — В жизни дерьма много происходит, главное — быть к нему готовым. Я, собственно, вот о чём… Понимаю, что тебе всё равно, но тебе всё равно даже, что тебя, это… считают тут уже чуть ли не наркобароном? — Чего?! — чуть не вскрикнул Пионтковский. — Тихонь. Я сейчас всё объясню, я-то, понятно, в херню эту не верю. Это всё ваш Кавелин. Он что-то там хочет за своего батю впрячься, и для этого он ищет, кто в городе наркобизнесом заправляет. Сначала он подумал, что это я. Там ещё Виноградский ему помог, всё моё тёмное прошлое вспомнил, я вообще не представляю, как вы с Данькой с ним корешитесь, когда он так меня поносит… — Ну, это было точно не при мне. — Понятное дело. Потому что они и тебя стали подозревать. И даже ещё больше, чем меня. Думают, что это ты в прошлом году в школе тайники оставлял. — Ох, блять… — Пионтковский на миг закрыл руками лицо. — Я, значит, с расследованием этому Виноградскому помогал, а он… Как он вообще пришёл к этой мысли? — Так, ты только раньше времени, это, не надо… Короче, ему Данька сказал, что ты набухался тогда в туалете. И что типа те два челика, которые от наркоты пострадали, — это были твои враги. — Какие враги?! — выпалил Пионтковский, схватившись за рубашку в районе груди. — Да я… Да у меня самого от сердца отлегло, чёрт возьми, когда Леденцов оказался жив, а когда… — тут он осёкся и замолк: видимо, решил, что правда зря дал волю эмоциям. — Вот и я говорю, — кивнул Комедчиков. — Я тебя знаю, ты хороший человек, ты не гнида. Так что ты не волнуйся, я тебе помогу репутацию восстановить… Пионтковский на нервах смотрел как будто сквозь него — и потому сразу различил у лестницы противную горчичную парку, и только примерная исполнительность лучшего работника удержала его от того, чтобы сорваться из-за стойки и накинуться на Кропоткина. — О, Данька! — поприветствовал его Комедчиков. Кропоткин выглядел неважно: уставший, глаза какие-то замыленные, кожа слишком бледная, когда обычно на холоде она у него краснела. Видно было, что он совсем не горел желанием сюда приходить. — Что, всем уже растрепал, какой я страшный и ужасный наркодилер? — съязвил Пионтковский. — В полицию заявил уже? — Пионт… — А что? — резко выдохнул Кропоткин. — Я правда считаю, что ты мог быть причастен к той истории. — Дань, не говори глупостей, — Комедчиков похлопал его по плечу. — Я тебе клянусь, что Пионт ничем таким не занимался. — Да? Да он, не во всеуслышанье будет сказано, скрывает существование одного человека, мы все знаем, кого — и что, ты думаешь, он не мог тебе просто напиздеть? — Дань, он показывал мне свои рисунки, это уже ого-го какая степень доверия. — Да хер с ними!.. — Знаешь, Кропоткин, мне всё равно, — Пионтковский гордо приподнял голову. — Можешь думать что угодно, у меня тысяча и одно доказательство найдётся, что я тут ни при чём. И алиби тоже. Так что всё, чего ты добьёшься, — это того, что тебя накажут за ложный донос. — Я не собирался!.. — Ой ли? — Так, пацаны, не ссоримся, — поспешил угомонить их Комедчиков. — Нам всем надо отстоять своё честное имя. Это ведь всё Кавелин, понимаете? Он эту херню затеял, а Виноградский стал ему подпевать. — Если бы дело было только в этом, — хмыкнул Кропоткин. — А в чём ещё? — В том, что против кафешантана, походу, не на пустом месте ополчились. Мне Кирилл рассказывал про Михал-Иваныча, что он может сбывать наркоту… — Всуе его имя тут не упоминается, — усмехнулся Пионтковский. — Да насрать мне. Я не понимаю просто, почему тут легенду о каком-то призраке разводят, когда он сидит себе спокойно, когда у него подсобка за раздевалкой? — Дань, ну, это давно уже всем известно, — Комедчиков аж скривился. — Это просто байка. Что был тут в Яндске криминальный авторитет, который умер в кафешантане, и типа видят тут его призрака. — Ну а мужик в подсобке тогда — это кто? — Актёр. Кропоткин молча уставился на Комедчикова, непонимающе моргая. Пионтковский тоже притих. — А что удивительного? Людям, понимаете, нравятся хлеб и зрелища. И тут посетителям прикольно, что они могут, например, прийти сюда в разгар душевной драмы, а их мужик хороший утешит, он спросит, кто это, а ему ответят: Михал-Иваныч. Это ж почти как ангел-хранитель. Нашему народу очень такое нравится. И принять рандомного мужика к себе за стол на банкете, а потом окажется, что это типа Михал-Иваныч… Понимаете, люди любят соприкасаться, так сказать, с потусторонним. Ощущать, что что-то в этом мире есть необъяснимое. Они ходят в церковь и смотрят «Битву экстрасенсов» же, ну… — Комедчиков развёл руками. — Это мы с вами знаем, что ничего потустороннего нет, но капиталистическому миру выгодно, чтобы это как бы существовало. Потому что, устраивая регулярно шоу перед народом, можно неплохо так бабок заработать, вот и всё. У Кропоткина как будто глаза прояснились: он смотрел на Комедчикова с таким нескрываемым восторгом, видя в нём гиганта диалектико-материалистической мысли, гения марксизма, который вот так вот просто, сидя с чаем за барной стойкой, смог разложить вопрос, который так долго и навязчиво его тревожил. — Так в бане тоже было, получается, шоу… — вырвалось у Кропоткина с облегчением. — Э? В какой бане? — не понял Комедчиков. — Да облили меня тут пивом недавно, и Регина Васильевна предложила помыться, чтобы запах скрыть. А они мне там такое устроили… Что девки всякие полумёртвые приходили, вороны летали… — Кропоткин вдруг сделал паузу. — Стоп, но они же не могли так выдрессировать целую стаю воронов? — Ну, если предположить… — Поэтому я и думаю, что без наркотического воздействия тут не обходится. — Может, хватит уже виноватых искать? — огрызнулся Пионтковский. — Ты же сам иногда перед игрой не прочь прибухнуть, вот и померещилась херь всякая. — Правда, Дань, — согласился Комедчиков. — Там же ещё баня, воздух спёртый, кислорода мало… Ну, а девки-то хоть красивые были? — он ехидно прищурился. — Ага, страшилы какие-то. И всё равно, — Кропоткин скрестил руки на груди, — я бы ушёл уже к чёрту отсюда. Если б семье деньги не были нужны, хер бы я здесь играл теперь. — Так подыщи себе что-нибудь другое, — надменно развёл руками Пионтковский. У него здорово получилось снова скрыться за пеленой привычного безразличия — хотя изнутри его заскребло больнее некуда.
