#36
30 мая 2026 г., 17:24
13 февраля 2017
В понедельник математичка везла лицеистов на регион, так что 10А стал подтягиваться только ко второй паре химии, а Тафгиль Назарович снова подозрительно часто подходил к большим окнам в холле. Видимо, заветный человек его всё не появлялся, и в следующий раз он подошёл с телефоном, настороженно вслушиваясь в длинные гудки. — Света? — позвал он, когда они прекратились. — Ты Сашу сегодня решила не отпускать? — Саша сам ушёл, — вздохнули на том конце провода. — Я честно пыталась уговорить его, но… Он же обязательный; говорит, проверочная у вас какая-то по русскому… — Да отпустил бы я его со своего русского!.. — Таф, ну, у него не первый раз такое случается. Вчера, да, было плохо, он всё-таки много выпил, но сейчас утром вроде вот нормализовалось… — Смотрите, — пожал плечами ТН. — Вообще, надо поговорить с этими его работодателями, что это они ему разрешают таскать спиртное… — Да это он давно брал, в том году ещё. — Ладно… А про остальное он так и не сказал тебе? — Не-а. Сказал только, что с Даней они поссорились, а я говорю: ты по этому поводу, кажется, недавно вот только пил. — Хорошо, Свет, разберёмся. Ты завтра только придёшь ко мне? — Да, сегодня с Сашей побуду, мне как-то боязно его с от… с одним котом оставлять. ТН вернулся в кабинет ОБЖ, и, по закону недоброй иронии, именно в этот момент в школу влетел Пионтковский. Неизвестно, от вина ли, но глаза его были какие-то безумные, раскрасневшиеся; круглые веки словно не могли толком налезть на них и оставляли их зловеще вытаращенными, а следы бессонницы в виде синяков обильно налились багрянцем. Он никого не замечал вокруг себя и ничего не говорил. Непробиваемым танком он прошёл от раздевалки до кабинета химии, уже приветственно открытого, ворвался туда и, заметив Геннадия, бросился к нему. — Пришёл уже, чертила, — он рывком поднял его голову, склонённую над учебником. — А что это мы повторяем? Мы ведь и так уже всё знаем, да? — Какое бескультурье, — Геннадий быстро состроил безразличное лицо. — Это ты от своего нового друга Кропоткина понабрался манер сразу лезть с кулаками? — Да я не… — попытался возразить сидевший позади Кропоткин, но до него не сразу дошло, в чём была суть претензии, так что конец фразы он не придумал. — Да нахуй этого Кропоткина, — огрызнулся Пионтковский. — С ним я потом разберусь! — Саня, ты, это… — замахал руками Марат. — Успокойся. Чем тебе Гена-то не угодил? — А ты не знаешь?! — тот направил на него пустые зрачки, словно дуло винтовки, готовый застрелить Марата на месте. — Мне говорили, ты на этом разговоре тоже присутствовал! Что это при тебе этот уёбок придумал, что я, блять, наркодилер! — Чего?! — Марат вылупил глаза, а Геннадий, чуя, что в покое его не оставят, стал приподниматься, дабы быстренько улизнуть. — Кгхм, вообще-то… — заговорил он отвлекающе. — Я подозревал Комедчикова… — Ещё лучше! — Пионтковский ловко схватил его за лацкан пиджака. — Короче, у меня нет желания разбираться, кто тут что придумывал и кого подозревал. Началось это всё с тебя — и ты, мать твою, живым отсюда не выйдешь. — Нам трупы здесь не нужны, — презрительно обернулась к ним Настя. — Мы их на биологии не вскрываем. — Тебя вообще не спрашивали! — прикрикнул Пионтковский, и Геннадий, воспользовавшись ситуацией, вырвался и попятился быстро назад. — А ну стой! — Бить людей уголовно наказуемо! — хихикнул тот, всё ещё не веря в серьёзность намерений Пионтковского, но и не желая отведать его кулака. Они промчались к концу кабинета и мимо задних парт снова к выходу, и Геннадий юркнул в проход между первым рядом и стеной. — Эй, а можно в другом месте свои проблемы решать? — недовольно хмыкнула Ульяна, сидевшая одна. — Да помолчи! — Пионтковский попытался пролезть позади неё, но она резко выдвинула стул. — Совсем оборзел? Сейчас Игорь из столовки вернётся, он… — Как будто много может этот дохлик! — Пионтковский перепрыгнул через парту позади Ульяны и метнулся вслед за Геннадием к учительскому столу, но тут же обо что-то споткнулся. — Блять! Чего твой хахаль рюкзак в самый проход… — А где ему ещё нужно было его оставить?! — Да где угодно нахуй! — Пионтковский, совсем уже взвинченный, подбросил рюкзак Игоря вверх и перекинул через парту Ульяны к парте Кропоткина. В воздухе он перевернулся — и из расстёгнутого отсека посыпались тетрадки вперемежку с глянцевыми золотыми пакетиками. Ульяна взвизгнула и впечаталась спиной в стул, и её крик и грохот рюкзака мгновенно заставили всех замолкнуть и развернуться к ней. Даже Геннадий остановился около доски. — Это что за… — пропищала Ульяна. Кропоткин наклонился и, узнав чёрную пиктограмму глаза, схватился за рукава рубашки. — Это же… спайс. Такой… у Леденцова был. — Откуда… — на лице Ульяны проступил страх, и она оглянулась к Пионтковскому. — Это ты их подсунул?! — Ты больная?! Я что, тебе, фокусник, что ли, как я их мог туда запихнуть… — выпалил тот, но как-то менее уверенно и более глухо, чем прежде. — Так, стойте, — Геннадий медленно подошёл к ним. — Это что, выходит… Игорь твой наркотой балуется, что ли? — Нет! — Блин, Ульян, не ори, — прошипела Настя. — Лучше найди своего хахаля и спроси, — Пионтковский вылез из-за её парты и встал в проходе. — Ага, она пойдёт его искать, а мы этим, что, любоваться будем? — развёл руками Геннадий. — Надо это как-то утилизировать. — Ребят, это не его, я клянусь, — сглотнула Ульяна. — Это кто-то подкинул ему… Может, те же, кто его побил… — Это сейчас не очень важно. Вы представляете, что будет, если сейчас Николаич зайдёт и вот это вот увидит? Сразу после этих слов Геннадия скрипнула дверь, и все застыли, обратив взгляд на неё. Зашедшими, правда, оказались всего лишь Потёмкин с Леденцовым — но и их увиденное совсем не обрадовало. Леденцов даже сквозь чёрные стёкла отчётливо различил зловещий блеск золотых глаз, и снова в памяти восстало всё, что было связано с прошлой осенью. С Серафимом, с его смертью. Его словно парализовало, и сил хватило только на то, чтобы испуганно спрятаться за Потёмкина. Тот тут же поддерживающе взял его за плечо. — Что… тут произошло? — спросил он по возможности строго. — Если вкратце, то у Игоря из рюкзака выпали спайсы, — констатировал Геннадий так, будто это было рядовое событие. Леденцов вжался в Потёмкина сильнее. — Идём, идём, — прошептал Потёмкин, отвёл его к парте и усадил за неё. Он уткнулся головой в руки и постарался как можно сильнее закрыть уши складками свитера. — Так, нужно это куда-то деть, — продолжил Геннадий. — Чтобы следов не оставлять. — Тут как раз есть перчатки, — заметил Марат. — Отлично. Тогда я положу их обратно, а вы пока достучитесь до Игоря и придумайте, куда деть его рюкзак, — Геннадий пошёл за учительский стол искать перчатки. — Он… он написал, что домой пойдёт, — проговорила Ульяна дрожащим голосом, всё ещё оглушённая страхом. — Может, в подсобке его рюкзак спрятать? — предложил Марат, обернувшись к Кропоткину. — У Дани ключ же есть. — Ага, — язвительно протянул тот. — Там сейчас репетиции к двадцать третьему… — Им, я думаю, подобный допинг не нужен, — усмехнулся Геннадий, на ходу надевая перчатки, и принялся упаковывать пакетики обратно в рюкзак. — Не смешно, — на мгновенье оглянулся к нему нахмурившийся Потёмкин. — Ну, давай хотя бы сначала туда положим, — уговаривал Кропоткина Марат. — А потом, как химия начнётся, ты отпросишься типа, а сам отнесёшь куда-нибудь… в раздевалку, например. — Только в шкафчик Игоря класть не надо! — воскликнула Ульяна. — А чего он, не признался, откуда эта дрянь у него? — Он сам не знает… Он боится, что его опять караулить могут… — Ладно, не ной, — замахал рукой Кропоткин. — Давайте, ладно, сначала в подсобку, потом в раздевалку. — У меня всё готово, — Геннадий осторожно застегнул рюкзак и взял его за лямки. — Ты тогда тоже перчатки стырь. — И чтоб никому ни слова! — предупредил Марат. — Никто не должен знать, что тут было. — Разумеется, — кивнул Кропоткин и пошёл открывать Геннадию подсобку. Пионтковский устало поплёлся на своё место позади Насти. Он чувствовал какое-то досадное незавершение. Словно стиральную машинку посреди процесса вырвали из розетки, и она не знала теперь, куда девать наполовину постиранное бельё, воду и пену.***
К середине дня небо заволокло облаками, и на седьмом уроке права Лилин кабинет, всегда сонный и солнечный, погрузился в тревожную тьму, и это выглядело так странно и непривычно. Ульяна без конца обновляла сообщения ВК, но Игорь так и не писал ничего нового. Не заходил даже. Лилии пока не было, из коридора раздавались только приглушённые звуки репетиции в актовом зале; мысли в голове неприятно толкались, сплетаясь в самые страшные образы, и отчего-то Ульяна ощущала, что не одна такая, что почти все сидели какими-то замороженными и думали только об одном. — Пионтковский, — позвала она громким шёпотом. Тот нехотя оглянулся. — Слушай, зачем ты всё-таки это сделал? — Этот грёбанный рюкзак мешал мне пройти, — прошипел он. — Я не об этом! Я поняла теперь, это ты решил его подставить. Узнал, что он пообещал Орехову выведать всё про ваш кафешантан, а потом переметнуться к его родакам в кальяшку! — Чего? — Пионтковский недоверчиво сдвинул брови. Это выглядело достаточно натурально, чтобы Ульяна поверила, что он действительно до сего момента ничего не знал. — В смысле, ты не… — Так он договаривался с Ореховым? — Пионтковский аж привстал, но дальнейшее его возмущение прервал Марат. — Сань, угомонись! Вообще, успокойтесь все, — он оглянул одноклассников. — Не дай бог кто-нибудь услышит… — Нам нужно раз и навсегда всё выяснить, — твёрдо ответил Пионтковский. — Значит, ты говоришь, твой Игорь стал шестёркой Орехова, так? — Ну договорились они, — пожала плечами Ульяна, решив, что скрывать это смысла уже нет. — И это он нам тогда табак подпортил? — Этого я уже не знаю. — И это кореша Орехова его отпиздили, когда он им что-то не сообщил? — А вот это уже точно нет! Это ты подговорил кого-то из своих, а он сначала на маму мою думал! — Так как и кого я мог подговорить, когда я не знал, что он мразь такая?! — Значит, это ты правда закладчик и решил подставить вместо себя Игоря! Подкинул ему товар в рюкзак, когда вы на смене были; подсуетился, когда тебя подозревать начали! — Да что ты несёшь?! — поднял голос Пионтковский. — Хватит! — перекрикнул его Потёмкин. — Вы можете как-нибудь наедине это всё обсудить?! — Ой, проснулся наш паинька, — поморщилась Ульяна и отвернулась: ей правда было не по себе от его взгляда, от того, как всегда добрые и сияющие голубые глазки вдруг обледенели, стали колкими и неуютными. Как будто он решил смотреть на других вместо Леденцова, который весь день еле-еле тащил себя от кабинета к кабинету, всё время опустив голову, и застывал в закрытых позах. Правда, сегодня все были какие-то странные… — Я вижу, вы заскучали тут без меня, — раздался вдруг голос Лилии. Она пришла только сейчас, вдоволь наболтавшись с коллегами в учительской. — Ну ничего, сейчас я журнал открою, и мы поговорим. В голосе её звучала надменная строгость, к которой тоже никак нельзя было привыкнуть. В другой раз она предложила бы ученикам чай в честь последнего урока, разрешила бы распотрошить её шкаф, а теперь только гоняла их по материалу, силясь выудить из них хоть один внятный ответ. …Всё было не так. После уроков Пионтковский побрёл в кафешантан, хотя сегодня смены у него там не было. Можно было бы заменить Игоря — он ведь наверняка не придёт сегодня? Да нет, зачем делать этому подонку одолжение. В голове до сих пор не укладывалось: как этот наивный с виду дурачок мог такое скрывать? Как Пионтковский мог всё прошляпить и пустить его в кафешантан? Это было равносильно тому, чтобы пустить в страну вражеского разведчика — хотя на пограничный контроль Пионтковского никто и не ставил, но он всё равно чувствовал себя виноватым. И эта наркота… Он старался не играть в детективов, как Геннадий, Марат, Виноградский и Кропоткин, и не строить никаких предположений, но все эти наркотические истории касались и его самого, и ему всё же интересно было, кто за ними стоял. Из-за закладок в лесу чуть не закрыли кафешантан, из-за закладок в школе погиб Серафим… Голова раскалывалась, и на крыльце Пионтковский уже точно сформулировал, зачем пришёл в кафешантан — за алкоголем. Вчера он как раз заприметил в подсобке одну лишнюю настойку… — Ох, чёрт возьми, Саш, — сказала ему Регина вместо приветствия, — что с тобой? Ты чего пришёл? — А вы не ждали меня, да? — вырвалось у Пионтковского, хотя он такую мысль даже не думал. Точно какие-то неполадки в настройках… — Почему же, мы тебе всегда рады. Просто ты неважно как-то выглядишь. — Я, собственно, за настойкой… Помните, я вам вчера показывал? — Так ты её разве и не забрал вчера? — Я? Нет, — Пионтковского охватила мелкая дрожь. — А… Кто-то другой, значит? Потому что сегодня её уже не было. Замечательно. Пришлось идти домой несолоно хлебавши. Пионтковскому рыдать охота было от обиды, хотя он и не помнил вообще, плакал ли хоть раз в своей жизни. Почему-то он решил, что это Игорь увёл у него настойку. Возможно, он, конечно, неосознанно вешал на оказавшегося предателем человека всё плохое, что только у него произошло, но его то уже мало волновало. Дорога домой обратилось в мутное, тёмное снежное месиво — Пионтковский её даже не запомнил, будто ему забыли включить запись памяти. Помнил только, как по приходу тут же проскользнул на кухню и стал шарить по ящикам в поисках ещё чего-нибудь горячительного в заначке. — Саш, может, не надо? — раздался за спиной мамин голос, но он на него даже не отреагировал, просто продолжил бездумно распахивать шкафы и исследовать их. — Саш, тебя вчера рвало, не надо, — Светлана взяла его за локоть, но он выхватил руку. — С каких пор тебя это волнует? — С тех самых, как ты появился, — Светлана всё-таки попробовала снова оттащить его. — Что-то незаметно. — Ну, сейчас же вполне заметно? — она вгляделась в его потухшие, будто неживые глаза. — Саш, не надо. Давай я тебе чаю лучше сделаю, и ты выговоришься, расскажешь, что случилось. Она говорила вовсе не нежно, а как-то устало, вымучивая из себя заботу, но даже такой суррогат вроде как сошёл Пионтковскому, и он согласился — впрочем, скорее от безысходности. — А что случилось… — отрешённо пробормотал он. — Твоего сына заподозрили в распространении наркоты, а сегодня мы нашли её у нашего однокла… который со мной в кафешантане работал.***
14 февраля 2017
Одними из первых в школу пришли Лола и Ким и тут же принялись устанавливать возле раздевалки коробку, похожую на ту, что они ставили перед Новым годом. Эта была обклеена розовой бумагой и украшена воздушными бумажными сердечками, стразиками и бантиками из красных ленточек. — Ну что, может, мы и будем первыми, кто сюда валентинку кинет? — усмехнулась Лола. Они даже оделись сегодня по-праздничному, в парные розовые рубашки. — Я тебе и так могу миллион валентинок вручить, солнц, — Ким чмокнул её в макушку. — К тому же, помнишь? У нас сегодня столик на вечер. Они собирались в кальяшку Ореховых: с первого же, так сказать, пробного визита она им очень полюбилась, так как явно представляла собой глоток свежего воздуха среди унылой провинциальщины яндских забегаловок. Стильный и минималистичный интерьер, приглушённый свет, неоновая вывеска на стене, гласившая: «Нет дыма без угля» — да ещё и расположение в самом центре города, в подвале одного из первых домов. Неизвестно, насколько неискушённый яндский контингент оценил бы старания Ореховых, но молодёжь быстро заметила это место, и каждый раз Лола и Ким встречали там целые компании из первого лицея — лучшей вообще школы в городе, куда попасть можно было сложнее, чем к НН, и за гораздо более высокие расценки. Это, несомненно, было общество куда лучше и приятней кафешантанского… — Ой, а что это за коробочка? — спросила скрипучим голосом Мария Ивановна, проходившая по коридору вместе с библиотекаршей Валентиной Ивановной. — Это для валентинок, — гордо пояснила Лола, но вместо того, чтобы выразить радость и похвалу, МИ скривила лицо и нахмурилась. — Какие ещё валентинки? — Ну… сегодня же четырнадцатое, День святого Валентина, — сказал Ким. — Я знаю прекрасно, какой сегодня день! Вот только праздника такого у нас отродясь не было, и нечего нам всё вот это западное перенимать. — Правда, — закивала ВИ. — У нас в православии нет никаких святых Валентинов! — Так у нас и не все православные. — Не все, но большинство! — Лола, Женя, я от вас вообще не ожидала, — покачала головой МИ. — Вы же историю, искусство хорошо знаете… Есть же у нас свой замечательный праздник — День святых Петра и Февронии; семьи, любви и верности. — Но он летом, — Лола расстроенно пожала плечами, — так что в школе его не отпразднуешь. — Вот, да! Сейчас у нас на повестке вообще День защитника Отечества. Вы бы лучше на эту тему как-нибудь школу оформили, стенгазету там сделали бы, не знаю… — Это всё будет, — заверил Ким. — Но эта коробка не для украшения, а чтобы в неё ученики валентинки кидали, а мы с Лолой разнесём потом, как на Новый год, помните? Для многих это очень важно — выразить свою любовь… — Вам об учёбе сейчас думать надо, — прошипела ВИ, — а не о гулянках. — Да почему сразу гулянках? — А у вас сейчас только это любовью называется. — В общем, убирайте своё творчество, — потребовала МИ. — Вы всё-таки мэрия, должны для младших быть примером. — И, Жень, ты бы переоделся, — добавила ВИ, — а то розовый на парне смотрится, честно говоря, нелепо. Ивановны удалились, и Лола удручённо присела на столешницу, где стояла коробка. — Вот блин… Что делать? Мы ведь в подслушке пообещали, что коробка будет… Куда её девать теперь? — Не обращай внимания, — Ким погладил её по руке. — Найдём ей сейчас новое место, может, у кого-нибудь из учителей… Он взял коробку и, отойдя от столешницы, чуть не столкнулся с мчавшей в раздевалку Ульяной. Она быстро проскочила мимо них, стараясь не глядеть в их сторону и не думать о том, что отметит сегодняшний день в одиночестве. Игорь совсем пропал, в сети не появлялся, и она никак не могла отделаться от тревожных мыслей. Ещё и Лола пришла в розовой рубашке — совсем так же, как Ульяна в период увлечения эмо, когда она как раз и подружилась с Игорем. С того момента жизнь Ульяны буквально перевернулась: она словно впервые заглянула из закулисья на сцену, где торжествовала запретная свобода. Могла ли она хотя бы пару лет назад предположить, что будет сейчас на пути к эмансипации и долгожданному избавлению от образа покорной примерной отличницы, скованной по рукам и ногам родительским контролем? Нет, их планы с Игорем были всё-таки слишком серьёзными, чтобы он вот так вот кидал её. Она немного поумерила свой пыл после вчерашнего разговора с Пионтковским, и теперь ей представлялось наиболее вероятным, что это её мама подставила Игоря, решив доказать всем, что он её недостоин. Ну, после такого точно надо было сбегать от неё!.. Едва Ульяна расположилась за своей партой в классе физики, как над ней навис Пионтковский. — Ну, и где Игоряша твой? — спросил он с наездом. — Может, объяснишь ему, что воровать чужую алкашку нехорошо? — Да что у вас там опять стряслось! — недовольно проныла Ульяна. — То, что он позавчера спёр настойку из кафешантана! — Да блин, сдалась тебе эта настойка! Он сам куда-то пропал, не знаю, где его искать… — И много где искала? — хмыкнул Пионтковский. — Дома нет его? — Не была я у него дома! — Что, прямо ни разу? — Представь себе, ни разу! — Ульяна в отчаянии перешла уже на крик. — Я даже не знаю, где он живёт, мы с ним на нейтральных территориях встречались только! — Где он живёт, — подал вдруг голос Потёмкин, парой минут ранее зашедший в кабинет вместе с Леденцовым, — можно посмотреть в журнале. — Опять ты… — Марат, услышав это, шлёпнул себя рукой по лицу. — А что такого? Ангелинка его тут, кстати, и оставила. — Вадим, глянь, пожалуйста, — захныкала Ульяна, будто он был последней её надеждой. Потёмкин, несмотря на бубнёж Марата, бесцеремонно подошёл к учительскому столу и открыл журнал. — Так, Столяров… Трудовая улица, 25. Квартира 7. — Это где вообще? — недоумённо покосился на него Пионтковский. — Это в Южном квартале. Это надо вниз по бульвару до железной дороги пройти, перейти её, и там как раз в другой стороне от лесопарка Трудовая улица этот квартал и пересекает. — Тебя в честь чего заносило в такие перди… — продолжал сокрушаться Марат. — Блин, а это далеко… — замешкалась Ульяна. — Да там гетто вообще днищенское. Я бы девушке одной вообще не советовал там появляться. — Чёрт… Маратик, может, ты со мной пойдёшь? — Так, стоп, нет, — ответил вместо него Пионтковский. — Я пойду. Мне с него за настойку спросить надо. — Ну… ладно, — Ульяна нехотя согласилась. Однако интуиция настойчиво убеждала её, что что-то тут было не так. Как Игорь, живя в такой глуши, чуть ли не за окраиной города, мог так часто радовать её дорогими подарками, например? Или он был просто прописан там, а жил в другом месте? Или Потёмкин что-то напутал? Или, может, эта Трудовая улица как-нибудь выходила из этого Южного квартала к каким-нибудь богатым частным домам? Вопросы и предположения роились в голове, и Ульяна просто не представляла, как выдержит предстоящие шесть уроков.***
«Сежка, пойдём домой?» — аккуратным почерком вывел Потёмкин в конце своей тетрадки по русскому и пододвинул её к Леденцову, чтобы краешек коснулся его локтя. Однако тот никак не отреагировал и так и продолжил сидеть в своей фирменной позе, хотя со звонка с урока прошло уже несколько минут. Это было не первое, что написал сегодня Потёмкин, и на всё написанное Леденцов отвечал гнетущим молчанием. Он ни слова не произнёс со вчерашнего дня, с того момента, как нашёл в себе силы попрощаться с Потёмкиным у подъезда. Можно себе представить, как сильно у того душа трепетала от волнения: они даже поход в столовую сегодня пропустили… — Вадим, — окликнул его ТН, зашедший в класс после того, как со звонком куда-то отлучился, — ко мне сейчас придут, так что вы, это… — Да, мы сейчас уйдём, — Потёмкин вскочил с места и громко вдохнул, собираясь что-то сказать. Ему хотелось бы спросить у ТН, как можно было бы расшевелить Леденцова, но ТН сегодня выглядел слишком загруженным, а просьбу свою произнёс так устало, даже пренебрежительно, что Потёмкин понял: трогать его не надо. Он встал перед Леденцовым и похлопал его легонько по локтям. — Сежка, давай будем вставать! Мы сейчас найдём тебе другое место, где ты сможешь посидеть! Леденцов неожиданно зашевелился; однако его, скорее всего, пробудил не нежный тон Потёмкина, а приказной — Тафгиля Назаровича. Не поднимая глаз, он сгрёб вещи в рюкзак, случайно прихватив и потёмкинскую тетрадку, и тяжело поднялся из-за парты. — До свидания, Тафгиль Назарович! — по возможности беззаботно воскликнул Потёмкин и, взяв Леденцова за руку, вывел из класса. Ученики подразошлись уже, и в холле было довольно пусто; скамейка у кабинета тоже пустовала, и именно на неё Потёмкин и предложил присесть Леденцову. — Вот сюда, — он отпустил его и чуть надавил ему на плечи, чтоб он сел. — Не торопись. Когда ты сможешь, тогда мы и пойдём. Мы ведь никуда не спешим, правда? Потёмкин взглянул на Леденцова выжидающе, надеясь почему-то, что именно сейчас тот прервёт своё многочасовое молчание — и тот это сделал, громко простучав ногами по полу и закинув их на скамейку, уткнув голову в колени. — Сежка? — Потёмкин взволнованно наклонился. — Почему… — невнятно проныл Леденцов. — Почему именно на этой скамейке?! Он резко встряхнул руками, будто готовящийся взлететь ворон, и обхватил ими колени. — А что… на этой скамейке? — не понял Потёмкин. — Ну… если тебе не нравится, давай в другое место перейдём? — Нет! — выпалил Леденцов и тут же сжался ещё сильнее, прерванный противной резью звонка на седьмой урок. — Сежка, что случилось? — Потёмкин полез к его рукам, стараясь разнять их. — Не трогай! — проревел тот, вскинув их, и спавшие вниз рукава тотчас обнажили костлявые смуглые руки, на которых багровели новые берёзовые засечки. Потёмкин ахнул — и тут же понял. Какой же он дурак! Усадить Леденцова на скамейку возле кабинета ОБЖ, в то самое место, где он той осенью ждал Серафима с занятий по стрельбе! Когда и так произошло слишком много всего, что вернуло его в то ужасное время! Потёмкин больно хлопнул себя по бёдрам в качестве наказания, всё равно слишком несоразмерного содеянному, и схватил Леденцова за запястья. Тот задрал голову вверх и, поняв, что Потёмкин всё увидел, стал вырываться. — Не надо, Сежка! — громко прошептал тот. — Пойдём в медпункт! Давай, посиди тут буквально минутку, пока я ключ возьму! Или поднимись и подожди возле двери, Сежка… — он, не выпуская его из рук, опустился на колени. — Прости. — Не надо передо мной на колени падать, — прошипел Леденцов будто не своим голосом. — Ты подождёшь здесь, хорошо? Я быстро. Леденцов едва заметно кивнул, и Потёмкин помчал к Иванычу за ключом. Медпункт встретил их неприветливым стерильным молчанием. Леденцов даже не доковылял до кушетки — упал сразу на стульчик у медицинского стола и закрыл лицо руками. Потёмкин запер дверь изнутри и подзадержался на пороге. Стыд болезненно сковывал конечности, именно в тот момент, когда, наоборот, нужно было очень много ими сделать, чтобы хоть как-то перекрыть свою вину. Силой он сорвал себя с места и неуклюже подошёл к Леденцову. — Сежка, — он чуть наклонился, положив ладонь ему на спину, — опусти свои ручки, пожалуйста, — тот только сильнее съёжился. — Я не буду тебя ругать, обещаю. Только посмотрю. Он разок погладил его, и Леденцов, зажмурившись, всё же положил руки на стол предплечьями вверх, и Потёмкин осторожно закатал рукава свитера и рубашки, в белизну которой вторглись короткие бордовые линии. Десять новых царапок на левой руке и шесть — на правой; резкие, отрывистые, безжалостные, сосредоточенные большинством на запястьях, около чернильных буковок Л.З. и L.Z. Как будто он старался перерезать то, что ещё связывало его с Серафимом и той проклятой осенью. — Ты что, — прошептал Потёмкин, сочувственно вскинув бровки, — у тебя тут такая кожа тонкая, всё наружу, не дай бог ты бы себе повредил что-нибудь! Ты пальчики сгибать можешь? Сожми в кулачки! Леденцов вздохнул и послушно стал подгибать пальцы внутрь, и в самый последний момент Потёмкин влез между ними своими, и в руках Леденцова оказались две такие утешающие сдобные ладошки. Он легонько вздрогнул. — Хорошо. Давай теперь я тебе обработаю всё. — Не надо, — глухо произнёс Леденцов, только они разняли руки. — Как это не надо? Ты же будущий врач, ты лучше меня знаешь, что ранки обязательно нужно обрабатывать! — Потёмкин принялся шарить по кристально белым шкафам. — Ты за мной, помнишь, как ухаживал? А себе — даже ранки не заклеишь, горюшко… Леденцов опустил взгляд. Он не был уверен, хотел бы он сейчас сбежать как можно быстрее или, наоборот, остаться, позволить Потёмкину позаботиться о нём, потому сидел неподвижно: менять позы ему в принципе давалось весьма трудно. Потёмкин меж тем отыскал ватку, перекись и пластыри, сел рядом с Леденцовым и стал трудиться над его порезами. Тот лишь иногда морщился и постанывал, когда они начинали щипать. Заклеить запястья оказалось сложнее: там пластыри бы наслоились один на другой, и Потёмкин крепко замотал их бинтами — так, что и буковок стало совсем не видно. — Рубашку сегодня постирай, — сказал он уже чуть погромче, с налётом строгости. — Больше нигде нет? — Нет, — Леденцов помотал головой. — Вот и слава богу, — выдохнул Потёмкин, но руку его не отпустил, стал медленно поглаживать её от локтевой вмятины до самых кончиков пальцев. — У тебя… дома волноваться не будут? — смущённо пробормотал Леденцов. — Меня сейчас это совершенно не волнует. — Извини, — Леденцов снова сомкнул пальцы вокруг ладони Потёмкина, когда та подобралась к ним. — Значит, это я заставил тебя волноваться настолько, что ничего больше в твою голову не лезет. — Ты очочки не можешь пока снять? — Потёмкин всмотрелся в него жалостливо, и, к его удивлению, Леденцов всё же осмелился опустить очки на кончик носа и взглянуть на него в ответ. — Вот видишь, — он ласково улыбнулся, — всё хорошо, мы с тобой вместе, и ты в безопасности. А это, — он медленно опустил рукава на руки Леденцова, — давно уже прошло. И не нужно позволять этому заново бередить тебя. — Я… понимаю, — тот слегка кивнул. — Но иногда накатывает прямо, и я не знаю совсем, что делать. — Прежде всего надо заботиться о себе, — Потёмкин приобнял его свободной рукой. — А ты сегодня, кажется, даже ничего и не кушал. Правда ведь? — Леденцов сразу отвернулся. — Во-от! Давай-ка мы с тобой в столовую сейчас пойдём, м? — Тебя же дома хватятся… — Я придумаю, что им сказать, и вообще, это не такая уж большая проблема. Ну, что? Леденцов нехотя выпустил руку Потёмкина и поднялся вслед за ним. Он не стал пока надевать очки обратно: всё равно в пустом коридоре они вряд ли бы кого-то встретили. Однако, стоило им выйти за дверь медпункта, как они увидели прямо-таки настоящее столпотворение в конце, около лестницы и раздевалки. Леденцов тут же юркнул снова в медпункт, не желая даже разбирать, кто там стоял. — Сежка! — вырвалось испуганно у Потёмкина, но он быстро подсобрался и успокоился. — Хорошо, ты подожди тогда пока тут, я сам в столовую за порциями схожу и принесу сюда. — Спасибо, — пробурчал тот, снова забившись в край стола. Потёмкин вышел и сразу вгляделся в стоявших у лестницы людей. Здесь был ТН, Иваныч, какие-то две черноволосых женщины — одна с двумя тугими косами, другая с растрепавшимся пучком, а также мужчина в полицейской форме. На ум не приходило ни единой мысли, что могло бы собрать их вместе. И всё же Потёмкин, стараясь перебороть страх, направился прямо к ним. — Вадим, — окликнул его ТН, заприметив ещё на середине коридора, — вы что, не ушли ещё? — А… — Потёмкин остановился и аж сжался от того, как все присутствующие обратили на него взгляды, словно это он натворил что-то и был причиной появления в школе полицейского. — Там просто… Серёже плохо стало, я его в медпункт посадил, а сейчас ему… поесть надо просто… вот я и… в столовую… — Да, он брал у меня ключ, — подтвердил Иваныч. — Вадим! — кинулась к нему женщина с пучком. — Может, ты знаешь, где Ульяна? — Ульяна? — он присмотрелся к женщине и узнал в ней как раз маму Ульяны. И тут его прямо отпустило: ну конечно же! Она ведь сбежала из школы к Игорю, вот её мама и подняла на уши полицию, чтобы отыскать её, и пришла искать прежде всего в школу. — Мы никак не можем её найти, — продолжала Катерина, старательно сдерживая слёзы, чтоб они не размазали массивный слой туши по лицу. — Иван Иваныч говорил, что из школы она не уходила, а тут её ни в одном кабинете нет, я не знаю уже… — Да нет, успокойтесь, — приподнял руки Потёмкин. Его всё ещё немного сковывало всеобщее внимание, и он не был уверен, правильно ли поступал сейчас, но, с другой стороны, какое ему дело должно было быть до Ульяны? Она просто противная одноклашка, из-за которой, к тому же, собралось тут сейчас всё это столпотворение, которого очень испугался Леденцов. — Ульяна… — начал он отрешённо. — Она… пошла к Игорю. — К Игорю?! — мгновенно вспылила Катерина. — Как же она прошла-то мимо меня, — не понял Иваныч. — Ну, может, вы её не заметили, она ведь вместе со всеми уходила, — Потёмкин пожал плечами. — Так! Где живёт этот Игорь, вы знаете?! — обернулась Катерина к ТН. — Я прямо сейчас не помню, но… — Трудовая улица, 25, квартира 7, — повторил Потёмкин то, что сам подсмотрел сегодня в журнале, и все взглянули на него с недоумением. — Я… случайно услышал просто, как она говорила. — Так, мы тогда поехали, нельзя терять ни минуты! — Катерина сорвалась с места и, чуть не падая с высоких каблуков, помчалась к выходу. — Спасибо, Вадим, — сдержанно поблагодарил его ТН. — Не за что, — тому резко вдруг стало неприятно, и он поспешил свернуть в длинное крыло, к столовой. Какая ему, в самом деле, была разница? Ульяну всё равно рано или поздно отыскали бы, а с родителями своими она пусть сама разбирается… Главное сейчас — принести Леденцову поесть! К счастью, в столовой остались ещё котлеты с макаронами, которые повариха даже согласилась разогреть, и немного сладкой выпечки. Кое-как уместив всё в двух руках, Потёмкин отправился обратно в медпункт. Один раз он только остановился у раздевалки — и заметил, что сборище не разошлось. ТН, Иваныч и полицейский переместились как раз к шкафчикам, а снаружи стояла эта незнакомая женщина с чёрными косами. Она даже не посмотрела на Потёмкина, но он на всякий случай прошёл максимально подальше от неё. На душе снова сделалось тревожно и некомфортно.***
Ульяна и Пионтковский шли жуткими нерасчищенными дворами от одной убогой грязно-бежевой хрущёвки до другой. Да, в сравнении с Южным Урманка казалась прямо-таки приличным благоустроенным районом: там хотя бы пытались делать капитальный ремонт, убирать снег и урны, и голубой цвет домов смотрелся приятнее. Здесь же неясно даже было, где начинались и заканчивались автомобильные и пешеходные дороги; им в спину уже пару раз посигналили пара лихачей. Весь район заполнял отрывистый лай собак, что сбивались стаями возле домов, и Ульяна с Пионтковским наткнулись как раз на женщину — продавщицу местного частного магазинчика, пропахшую куревом, которая выносила дворнягам остатки мяса на костях, похожие больше на отходы после хирургической операции. Все, кого они встречали, смотрели на них неприветливо, с какой-то хищнической неприязнью. А прямо на подходе к дому 25, отделённого от соседнего рядом гаражей, на Ульяну откуда-то упал ворох снега, забившись в капюшон и больно охладив шею. — Блин! — она резко обернулась и стала вытряхивать снег. С крыши одного из гаражей на неё таращились два пацана, по виду — цыгане, и ядовито смеялись, тыча пальцами. — Куда ты меня завёл? — толкнула она Пионтковского, который всю дорогу казался совершенно невозмутимым. — Мы туда идём вообще? — Нет, сейчас я тебя грохну и закопаю у этих гаражей, — съязвил тот. — Блин, да не смешно, Пионт, я и так вся трясусь! — Да угомонись ты. Вот, видишь, даже вывеска для особо одарённых — Трудовая, 25. Дверь оказалась практически открыта: на неё намёрзло столько льда и намело снизу столько снега, что она попросту не закрывалась. В подъезде было темно, и проход загораживали чьи-то коляски, велики и сломанная мебель. Поднявшись на второй этаж, Ульяна и Пионтковский позвонили в нужную квартиру. Им отворили практически сразу же — на пороге стоял один только Игорь. — Что надо? — шепнул он подозрительно. — Заюш! — Ульяна бросилась обнимать его, но он увернулся. — Блин, я так испугалась! Почему ты не писал? — Я же говорил, что мне лучше не отсвечивать сейчас. — И всё же нам надо поговорить, — серьёзно сказал Пионтковский. — Ну проходите тогда, — Игорь сделал шаг назад в прихожую, — пока что я один, так что ненадолго можно. Ульяна, ступив за порог, буквально обомлела: квартира Игоря оказалась, вероятно, самым грязным местом, где ей довелось побывать в жизни. Пол противно скрипел, из санузла тянуло мочой, луком и дешёвым лимонным освежителем, в старом лакированном шкафу у входа жалась друг к другу затхлая одежда, а под ним были раскиданы две пары полуразвалившихся тапок. Ульяна побоялась даже оставлять тут свою куртку; еле-еле она разулась и засеменила белыми носочками в комнату, морщась от всего, что встречалось ей на пути. Здесь пол уже был устлан пыльными коврами, а в качестве спальных мест лежали три пожелтевших матраса. — Короче, я знаю, что это ты спиздил настойку, — перешёл сразу к сути Пионтковский. — А воровать вообще-то незаконно, так что верни её по-хорошему. — Столько пойдёт? — Игорь ухмыльнулся и схватил со стола бутылку, уже почти полностью опустошённую. Ульяна уловила невыносимый запах спирта, которым теперь ещё и пропитался её любимый человек. — Ты, блять! — Пионтковский вдруг выбил её у него из рук, и содержимое разлилось по ковру, попав Ульяне на ноги. — Блин, Пионт! — взвизгнула она. — Что?! Это я ещё только начал! — он замахнулся на Игоря, но Ульяна резко вклинилась между ними. — Не трогай! Ты же не будешь бить человека просто из-за какой-то бутылки алкашки? — Иди отсюда, — Игорь неожиданно оттолкнул её и сам пошатнулся. — Всё равно пойло твоё полной хернёй оказалось. — Ага, нассал бы туда, так тебе было бы привычней. — Игорь, что всё это значит? — захныкала Ульяна. — Я ничего не понимаю! То тебя бьют, то у тебя в рюкзаке наркоту находят, то… а теперь я прихожу — и тут у тебя такое… Это твоя квартира? Точно? — Да, может, объяснишь, откуда у тебя спайсы в рюкзаке? Сам их употребляешь или сбываешь кому? — А тебе-то легко пиздеть, да? — Игорь пихнул его в грудь. — Тебе не приходится из вот такой вот нищеты выходы искать, правда? — Да что ты знаешь о моей жизни, чтоб такие заявления делать! — рявкнул Пионтковский, нахмурившись. — А нахуй мне надо знать! Ты, — Игорь развернулся к Ульяне, — вот ты хочешь знать, что это значит?! А то, что я, блять, дебил, хотел всё время тебе угодить! Тебя волновало, откуда я деньги беру? На всё, блять! На наряды, на бирюльки, на поездки — я тебе всё устраивал! Дурак, блин… — Ты хочешь сказать, что всё, что ты мне покупал… — у Ульяны перехватило дыхание. — Что деньги на это ты брал с продажи наркоты? — А что мне ещё оставалось делать! — вскинул руки Игорь, и Ульяна вся сжалась, испугавшись, что он сейчас ударит её. Речь его звучала нестройно из-за алкоголя, и казалось, что он всё больше терял контроль над собой. — У тебя запросы-то ого-го какие были! — Так значит, ты этим давно уже помышляешь, — Пионтковский, несмотря ни на что, держался стойко, возвышаясь над Игорем, как над провинившимся отбросом. — А что? По крайней мере, это стабильно приносило мне деньги! А так — да! С девятого класса, с того момента, когда мы начали встречаться — мне ж надо было тебя как-то возле себя удерживать! Потому что вы, тёлки, все меркантильные, вам если перестать деньги давать, то вы сразу кинете… — Да разве я так много просила?! — вскрикнула Ульяна. — Господи, да если б я знала, что ты с таким связался… — Да?! А, извините меня, эта… эси… эсеменсипация от родителей — это дёшево, по-твоему?! — Ты не врубаешься, что ли? Если б мы с тобой… вместе… если б мы поженились, и вскрылось бы, что ты таким занимаешься, то меня тоже арестовали бы! — Как будто мне не похуй! — Н-да… — Пионтковский крепко сжал кулаки. — Охуенного пацана ты себе выбрала, Шишиморова. — Не лезь! — в Ульяне что-то вздрогнуло, и она переключилась на защиту Игоря. — Мы без тебя разберёмся! — Да мне тоже на тебя похуй! Я просто хочу напомнить, что от выходок этого отморозка пострадали люди! Что это не человек, а говно на палке, что он преспокойно продавал наркоту Серафиму и Леденцову, зная, что они на волоске от смерти, что вёл нечестно бизнес с Кириллом, что в кафешантане нам гадил, сговорившись с Ореховым! — А что мне оставалось делать?! — заорал Игорь. — Мне-то, в отличие от того, надо как-то в жизни вертеться! — Да что с тобой говорить, ты и так нихера не понимаешь, а под градусом — тем более, — Пионтковский вновь замахнулся, и через мгновенье они с Игорем повалили друг друга на ковёр, сцепившись в драке. Ульяна попятилась назад и отпрыгнула на подоконник, вляпавшись носком в окурок. — Прекратите! — постаралась она перекричать бессвязный матерный гул, заполнивший комнату. — Отпустите друг друга! Вы же… Пионтковский, блин! Хватит! Отстань от него! — Чего ты защищаешь эту падаль?! — Пионтковский ударил Игоря по виску и всё же поднялся, пнув его напоследок ногой. — Ладно, хорошо! Не нравится — разбирайтесь сами. А тебя, гнида, я знать больше не желаю, — он плюнул, попав Игорю на футболку, и покинул комнату, громко хлопнув дверью. — Зай, — Ульяна, еле перебирая дрожащими ногами, слезла на пол к Игорю и захлопала его по лицу, приводя в чувство. — Зай, пожалуйста, скажи, что это всё не так. Что это тебе подбросили эти наркотики! Правда? Мы ведь переедем с тобой, и всё будет хорошо, да? — Да никак нахуй уже не будет! — тот отпихнул её и тяжело поднял корпус. — Ты совсем тупая, что ли? Нахуй мне переезжать куда-то с тобой? — Но как… ты же обещал… — Слушай, ебись сама как-нибудь со своими родаками, меня это достало всё уже. Я и так всё на тебя, всю жизнь, блин, потратил… — Зай, ты просто много выпил и не понимаешь сейчас… — Да харе меня называть так! — Игорь полез к осколкам бутылки, валявшимся на полу, рассчитывая пульнуть один в Ульяну, но только порезал об них руку. — Ты что, думаешь, у нас всё это время неебическая любовь была? — А что это тогда было? — А то, что ты нужна была мне только для аттестата! Чтоб я у тебя домашку списывал и ответы смотрел, сечёшь? Ты себя в зеркало-то видела, ты серьёзно думаешь, что нормальный пацан запал бы на тебя?! Уродина. Услышанное буквально оглушило Ульяну. В груди закололо и заболело, словно рухнуло что-то, что жило там последние полтора года. Она ничего не могла сказать, только таращилась на Игоря, надеясь, что он сейчас опровергнет всё, снова обнимет и скажет, что во всём поможет ей. — Чего расселась? Довольна, во что мою жизнь превратила? — Игорь схватился за висок, где разливалась и пульсировала боль от удара Пионтковского. — Это из-за тебя я в этот хренов кафешантан пошёл! Мне как раз сказали, что надо кого-нибудь в район Урманского леса, а твоя бдительная мамаша просекла про закладки там, естественно, мне сваливать пришлось! Там сейчас менты на каждом шагу! Товар скопился, а где мне его хранить, тут, что ли, чтоб его мои предки нашли?! Это верняк был способ таскать его с собой, нахуя вы рюкзак открыли?! Ульяна молчала, только изредка громко всхлипывала, всё ещё парализованная с головы до пят. — И что, ты думаешь, этот гандон не заявит на меня?! — Игорь кивнул в сторону двери. — Стопроцентно заявит! И упекут меня далеко и надолго — и всё из-за твоих, блять, прихотей! — Игорь, не надо… — еле-еле прошептала Ульяна. — Мне страшно… Нет, никто тебя не сдаст! Мы со всеми договорились, что никто не сдаст, а если что… если что — я всегда буду защищать тебя! Мы выкрутимся, никто тебя не посадит, и мы поженимся и сбежим, как хотели… — Ага, а нахуя мне это сейчас нужно? — Потому что я люблю тебя, — Ульяна согнулась, и слёзы тут же хлынули из неё. — Потому что ты столько сделал для меня… Потому что… ты просто выпил и не понимаешь сейчас… у нас же любовь, да, Игорь? Правда? Она подняла на него заплаканные синие глаза, распахнутые с наивной, беззащитной надеждой. — Что, правда думаешь, что у нас любовь? — ответил он с толикой презрения. — Чем докажешь? — Чем угодно, — не думая сказала Ульяна. — Давай тогда, мне нужен разряд, не могу, — Игорь, пошатываясь, подобрался к ней поближе и потянулся к её носкам. — Что ты хочешь? — спросила она механически, замерев и не сопротивляясь. С неё стянули белые носки, потом — тёплые чёрные колготки, и когда руки Игоря оказались у неё под юбкой, она вдруг очнулась и отползла назад. — Нет, что ты… — Блин, у нас любовь или нет? — Игорь снова приблизился к ней. — Ты доказывать собираешься или как? — Может, не так? — А как? — Ну, не так! — Ульяна взвизгнула, задрожав и съёжившись от прикосновений Игоря, и попыталась податься вперёд, к выходу. — Эй, ты куда? — Не так, Игорь, пожалуйста, что угодно, но только не так! — Да ты заебала! Ты же уже раздвигала ноги передо мной, а сейчас что? Ульяна добралась до двери и уже приподнялась, чтобы открыть её, но Игорь быстро навалился сверху и бросил её на пол. Она зажмурилась как можно сильнее, стала наугад вскидывать руки, чтобы оттолкнуть его, но он пристроился уже между её ног. Острая боль пронзила её, и она издала высокий протяжный крик — однако такие звуки были слишком привычным фоновым шумом для жителей этого дома, чтобы хоть кто-то обратил на них внимание. …— Херово вышло, — заключил Игорь, и его слова вывели Ульяну из оцепенения. Дышать было трудно, сердце колотило так, что впору было изнутри появиться синякам. Полежав с минуту и придя немного в себя, она завопила и кинулась прочь из комнаты; тут уже Игорь не стал ей препятствовать, и она, схватив свои сапоги и рюкзак, поползла на лестничную площадку. Никто за ней не бежал, но отчего-то ей казалось, что её могут нагнать и повторить содеянное. Руки не слушались и никак не хотели натягивать сапоги, она спотыкалась босыми ступнями о тёмные грязные ступеньки. Нащупав в кармане куртки телефон, она дрожащими пальцами разблокировала его и вызвала маму; самый ненавистный ей человек вдруг оказался единственным, кому она могла бы позвонить сейчас. Гудки шли, она сползла уже к промёрзлой двери подъезда и вылезла на улицу. Ноги обдало невыносимым холодом. — Уля?! — послышался в трубке строгий голос. — Это что за… — Мам, мне очень плохо! — проревела Ульяна в ответ. — Приезжай… пожалуйста… Я… мама, прости, я у Игоря… Трудовая, 25… — Ульяна? — тон Катерины сменился на взволнованный. — Что с тобой? — Мамочка, приезжай поскорее, пожалуйста, — только и смогла выдать она, прежде чем безутешно разрыдаться. На улицу надвигался сумрак, и люди, возвращавшиеся домой, только окидывали Ульяну прожигающим взглядом, полным осуждения, а она всего лишь сидела у злосчастного подъезда, кое-как сумев только натянуть сапоги, плача и трясясь от страха. Она не могла сказать, сколько времени прошло, но вскоре во дворе появился знакомый автомобиль. Она помнила, как выбегал и кричал папа, как мама кинулась обнимать её и умоляла папу не подниматься к Игорю, как он на руках отнёс её в машину, как её укачивало на заднем сиденье. И как хотелось, чтобы всё произошедшее оказалось бы всего лишь кошмарным сном.
