#42
21 июня 2026 г., 10:48
19 марта 2017
Глухое металлическое бряцанье ещё долго раздавалось в голове. Казалось, будто всадник топчется прямо по нейронам, попадая в самые спутанные переплетения боли. Геннадий так долго и отчаянно надеялся на этот день — а в итоге не смог даже ступить на крыльцо кафешантана. И с позором убежал, как все, сиганув в машину отца Марата… Проснулся он оттого, что одеяло, которым он был накрыт, начала оттягивать на себя, топая лапками, маленькая собачка с хвостом-кренделем. Геннадий уставился на неё, с трудом фокусируя взгляд. Хвостик сразу напомнил ему каштановые кудряшки на голове сестрёнки — но не могло же быть так, что эти кафешайтаны… превратили её в собачку?.. — Соня? — медленно моргая, произнёс Геннадий неопределённым голосом. — Если тут и есть соня, то только ты, — ответил кто-то рядом, и прежде чем Геннадий успел испугаться, к нему подошёл Марат и забрал барахтавшуюся и тявкавшую собачку. — Уже три часа, а ты всё дрыхнешь. А её Тяпа зовут. — Каких три часа? — Геннадий оглядел комнату — гостиную Гурьяновых, залитую персиковым светом. — Ну, типа пятнадцать. Видимо, вы правда здорово погуляли, — незлобно усмехнулся Марат. — А Соня… блин… где мой телефон? — В куртке твоей, сейчас принесу, если надо, — Марат удалился с собачкой на руках и вернулся с телефоном. — А ты первым делом, проснувшись, подумал о семье. Это хороший знак. — Я сам в состоянии проанализировать своё поведение, — устало пробормотал Геннадий и, запинаясь пальцами в виджетах, набрал отца. — Пап! Ты… как? Как Соня? — неловко вырвалось у него. — О, Геннадий Палыч! Мы уж думали, ты совсем пропал. Сонька нормально, с мамой вот сейчас только с прогулки пришли. — В смысле? — отец явно звучал слишком беззаботно. — А как же… вчера? — А что вчера? — Что было вчера? — Ген, — серьёзно кашлянул Павел Григорич, — я, конечно, понимаю, ты уже взрослый и всё такое. Понимаю, четверть длинная, скучная… ну, решили выпить — с кем не бывает! Но надо всё-таки и меру знать. Чтоб не совсем до отключки. — Не пил я ничего! — почти выкрикнул Геннадий, оскорблённый, что отец не принял во внимание его отвращение к алкоголю. — Да ладно, Ген, ну ты кого обмануть-то пытаешься? Я ж к ним зашёл с вашим учителем, проверил, что у них там да как — всё чисто! Сам попробовал — водка отменная! Хозяева радушные; мне даже как-то стыдно стало, что я их проверять пришёл. Они мне даже автомат вернули — я уронил его вчера, оказывается, по дороге домой, а они нашли и вернули. Так что, Ген, всё там чисто. А ты, если захочешь ещё как-нибудь с друзьями посидеть, так и скажи. Мы ж с мамой всё понимаем, ругать тебя не будем… А ты когда, кстати, домой-то собираешься? — А… я… скоро, — только и смог вымолвить Геннадий и завершил вызов. Ну, дожили. Родной отец уже считает его алкашом, смешивая со всем этим провинциальным сбродом и полагая, что он мог захотеть отдохнуть в кафешантане. Но он ведь точно помнил! Павлу Григоричу внутри сказали что-то про Соню, и от этого он так быстро выбежал… Обманули? Получается, что обманули. Не захотели с ментом связываться — и прогнали его быстренько. — Так, Марат, — Геннадий приподнялся. — Иди сюда. — Что такое? — тот присел на край кровати с ухмылкой. — А… остальные что? Назарыч, Настя, Кропоткин? Они ушли уже? — Назарыча мы сразу домой отвезли. Настюха сказала, его Пионт ударил, у него там аж волосы немного поседели, но он сказал, что всё ок вроде. Батя его до квартиры проводил… А на Настюху с Данькой кто-то бутылку вина опрокинул. Им тут отмывать всё с себя пришлось и с одежды тоже. — А Пионтковский что? — А Пионтковского не было. В кафешантане, наверное, остался. — Да, точно, — вздохнул Геннадий, снова упав на кровать. — Ну и что в итоге получилось из твоего махача? — сказал Марат несколько осуждающе. — Вы все покалечились только, а кафешантан стоит и работает, я сегодня там мимо проходил, снова много посетителей. — Получилось то, что я точно всё понял, — Геннадий неприятно поморщился: уж точно не Марат, подъехавший под самый конец, имел право рассуждать о результате. — Михал-Иваныч нацелен на мою семью. И у него такие есть галлюциногены, что никому и не снилось… — Да-да, конечно, — протянул Марат, словно работник психушки, кивающий на очередной бред бедового пациента. — И он точно фольклорист. Вчера попрощался со всеми, мол, до оранжевой луны, а сам, видимо, затаился на время. — О, значит, твои подозрения на время прекратятся? Это здорово. — Пока прекратятся, — стиснул зубы Геннадий. — Но в сентябре мы с ним ещё разберёмся. Вскоре он покинул Марата: всё-таки паршиво было находиться в месте, где над твоими теориями и проблемами безжалостно насмехаются. Геннадий ведь не вышел полностью проигравшим! Как человек он, может быть, и проиграл, но зато подтвердилась его идея! Он ведь воочию видел всадника, скелетов, брошенную печень — он не догадывался пока о значении этих символов, но точно понимал, что они явились ему из-за действия галлюциногенов. Каким только образом Михал-Иваныч доставил их? Распылил в воздухе? Обмазал ими деревья? Или они все всё же заходили в кафешантан, и их напоили чем-то, просто воспоминания об этом вытеснились? Приближаясь к дому, Геннадий всё больше оживлялся. Голова вновь начинала работать, замершие шестерёнки закрутились, выстраивая наиболее удачный путь через разлившиеся лужи и грязный, будто подкопчённый снег. Природа мучительно оживала, и Геннадию казалось уже, что подобная психоделичная ночь должна была случиться в его жизни, чтобы он, столкнувшись бок о бок с ненормальностью, снова стал смотреть на всё ясными глазами. Яблоня у подъезда стояла пока пустая, но сырая от оттаявшего на её ветвях снега. Геннадий смерил её самодовольным взглядом: он всё равно победил, а самураю негде было прятаться за голыми ветвями, чтобы читать морали.***
20 марта 2017
Со снятием карантина ТН буквально оказался заперт в кабинете в конце первого этажа, и путь до него ощущался теперь настоящим кошмаром: лампочки здесь перегорели, сеть деревьев в школьном дворе плохо пропускала свет, а по окнам барабанила непрерывная капель, особенно звонко отскакивая от железных водопроводных труб. Некоторые корни основательно подтопило, и ТН каждый раз, проходя мимо окна, пугался, что оттуда снова позовут его Алия с Ильнаром или вылезут многочисленные скелеты раздирать на куски мясистую печень. Чью? Да хотя бы даже его собственную. Он и так значительно потрепался после жизни в Яндске, а теперь к измождённому внешнему виду добавилась ещё проседь на правом виске — именно там, куда его ударил Пионтковский. Ударил, глядя на него вытаращенными круглыми глазами, дёргаясь, то преисполняясь желания убить, то сомневаясь и страшась этого своего желания. Он назвал ТН «батей». Один раз, но это уже прошлось резью прямо по сердцу. Он действительно видел вместо ТН отца, как сам ТН — Алию и Ильнара вместо Насти и Кропоткина? Знал ли он, кого на самом ударил? Что сделали с ним в кафешантане, когда он отказался ехать с ними обратно? ТН одновременно хотел и боялся увидеть Пионтковского, снова встретиться с его тяжёлым демоническим взглядом. Однако в понедельник Пионтковский в школу не явился, и ТН через силу написал Светлане — пригласил заглянуть после уроков. …Она пришла, кажется, ещё более усталой, чем прежде, в том же самом длинном коричневом плаще, в каком он впервые увидел её. Его невольно посетила мысль: мог ли он тогда предположить, чем обернётся эта его невинная, почти подростковая влюблённость? — Господи, Таф, — Светлана медленно присела за первую парту, распахнув глаза. — Это… кто с тобой сделал? — Саша дома? — спросил вместо ответа ТН. — Дома. — Когда он вернулся? — Он… вчера. Под утро. Он упоминал, что его на ночную смену в кафешантан требуют. — Кафешантан сейчас закрыт по ночам. По крайней мере, для обычных гостей. — Что ты имеешь в виду? — Светлана нервно затеребила концы косичек. — Я сам ещё до конца не понял, — ТН подпёр голову рукой. — Поэтому надеюсь на правду от тебя. Вам кто-то угрожает оттуда, да? — Откуда? — Из кафешантана. Или из загробного мира. — Да что ты говоришь такое, Таф? — Я просто пытаюсь найти ответ. И то, что было прошлой ночью в кафешантане, — это совсем не вписывается в то, что можно объяснить… нормально. — Мне Саша рассказывал только, что его на эти выходные попросили поработать ночью. — И как он после этих ночей вернулся? — Да в смысле, Таф, ну, ногами пришёл и вернулся. Как всегда. Он говорил, что вы заглядывали с какой-то проверкой, но ничего не обнаружили и ушли. — Вот как, — вздохнул ТН. — А то, что он зарядил мне прикладом по виску, — это он не говорил? Светлана захлопала глазами, не сразу найдясь, что ответить. Поднялась со стула и попыталась подобраться к ТН, чтобы погладить его повреждённый висок, но тот лишь отстранённо замахал рукой: — Садись, Свет, садись. Мне сейчас не нужно вот этого всего: ни жалости, ничего не надо. Кроме правды. — Я не знаю этой правды, — пожала плечами она, усаживаясь обратно. — Тогда давай узнавать вместе. Я начну: ни на какой смене прошлой ночью Саша не был. Его заставили участвовать в каком-то… дьявольском обряде, не знаю, как сказать иначе. Чтобы прогнать нас. — Что, ты думаешь, там… какая-то секта? — Возможно. И которая очень крепко его держит. — Таф, я… пойду, ладно? — Светлана испуганно забегала взглядом по кабинету и привстала. — Хочу побольше с Сашей поговорить. — Поговорите, — пожал плечами ТН, давая понять: он знал, что она о чём-то намеренно умалчивала. …Светлана выбежала с крыльца в сырой снег, сквозь который проступали уже островки неровного асфальта, и быстрым шагом, постоянно озираясь, направилась к Урманке. Она совсем разучилась врать. Где-то внутренне ей хотелось бы перестать это делать, открыться честно перед ТН — но что будет тогда? Айназар его убьёт, точно убьёт. ТН не станет стоять в сторонке, он постарается вытащить её, и Айназар не выдержит этого. Нет, ни в коем случае нельзя, чтобы они знали друг о друге! Но до каких пор ей удастся тянуть это неведение? Пока Айназар снова не потащит их бежать из города? А сколько придётся ждать до этого? Можно было бы, конечно, правда свалить всё на кафешантан. Сказать, что, да, он загнал Пионтковского в кабалу и это его угроз так опасалась Светлана. Но ТН ведь не успокоится! Он пойдёт проверять, он добьётся, чтобы Пионтковский уволился, и тот потеряет последнее хорошее, что у него есть. А если узнает, что мать приложила к этому руку — она лишится сына. Куда бы Светлана ни пошла, всё оканчивалось лишь трагическим крахом её прежней жизни, и больше всего ей хотелось затаиться и чтобы всё решилось как-нибудь само… Ступив за порог квартиры, она подзадержалась у входа. На крючках висела только куртка Пионтковского, а у замызганного придверного коврика стояли домашние шлёпки Айназара. — Саш! — позвала она, мгновенно заперев за собой дверь на все замки и прислонившись к ней. Пионтковский невозмутимо вышел с Воландом на руках. — Саш… А отец где? — Прикинь, он на собеседование пошёл, — ухмыльнулся тот. — Видимо, стыдно стало, что мы с тобой работаем, а он штаны просиживает. — Да? — Светлана вздохнула с некоторой надеждой. — Ну, пусть у него всё получится, правда? — Да пошёл он, — презрительно бросил Пионтковский и вернулся в свою комнату. — Саш, а ты есть сейчас будешь? — как можно более непринуждённо крикнула вслед Светлана, расстёгивая намокшие сапоги. — Не-а, — быстро ответил тот, хотя Воланд с предвкушением облизнулся. Пионтковский потрепал его между ушек. У обоих на языке ещё с ночи оставался сладкий привкус хмеля, которым до краёв была пропитана сочная печень Михал-Иваныча.***
До Пасхи оставалось ещё целых четыре недели, а у Потёмкина уже почти кончились идеи того, чем можно было накормить Леденцова. Он с такой лёгкостью пообещал поддерживать его в соблюдении поста, а это оказалось неожиданно так трудно. Бродя по магазину, он то и дело одёргивал себя: там в составе молоко, там яйца, а так по виду и не скажешь… Дело осложнялось ещё тем, что Леденцов оказался тем ещё привередой; Потёмкин читал, что у аутистов такое бывает, и, стыдно признаться, завёл себе даже отдельную тетрадочку нежно-голубого цвета, где фиксировал отношение Леденцова к новой еде. Пока выходила не очень утешительная картина: «фасоль Сежке не нравится, там много шелухи», «от гороха у Сежки вздутие», «насчёт брокколи и цветной капусты: их надо хорошенько разварить, иначе Сежке они твёрдые, но ему душно и плохо от запаха во время варки». И в итоге Потёмкин который раз подряд делал картофельное пюре с грибами, которое получалось, конечно, вкусным, но очень уж пресным и всё-таки недостаточно питательным. Леденцов после уроков решил заглянуть в больницу к Мацукину, а вернее — в тамошнюю часовню, и Потёмкин отпустил его. Янина сидела всё ещё на работе в библиотеке, так что он один принялся хозяйничать в их квартире. Разложил на маленьком кухонном столе овощи, поставил с краю сливки — чтобы хотя бы себе в порцию добавить. Так странно получалось. Мама уже практически не спрашивала его, где он пропадает, и не ругала, а он почему-то особого облегчения от этого не чувствовал. Она смирилась, но как будто с какой-то негативной стороны. Вроде: я устала тебе уже объяснять, и тебя всё равно не исправишь! Прямым текстом она ему этого не говорила, но Потёмкин чувствовал примерно такой тон в её молчании. А ему так хотелось бы рассказать! О том, что шампиньоны в «Пятёрочке» выложили хорошие и крупные, о том, что скоро будет собрание кружка краеведов, где они обсудят всё, что удалось узнать за эту четверть, что Леденцов пригласил его летом в Белореченое, что ему не терпится увидеть, как там будет по-деревенски спокойно и мило. Но какой там! У них Алёнка писала какой-то конкурс по английскому, а ещё он краем уха слышал, что они собирались летом в Англию и что надо уже позаботиться о билетах. Интересно, мама предложит ему поехать? Он, скорее всего, откажется, особенно если это будет надолго. Но хотя бы одно маленькое проявление внимания с её стороны!.. Потёмкин сгрёб пожаренные грибы в готовое пюре и вдруг ахнул: какой же он растяпа! Так задумался, что забыл разделить пюре на две части и бухнул сливки сразу во всё! Он тихонько простонал, зажмурился и упал на стульчик. Не переделывать же ему теперь? Да и как он переделает — тут только уже начинать заново? Ладно, может, Леденцов не настолько внимательный, чтобы различить едва уловимые сливочные нотки, и не заметит? Потёмкин спешно прибрал стол и как раз услышал щёлканье дверного замка. Он выглянул в прихожую: Леденцов пришёл из часовни, весь пропахший сладким ладаном и с блаженной улыбкой на лице. — Сежка вернулся! — радостно заявил Потёмкин, заключая его в объятья. — А я как раз покушать приготовил, пойдём? — Сейчас! — Леденцов усмехнулся, нетерпеливо сбросил с себя пальто, шарф и очки и помчал на кухню мыть руки. — Как раз горяченькое, а то ты всё-таки продрог, — Потёмкин зашёл следом. — Перчатки рано пока снял. — Ну… я не заметил, что мне холодно, — пробурчал Леденцов, окинув взглядом стол и переведя его обратно на раковину — а водичку всё-таки подкрутил погорячее. — Надо только ещё чай поставить; ты какой будешь? — Потёмкин отворил настенный шкафчик, который благодаря ему был теперь непривычно наполнен и где вместо одной полупустой пачки хранилось теперь даже несколько видов чая. — У нас вот зелёного много… Или тебе кофе лучше? Сежка? Леденцов застыл на месте, медленно вытирая руки кухонным полотенцем. — Что тебе сделать? — заботливо улыбнулся Потёмкин, однако Леденцов в ответ промолчал. Странно, но он ведь точно услышал? Или просто остановился подумать? Он легонько повернул голову назад, к столу, потом, не глядя на Потёмкина, вниз — и вдруг уставился прямо на него, нахмурившись и поджав губы. — Что такое, Сежка? — Потёмкин взволнованно вскинул бровки. — Я не понял, — медленно и низко проговорил Леденцов, — ты не разделял его, да? И сделал со сливками? Потёмкин растерянно отвёл взгляд — и задержал его на мусорном ведёрке прямо у ног Леденцова, где среди кожурок картошки и грибов покоилась белая упаковка сливок. — Сежка, я… — он глубоко вдохнул. — Прости. Я совсем задумался что-то, запутался… — Ты специально это сделал? — Ни в коем случае нет! Я просто… забыл, — постарался оправдаться Потёмкин, однако Леденцов его слов, похоже, уже не воспринимал. — Ты… прекрасно знаешь, как это для меня важно, — голос его стал терпким, скованным, будто он готов был вот-вот расплакаться. — И ты всё равно… Ты специально это сделал. — Я правда не специально, Сежк, ну… хочешь, я сделаю тебе заново? Ты подождёшь? — Ничего я не хочу, — Леденцов отмашисто кинул полотенце на столешницу. — Я лучше голодать буду; мне Константин Станиславович сказал, что сегодня вообще у многих сыроедение. Только хлеб и вода, понимаешь? А ты, чёрт тебя дери… — он снова схватил и кинул полотенце. — Сежк, тебе нельзя себя так ограничивать, — по возможности сдержанно, но строго сказал Потёмкин, однако это возымело ровно противоположный эффект. Леденцов опять взял полотенце, стал мять его ещё агрессивнее и, скомкав, кинул в Потёмкина. — Да знаю я, что нельзя! — вырвался у него отрывистый крик. — Что у меня и так всё через жопу, и теперь ещё и ты мне мешаешь! Ты думал, что я не замечу, да? А если б я потом заметил? Мне опять пришлось бы блевать и каяться?! — Сежк, успокойся, — Потёмкин приблизился к нему. — Я вовсе не хотел тебе мешать, это случайно получилось… — Ты знал, что это для меня важно! — заревел Леденцов, оттолкнув его. — Знал и всё равно добавил… эти грёбанные сливки! Как будто не понимаешь, что для меня это грех! — Да, я не понимаю! — всплеснул руками Потёмкин. — Я не понимаю, зачем ты ограничиваешь себя и чего этим добиваешься, потому что пока что мы только постоянно ссоримся из-за этого! — Потому что ты не хочешь понимать, потому что ты ни во что не веришь! У тебя вера только — жрать всё подряд, вот и всё! И ты не можешь понять, что ограничения — это… — Леденцов громко всхлипнул, на мгновенье задохнувшись слезами. — Это способ… очистить душу… — Да? — брови Потёмкина сдвинулись к переносице. — Это способ только сильнее себя искалечить! И я не знаю, что это за вера такая, которая заставляет тебя себя уродовать! Леденцов резко распахнул глаза и замолк, вцепившись пальцами в край столешницы позади себя. — Значит… я урод, да? — выдавил он медленно, сквозь зубы. — Сежка, я такого не говорил… — Значит, я урод, да?! — повторил Леденцов громче и, пихнув Потёмкина в грудь, побежал прочь из кухни. — Значит, я урод, да?! — Сежка! — Потёмкин бросился за ним в его комнату. Вот чёрт! Опять он повёл себя слишком мягко там, где надо было твёрдо, и слишком твёрдо там, где надо было мягко! — Значит, я урод, да! — продолжал кричать Леденцов уже скорее утвердительно и, вбежав в комнату, упал на кровать и стал колотить себя по ногам. — Урод! Урод! Урод! — Сежка, перестань! — Потёмкин кинулся хватать его за руки, но он стал ворочаться, вырываться, отталкивать его и перелез телом ближе к столу. Рука его потянулась к канцелярскому ножику в стаканчике, и Потёмкин, заметив это, тут же набросился на него сзади, крепко сжав запястья. Леденцов заорал ещё сильнее, уже без слов, как-то совсем не по-человечески, запрокинув голову назад, и у Потёмкина едва не заложило уши и не свело голову от этого крика. Он продолжил брыкаться, кидаться телом на кровать, бить об неё головой; Потёмкин очень боялся сделать ему больно, но был вынужден сжимать его руки так сильно, как только мог. — Пусти! — заревел Леденцов, на последней гласной перейдя снова на протяжный крик. — Да как я могу тебя пустить, Сежка, — сказал Потёмкин по возможности заботливо, но отчаяние и волнение всё же прорвались в его интонацию. — Давай… давай успокоимся, не надо… — Уйди! Уйди! Уйди отсюда! — Леденцов подался головой вперёд к стене и попытался удариться. Потёмкин оттянул его назад. Его собственные руки предательски дрожали; он совершенно не понимал, что ему делать. В его присутствии Леденцов вряд ли успокоится: ему нужно переждать немного одному. Но как оставлять его одного, когда он то и дело ищет, как бы себя покалечить? Потёмкин сам уже готов был выть от беспомощности. Он всё испортил. Одна его маленькая оплошность привела к тому, что ему приходилось чуть ли не до хруста сжимать забинтованные запястья и отводить их ближе к груди Леденцова. Ужасное насильственное зрелище, которое он сам не мог больше выдерживать. Он, скрепя сердце, совершил один рывок и, разведя руки Леденцова, свёл их за его спиной. В ответ вновь раздался чудовищный крик; Потёмкин одной рукой потянулся к валявшимся на кровати домашним штанам Леденцова и, кое-как придерживая его, связал ему руки вместе; потом слез с него и замотал как можно крепче в одеяло, оставив лежать лицом вниз. Он не сумел бы заглянуть в это лицо. Закрыв глаза ладонями, он выбежал из комнаты, захлопнув дверь, и сел снаружи у стены. Изнутри продолжил раздаваться плаксивый крик, пока не сделался хриплым и не сменился громким дыханием ртом, словно у человека, которого только что вытащили из воды на берег. Потёмкин испуганно поджал колени и обхватил себя руками. Сердце билось непозволительно часто. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо с Леденцовым было настолько плохо, и не знал, что могло бы помочь. У него промелькнула даже мысль вызвать скорую, но он тут же шлёпнул себя по голове за это. Ни в коем случае, никакой скорой! Они могут опять забрать его в психушку, и тут уже произойдёт нервный срыв у самого Потёмкина. Он обязан со всем справиться своими силами. Внутри комнаты стало совсем тихо. Тело всё ещё находилось в оцепенении, но Потёмкин заставил себя подняться. Рука застыла над дверной ручкой. Открывать или не открывать? Вдруг он зайдёт слишком рано, и Леденцов снова закричит? А вдруг он потерял сознание и поэтому замолчал? Потёмкин надавил на ручку осторожно, чтобы она не издала никакого звука, и приоткрыл дверь. Леденцов перевернулся лицом к стене; из-под одеяла торчали дёргавшиеся плечики, и в тишине раздавался жалостливый, едва слышный плач. — Сежка, — шепнул Потёмкин, медленно пройдя внутрь и присев на кровать. Ему ещё страшно было трогать Леденцова, словно от прикосновения он мог наброситься на него диким зверем и покусать, но он пересилил страх и положил ладонь ему на плечо. — Уйди, — проныл тот, съёжившись. Это был уже тот самый неловкий, виноватый тон, которым Леденцов начинал говорить после предыдущих срывов. Потёмкин облегчённо выдохнул. — Прости, — он стал аккуратно разматывать одеяло. — Прости, пожалуйста, Сежка. Давай успокаиваться. Он развязал ему руки, и Леденцов тотчас закрыл ими лицо, заплакав сильнее. — Ну-ну, не надо, — Потёмкин стал гладить его по волосам. — Прости, что я тебе так сказал. Ты вовсе не… Я имел в виду, что сейчас ты истощён и выглядишь болезненно. А мне очень хочется, чтобы ты поправился и выглядел здоровым. Я тебе… только лучшего хочу, правда. Но даже когда ты болеешь, ты всё равно остаёшься моим самым дорогим Сежкой, — Леденцов громко всхлипнул, и Потёмкин замер с поднятой над его макушкой рукой. — Я чудовище, — тяжело произнёс Леденцов, сильнее вдавливая пальцы в кожу. — Меня уже связывать приходится. Как психа. — Прости, — вздохнул Потёмкин. — Я… Мне пришлось это сделать, но только чтобы ты ничего не сделал с собой. Я просто очень испугался за тебя, — он немного наклонился. — И никакое ты не чудовище. Ты самый-самый лучший человечек на свете. Леденцов нерешительно убрал одну руку с лица и повернулся головой к Потёмкину — зарёванный, взлохмаченный и напуганный самим собой. — Давай будем вставать, — Потёмкин легонько потянул его вверх за рукав свитера, и он, неуклюже барахтаясь, приподнялся и сел рядом, зашкрябав себя по коленкам. — Сежка, — Потёмкин взял его за ладошку, — мне правда очень не хочется, чтобы ты калечил себя. И это всего касается. Поэтому… — он вдохнул, собравшись с духом. — Может… тебе не надо всё-таки поститься? — Ну… как не надо? — всхлипнул Леденцов так, словно его отрывали от долгой игры с любимой игрушкой. — Сежка, — Потёмкин нагнулся и вгляделся ему в глаза, — а Бог ведь всё видит, правда? — Да. Поэтому я и боюсь. — Но ведь, если он видит всё, значит, он видит и то, как сильно ты хочешь быть вместе с ним. И то, что ты сильно болеешь, тоже видит. И… мне почему-то кажется, что он тоже хочет, чтобы ты выздоровел. И увидел, сколько всего хорошего в этом мире он для тебя придумал. — То есть, ты думаешь, что Он простит меня? — Леденцов захлопал ресницами, и во взгляде его проступила хотя бы крошечная, но всё же надежда. — Конечно, простит, — Потёмкин слегка улыбнулся. — Мне кажется, он очень ценит все твои усилия, но ты должен понять, что пока ты на такой подвиг не способен. Вот когда ты свою физическую форму поправишь, отношения с едой наладишь — тогда сможешь держать пост. А пока тебе нужно сосредоточиться на своём здоровье. — Извини, — Леденцов резко отвернулся. — Я так сорвался… Я, на самом деле, и не заметил бы, что ты сливочки добавил. С ними, наверно, правда было бы лучше. — Ну-ну, не вини себя, — Потёмкин крепче сжал его руку. — Я сейчас всё разогрею, и мы поедим, хорошо? И будем постепенно переходить к полноценному питанию. — Угу, — Леденцов растерянно закивал. — Я… обязательно буду. — Так что, тебе кофе сделать или чай? — Мне… я чай хочу. Зелёный, — сказал Леденцов и, чуть помолчав, добавил: — И слойку с джемом. — Ну вот! — Потёмкин нашёл в себе силы посмеяться. — Сначала поедим, а потом спустимся и купим тебе слойку. Леденцов чуть-чуть улыбнулся, как бы только самому себе, но чтобы Потёмкин это тоже увидел и успокоился. И он мог бы успокоиться и продолжить вести себя так, будто ничего и не было. Но он знал теперь о диагнозе Леденцова, и эти шесть букв прочно сидели теперь в его голове. Ему придётся признать, что это было. И что это может повториться.***
22 марта 2017
НН был зол как чёрт. Под конец третьей четверти он решил, кажется, проверить всех учителей: кто какие уроки не провёл, какие контрольные не дал. Даже ДВ пришлось сделать то, что он всем сердцем не любил, — последовать школьной программе и принять от всех учеников обоюдно ими позабытые долги. Управился он, однако, быстро, и уже к среде у него оставался один только 10А, у которого как раз и была география первой парой. ДВ теперь ассоциировал его со своим кружком почти точно так же, как и родной 9Б: и там, и там было по три его участника, если считать Геннадия, который формально к ним не примыкал, на собрания не ходил, но деятельностью явно интересовался. Геннадий из них как раз и пришёл самый первый. Он быстро регенерировал после махача и снова обводил всех надменным самодовольным взглядом. — Гена, — ДВ подозвал его к себе. — Слушай, ну… Как там твоё расследование? Продвигается? — Очень хорошо, что вы спросили, Дмитрий Вадимович. А то все делают вид, будто ничего не произошло, — он покосился в сторону второго ряда, где все так или иначе участвовали в махаче, но сейчас были заняты совершенно другим: Настя переговаривалась с кем-то по телефону (по разговору было понятно, что вроде с мамой), Пионтковский рисовал что-то ручкой в тетради, Кропоткин практически спал на парте. — Нам Николай Николаич говорит особо не распространяться об этом, — развёл руками ДВ. — Что это твои личные внешкольные дела, куда ты и с какими намерениями ходишь. — Да, и я убедился, что это правда моё личное дело, — Геннадий загадочно улыбнулся. — Теперь я точно уверен, что против моей семьи используют тайные знания ЦБИ, помешанные с яндским фольклором. — Звучит интригующе! — заметно оживился ДВ. — Может, заглянешь к нам всё-таки послезавтра? А то я, боюсь, напутаю что-нибудь в твоей версии; лучше всё-таки, так сказать, из первых уст… — Не знаю, может, и загляну, — пожал плечами Геннадий, хотя сам теперь точно решил туда пойти: хоть где-то он сможет всё изложить, и его худо-бедно выслушают. — Да, наверное, как раз послезавтра, потому что мы в такой ситуации, скорее всего, скоро уедем. — Уедете? — удивился ДВ, и Геннадий недовольно поморщился: неужели он настолько уже слился с яндскими, что его перестали считать приезжим? — Да. Думаю, обратно в Питер. — Твоего папу опять переводят? — спросила гордо прошедшая мимо Ульяна, не слышавшая начала разговора. — Я добьюсь, чтобы перевели. — Ну, тогда класс совсем расформируют; кому нужны восемь больных человек? — Восемь? — ДВ поправил очки на переносице. — Ты тоже уедешь? — Да, мы всей семьёй переезжаем в Москву! — заявила Ульяна как можно более громко. — Ну, в сельских школах и одного человека в параллели доучивают, так что, думаю, восьмерых Николай Николаич как-то дотянет ещё годик, — утешил сам себя ДВ, хотя НН и вправду последнее время часто заикался о «проблемности» 10А как будто с неким злым умыслом. Тут в кабинет суетливо вбежал Потёмкин — золотой мальчик, который мог бы спасти свой класс от подобной участи, но был слишком одержим спасением лишь одного из одноклассников. — Вадим! — ДВ тут же переключился на него. — Ты один сегодня? Или Серёжа ещё придёт? — Обещал прийти, — беззаботно улыбнулся Потёмкин. — А послезавтра вы к нам заглянете? — Конечно, заглянем, какие вопросы! — Потёмкин ответил неожиданно быстро и легко даже для себя, но голову тут же ударила изнутри неприятная, но трезвая мысль. Собрание людей. Обсуждение очень чувствительных для Леденцова тем: мистики, яндов, Белореченого. Не дай бог он снова сорвётся… — Ну, я — точно да, а Сежку постараюсь уговорить, — переформулировал он. — Я уверен, у тебя получится, — приободрил его ДВ. — Передай, что его мы ждём особенно. Прозвенел звонок, и Леденцов заскочил в кабинет аккурат вместе с его противным скрежетом. Он придерживал рукой туловище, но словно старался, чтобы другим это было незаметно. — Ну наконец-то, Сежка! — шепнул ему Потёмкин, пожав другую руку. — Что с тобой, тебе нехорошо? — Да просто… — Леденцов съёжился и опустил голову. — Живот болит сильно. — В медпункт тебя отвести? — Нет… не надо. Там медсестра сегодня, я видел, как она заходит. — Ну, может, оно и лучше? Она посмотрит, посоветует что-нибудь. — Нет! — прошипел Леденцов. — Я врачей этих всех терпеть не могу. — Да? А как же твой гастроэнтеролог? — усмехнулся Потёмкин, поджав нижние веки. — Что ты, кстати, к нему не сходишь, если у тебя такое? — Я ему пока не говорил, что бросил пост. А я с утра кефиру с хлебом напился, как я скажу ему об этом? — пробубнил Леденцов практически без пауз, на одной интонации. — Слушай, ну, какому-то врачу показаться всё-таки надо, — Потёмкин несколько посерьёзнел. — Я в этом не очень хорошо разбираюсь, а тебе нужно бережно восстанавливаться. — Как будто эти врачи могут бережно. Обосрут с головы до ног, как всегда. — Ну… я могу записать тебя к платному. Они обычно более внимательны и лишнего себе не позволяют. — Да ну, — махнул рукой Леденцов. — Обойдётся. — Сежка, — Потёмкин чуть нахмурился и глянул на него исподлобья. Леденцов посидел, помялся, но ему быстро стало неуютно и стыдно от этого взгляда, и он нехотя согласился. …В общем, ДВ был счастлив, что у него вырисовывается уже более-менее многочисленное и содержательное собрание, и он, вспомнив, что с Геннадием на «осаду кафешантана» ходил ещё и ТН, решил заглянуть к нему. После четвёртого урока он как раз отправлялся в столовую через его кабинет. Однако, дёрнув ручку, он обнаружил, что дверь заперта. — Нас не пускают пока, — сказал прошедший мимо семиклассник. — Ну, ладно… — пробормотал ДВ и незаметно прислонился ухом к двери. Кажется, сквозь шум и галдёж в коридоре он сумел различить тихую речь на арабском. Он тут же отпрянул. ТН читает намаз? Ну да, судя по беглой осведомлённости ДВ в разных религиях, время одного из намазов приходилось как раз на полдень. Раньше он ТН, правда, за этим не замечал, но решил не вмешиваться и зайти позже. Так, он сумел попасть к ТН только уже после уроков. ТН последнее время безвылазно торчал в своём кабинете, отмахиваясь при редких встречах с другими учителями, замечавшими его проседь, что он уже немолод и рано или поздно волосы его должны были бы начать седеть. ДВ об этом решил разговора не заводить, да и о внезапной религиозности тоже — зашёл просто по-дружески. — Ну, как дела, Тафгиль Назарович? — непринуждённо спросил он, хотя по виду ТН можно уже было однозначно сказать, что всё плохо: глаза его совершенно потускнели, покраснели по краям и как будто провалились в собственные впадины. — Ничего, — пожал он плечами. — А у тебя же сегодня у моих урок был, да? — Был. Все аттестовались. — И Пионтковский был? — Был. Одним из лучших ответил. — И ничего странного ты за ним не заметил? — Да нет, только… спит, наверное, парень плохо. Круги под глазами страшные. — Вроде страдает бессонницей, — вздохнул ТН, потом вдруг резко сорвался с места, выглянул за дверь и запер её. — Слушай, — подошёл он к ДВ, заговорив значительно тише, — вы ведь в кружке своём исследуете всякую… чертовщину? — И это в том числе, — кивнул ДВ, чуть напрягшись. — Вот я как раз думаю… что Пионтковский явно связался с какой-то сектой. Ты не спеши возражать, просто послушай. Там, в кафешантане… могут как-то делать так, что человек вместо одного человека видит другого. У нас это за одну ночь дважды произошло. Даже трижды. — Ну-ка, поподробнее, — ДВ поправил очки. — В общем, каким-то образом я увидел вместо Насти и Дани своих жену и сына. Покойных. А Пионтковский — вместо меня своего отца. Также покойного. — Хм… А ведь это может объяснять, почему там так много посетителей страдают видениями Михал-Иваныча… — Он тоже умер? — Да, говорят, давно. — Значит, четырежды. Мы все его тоже видели. — Интересное дело… — ДВ подёргал пальцами бородку. — Слушай, у меня послезавтра собрание кружка; может, ты придёшь, расскажешь? Там из свидетелей ещё Гена будет. — Нет уж, хватит с меня, — устало мотнул головой ТН. — Не могу я раз за разом этот бал Сатаны вспоминать. — Давай тогда ты вспомнишь один раз сейчас, но в подробностях? А я на собрании просто перескажу? — предложил ДВ, и ТН тяжело, с неохотой кивнул.***
25 марта 2017
Леденцов опасливо выглянул из-за белой двери медицинского кабинета и просеменил через стерильный коридор мятного цвета к диванчику, где ждал его Потёмкин. Тот, увидев его, сразу отвлёкся от мыслей и улыбнулся: Леденцов осмелился в медцентре снять очки, а теперь озирался так мило и растерянно и протягивал Потёмкину несколько бумажек. — Ну, как всё прошло? — мягко поинтересовался он. — Да… нормально, — Леденцов присел рядом, поправляя на плечах толстовку. — Раздеться только попросила, ну, я понимаю, для взвешивания, для оценки физической формы… — он вдруг скривился в нервной улыбке. — Тигрёнком всё время называла меня. За порезы. — Ну, вот видишь, не всегда тебя за них будут ругать, — Потёмкин бегло проглядел печатные бумаги. — Что тут у нас рекомендуется? «Гиперкалорийное питание с постепенным введением мясо-молочных продуктов»… — Она на следующем подробно расписала. — Угу… Вот видишь, совсем ведь не страшно, правда? — Потёмкин повернулся к Леденцову, восторженно сияя глазками. — Пойдём в раздевалочку? Чтобы к нашим краеведам успеть? — Д-да, хорошо… — Леденцов закивал и поднялся с диванчика. Потёмкин снова просмотрел бумаги и вдруг задержался взглядом на одной строчке. — Что такое? — Ничего, — он быстро вручил их обратно Леденцову и тоже встал. — Пойдём! Всю дорогу Потёмкин изо всех сил скрывал свою тревогу. Он нашёл для Леденцова врача в Голубом Городе — ту самую, к которой когда-то возили его самого, когда пытались «лечить» его внезапную вялость после конца восьмого класса. Он тогда обмолвился ей, что очень скучает по своему другу, а она объяснила распереживавшейся маме, что причины вялости у Потёмкина психологические, а не гормональные. Татьяна не поверила: какие могли быть причины у мальчика, который из года в год радовал семью и учителей примерным поведением?.. Потёмкин ещё тогда ощутил дистанцию, но не придал ей значения; сейчас же она, кажется, только ещё больше удлинилась, расширилась и отгородила Потёмкина от семьи непреодолимым рвом. Он сегодня даже соврал маме, что у него есть уроки в школе, хотя последний день был вчера, а сам всё утро просидел у Леденцова, собрался с ним в ГГ, съездил и теперь возвращался в Яндск, в дом культуры. Всю дорогу он скрывал свою тревогу и внимательно следил за Леденцовым: тот при посадке в автобус снова надел очки, ибо стало солнечно, но выглядел даже бодрым и готов был пойти на собрание. По рекомендации врача Потёмкин купил ему нежную ряженку со злаковой булочкой, они перекусили в коридоре ДК и отправились вниз, на нулевой этаж, в каморку кружка краеведов. Там уже Анка демонстрировала навыки ходьбы без трости, но периодически натыкалась на придерживавшего её Лихтштайнера, Геннадий и Шваб играли в саркастические гляделки, а ДВ обстоятельно сортировал бумаги. — Ну что, все в сборе? Давайте, рассаживайтесь, и будем начинать. Парты здесь сдвинули так, чтобы они образовывали один длинный стол, и ДВ сел у его изголовья, а по разные стороны от него — немцы и урманцы. — Итак, хоть за это время мы никуда организованно не выбирались, кое-какие новые сведения нам всё же удалось раздобыть. И первое, что я хотел бы обсудить, — это самый, так сказать, приземлённый вопрос, а именно существование народа яндов. Насколько я понял, исследователи расходятся во мнениях, считать ли яндов отдельным народом либо малочисленной ветвью какого-то из соседних народов, однако у нас тут налицо существование в наших местах хотя бы просто большой общности людей со своей независимой культурой. Потому что я не встречал ещё никого, кто объяснил бы внятно топонимику Яндска, Зарми, Важки, например. А меж тем мы собрали много сведений от тех, кто подтверждает наличие у яндов своей истории и мифологии. О первом давайте расскажет Серёжа — он как раз это и выведал для нашего кружка. — А? — Леденцов заметно зажался: это было его первое выступление, да ещё и первое в программе встречи, так что не на кого было даже ориентироваться в том, как правильно. — А… про что… мне именно рассказать? — Про изначальные места обитания яндов, их миграцию, — ДВ старался говорить мягко и учтиво. — Я, наверное, тебе карту сейчас повешу, чтобы тебе было легче. — А нам точно на это надо тратить время? — показушно зевнул Геннадий. — У нас вроде есть и поважнее вопросы. — Я считаю, что вопрос исчезновения целого народа важен, — твёрдо ответил ДВ, разместив на стене ватман с картой участка Голубоградской области. — И вообще, ты формально не наш участник, — показала язык Анка. — Так что сиди и жди своего выступления. — Ой-ой, — Геннадий закатил глаза. — Выходи, Серёж, — позвал снова ДВ, и Леденцов с дрожащими коленками вылез из-за стола и прошёл к карте; Потёмкин напоследок сжал и отпустил его ладошку. — Ну… вот… — Леденцов нерешительно взял со стола карандашик в качестве указки. — В семнадцатом веке янды как бы точно уже тут были. Примерно вот… Где Голубой Город и Зармь. И тогда эти земли передали графу Голубину, и янды стали перемещаться вниз, потому что им пытались привить христианство… И они стали вот тут больше, где Прянск и Урманский лес. А в восемнадцатом веке тут стали всё осваивать, закрепощать их, и они перешли через реку Белую. — Это именно тогда им помогла утопленница? — уточнила Анка. — Угу, — Леденцов кивнул. — Вот тут… она скинулась в реку и показала, где мелкое место. Тут сейчас понтонный мост. И вблизи янды основали поселение, которое потом стало Крёкшино, а так сначала оно было Нижней Важкой. Как речка. И потом, значит, вот по этому берегу… они на север пошли, и там уже основали Капово и Белореченое. — Интересная логика, — язвительно заметил Геннадий, за что получил толчок в бок от Потёмкина. — На самом деле, очень даже логично, — подтвердил ДВ. — Там довольно глухое место, много лесов и болот — на начальных этапах освоения эти земли особого интереса не представляли, и там можно было продолжать вести свою прежнюю жизнь. — Но Белореченое же, судя по названию, должно быть прямо у реки, разве нет? Там добраться до них могли в два счёта. — Нет, — Леденцов активно замотал головой. — Оно на берегу водохранилища и окружено болотом. — Река Белая извивается туда, к Забережью, — ДВ встал и показал своим карандашом линию от Голубого Города вправо. — Раньше этот стык, где Белая и Высеть, был поменьше, но в советское время тут затопили очень большой участок для создания водохранилища. — Белореченое — оно вот тут, — Леденцов ткнул в треугольный выступ в голубом полотне воды. — Где Белое болото, тут правильно подписано. — Вот, хорошо, мы можем даже отметить, — ДВ поставил на этом месте точку. — Продолжай. — А… — Леденцов отшатнулся чуть назад. — Ну… На этом берегу стали яндов вытеснять. Там города стали строить, усадьбы… Нижняя Важка досталась графу Крёкшину, и он очень против веры яндов боролся. Тут, наверно, только вот часть Урманского леса, где без усадьбы, осталась нетронута, но потом там основали Яндск, вот… А Капово и Белореченое колхозами сделали. — Тем не менее, думаю, именно там мы можем отыскать какие-нибудь артефакты яндской культуры. Хорошо, Серёжа, садись. Леденцов быстро вернул карандашик на место и, будто спасаясь от кого-то, вернулся на стульчик рядом с Потёмкиным. Тот глянул на него с гордостью и восхищением. — Я не случайно акцентировал внимание на географии, — продолжил ДВ. — Потому что в целом аномалии, которые мы засекаем, не имеют массового распространения, а фиксируются именно в этих местах: ЦБИ в Урманском лесу на месте усадьбы, сам Урманский лес, Крёкшино, Капово и Белореченое. Тут у нас есть, во-первых, метакарпофолиоз, который или разрабатывали, или изучали в ЦБИ, потом… — Или который имеет мистическую природу, — добавил Потёмкин, отчего словил на себе снисходительный взгляд Шваба. — Да, мы обсудим сейчас версии, что это такое могло быть. Значит, помимо метакарпофолиоза, мы имеем ещё загадочную инфекцию скота в Капово и видения во всех этих местах. Вот теперь, Ген, твой выход, твоя версия происходящего. — Наконец-то, а то я уже начал скучать, — ухмыльнулся тот. — Кгхм. Я предполагаю, что ядро всех этих явлений находится именно в ЦБИ. При Союзе там, скорее всего, велись опыты по созданию биологического, химического, а то и психического оружия — я имею в виду наркотики — , и после закрытия эти рецепты расползлись по всей области, и бывшие врачи, возможно, стали их за дорого продавать. Капово и Белореченое могли быть их экспериментальными площадками — вы сами сказали, что места там глухие и никому не нужные. Отсюда и заражённые яблони, и захоронения скота, и видения. А Крёкшино и Урманка — это, уж извините, по причине того, что у моей семьи тут есть кое-какие недруги, которые решили против нас всю эту дрянь использовать. — Ой, так уж прямо всё зациклено на тебе, — прошипел Шваб. — Сам смотри. Заражённая яблоня где? У моего подъезда. Видения утопленницы? Это на моём отце ядовитый алкоголь использовали, потому что он охранял там стройку. — И всё-таки он увидел почему-то утопленницу, которую сроду не встречал, но которая много являлась другим крёкшинцам под алкашкой. — Нет, я поклясться могу, что видела Серафима собственными глазами! — заявила Анка. — Именно его, из плоти и крови. Это тоже против Гены кто-то что-то задумал? — А это остались после работы ЦБИ отходы всякие, — махнул рукой Геннадий. — А ты в каком виде предполагаешь эти… яды или наркотики, что бы это ни была за шайза? — подал голос Лихтштайнер, до сего момента внимательно всех слушавший. — Деревья заражены генетически? Или это жидкость? Или аэрозоль? — Может быть много разных вариантов. — Ты пробовал взять хотя бы что-то на исследование? Чтобы установить, как именно эта шайза действует? — Ну, тут же не всё так просто… — поморщился Геннадий. — Мне надо как-то взять именно тот алкоголь, которым напоили моего отца. Именно те деревья, которые заражены… — Ну так делов-то, — развёл руками Шваб, — у тебя яблоня на выходе из подъезда стоит. — Так я не биолог. Я организатор, стратег, мыслитель… — Ага, и ты думал, что сейчас заставишь нас искать подтверждения твоим великим мыслям? — Ребята, давайте не ссориться, — прервал их ДВ. — У нас ещё много тем для обсуждения. Например, тот опыт, что Гена получил недавно в Урманском лесу недалеко от кафешантана. — Да, кстати, — Геннадий заметно оживился, — это как раз подтверждает всё, о чём я говорил. Мы пошли в кафешантан с проверкой, чтобы узнать, правда ли там чем-то ядрёным поят гостей, что они потом видят галюны в виде типа мёртвого Михал-Иваныча — это их хозяин. Они впустили для виду внутрь моего отца, но подстроили для него звонок, типа, что-то случилось с его младшей дочкой, и он так ничего и не проверил и убежал домой. А для остальных они постарались и разыграли целый спектакль. Мне перегородил путь к крыльцу какой-то всадник, а потом сам Михал-Иваныч забрался на балкон, вырезал себе печень и скормил стае скелетов, которая в определённый момент из кафешантана выбежала. — О, так тебя ещё конкретнее размазало… — покачал головой Шваб. — То есть, раз вы ничего не пили, то это были, скорее всего, аэрозоли? — Лихтштайнер с умным видом поправил очки. — У нас есть ещё свидетельства, — добавил ДВ, — от Тафгиля Назаровича, который был вместе с вами. Он утверждает, что видел вместо Насти и Дани своих умерших родственников, что Саша видел своего покойного отца, и также он настаивает, что Михал-Иваныч также мёртв. Так что, возможно, у кафешантана есть что-то, что способно так воздействовать на психику, что человек начинает видеть умерших людей. — А это очень согласуется с видением Серафима, — Шваб покосился на Анку. — Но что тогда за всадник? — включился в беседу Потёмкин. — У Гены ведь не было в роду кого-то из военной конницы? — Я вообще думаю, — ответил Геннадий, — что Михал-Иваныч в своих «спектаклях» использует яндский фольклор. Мне говорили, что мать у него была по этой части. Поэтому и метакарпофолиоз, который якобы вызывается «духами деревьев», и утопленница, и всадник, и печень — он даже театрально попрощался «до оранжевой луны», как в этих ваших яндских мифах. — Значит, Михал-Иваныч — мистическая сущность? — Потёмкин с надеждой распахнул глазки, однако собраться по кружку, кроме Леденцова, уставились на него с недоумением и притихли. — Ну… Когда мы с Сежкой были у Слепого Человека, он сказал, что живёт от оранжевой луны до мартовского плача. — Значит, этот ваш Слепой Человек — такой же актёр, — усмехнулся Геннадий. — Серёж, ты же у нас вроде немного побольше о яндских мифах знаешь? — наклонился к «урманской» стороне стола ДВ. — Ты помнишь что-либо про какого-то всадника и жертвование печени? — Да я не то чтобы много знаю… — Леденцов поёрзал на стуле, теребя рукава толстовки. — Такого я не слышал. Но… сейчас, в принципе, идёт мартовский плач, это время сбора жертв. Но чтоб кто-то человеческую печень жертвовал — такого я не знаю. — А всадник? Ген, он как выглядел вообще? — Честно, так, как будто его соорудили в местячковом кружке робототехники, — Геннадий немного посмеялся. — Он был больше похож на робота. С шестерёнками какими-то, глазами оранжевыми, как будто с лампочками… — Ну, существа из фольклора точно так не выглядят, — покачала головой Анка. — Постой! — Потёмкин вдруг чуть не подпрыгнул на стуле. — Ты говоришь, он был похож на робота? Сейчас… Дмитрий Вадимович, дайте мне лист с карандашом! — Пожалуйста; Ген, передай. Потёмкин стал активно чертить что-то схематичное, а когда показал Геннадию, тот даже не сумел скрыть удивления: на листе был практически такой же всадник, что напал на него той ночью. — От… куда… — Это Пионтковский рисовал! Мы в прошлом году ходили на допы к Лилии Сергеевне, и он поделился с нами тетрадкой, и у него был нарисован там такой всадник! А ещё он… Сежк, он ведь рисовал его на стене где-то? — В заброшенной воинской части, — пробормотал Леденцов. — Она как раз чуть повыше кафешантана. — То есть, рисунки могут оживать? — восторженно спросила Анка. — Ах, фройляйн, ну вы хоть совсем бы не позорились, — съязвил Шваб. — Не, бред какой-то, — помотал головой Геннадий. — А он ещё статую в Капово оживил, — еле разборчиво проговорил Леденцов. — Чего?! — Статую пионера в заброшенном лагере в Капово. — Да как он в Капово-то оказался?! — У нас после теракта отправили туда поезд вместо Прянского моста, — объяснил Потёмкин. — И Пионтковский там задержался недели на три где-то, вроде у него проблемы с жильём были… — И оттуда из лагеря стащили статую пионера, — продолжил Леденцов, — а он написал на постаменте: «Верните пионера» — и он вернулся. — Так вот чего он пропал! — внезапно опешил Лихтштайнер. — Ну, то есть… У меня фатер советским антиквариатом помышляет, вот он и взял оттуда статую… У гаража поставил, а наутро её уже не было. — Да ладно тебе, Алекс, — Шваб толкнул его в плечо. — Это кто угодно мог украсть оттуда. — Но она сейчас там стоит, — сказал Леденцов. — Так, я понял, — Геннадий замахал руками, словно собирал ими на ходу новую версию. — Эти кафешайтаны как-то связаны с Капово. Видимо, у Пионтковского ещё тогда с ними образовался контракт… — Он себя очень плохо вёл в Капово, — Леденцов невозмутимо перебил его, по ходу разговора становясь всё смелее. — Там очень давно всем заправляет одно мистическое общество, а он стал их ритуальные предметы портить. — Значит, они заставили его отрабатывать! — Но то есть он всё-таки оживляет рисунки? — повторила Анка, и Потёмкин, в первый раз не очень обративший внимания на её предположение, вдруг призадумался. Он вспомнил папину руку из Берёзовки — это же был его рисунок! Тогда, перед отъездом, он вырвал его и скинул в реку, и в тот раз рука, проведя его до пирса, тоже скинулась в реку… Неужели это была та самая изображённая им рука — ожившая?.. Но это, наверное, был слишком личный и необычный опыт, чтобы о нём говорить, и Потёмкин промолчал. — А рисунки могут быть вообще мистическими сущностями? — обратилась Анка к нему с Леденцовым. — Вам Третьяков что-нибудь говорил? — Ну… — Потёмкин вынырнул из своих мыслей. — Он не очень много… Он говорил, что есть места с большим скоплением мистических сущностей, и они эти места защищают. Что есть черти, которые питаются эмоциями человека, особенно негативными, и что он может договариваться с этими чертями… — Знаете, я что-то вот слушаю, — Геннадий опёрся лицом на ладонь, — и начинаю уже думать, что там не наркота замешана, а что это симптом уже какого-то психического заболевания. — Ты на что такое намекаешь? — огрызнулась Анка, а Потёмкин внутренне напрягся. Так странно, что он раньше об этом не задумался! У Леденцова ведь точно есть отклонения — но не могли же они быть причиной того, что он верил в мистических сущностей? Ведь и сам Потёмкин их видел, и Анка, и Тафгиль Назарович… — Ген, я понимаю, что ты очень яро защищаешь более реалистичную точку зрения, — вмешался в спор ДВ, — но в исследованиях всегда нужно прислушиваться даже к тем показаниям, которые тебе кажутся странными. Я предлагаю сейчас разобрать примеры тех, кого в народе называют мистическими сущностями, и посмотреть, действительно ли в них есть что-то общее. — Просто если Серафим — мистическая сущность, то это очень хорошо ложится, — продолжала Анка о своём. — В церкви была фреска с ангелом. Ему всегда хотелось принадлежать какому-нибудь месту и защищать его, разве нет? Вот он и переродился. — Не мог самоубийца переродиться ангелом! — обиженно заявил Леденцов. — Почему не мог? У него ж и имя подходящее. — Тот, кто совершил грех, не может быть ангелом! — Леденцов подался корпусом вперёд, и Потёмкин обхватил его за бока и немного погладил — благо, за столом это оказалось не очень заметно. — Я тогда не знаю, что это такое было. — Это чёрт, — сказал Леденцов уже спокойнее. — У них есть такое свойство, что они могут доставать из памяти человека образ и превращаться в него. — Да, я тоже с таким встречался, — кивнул Потёмкин. — У вас у всех просто массовое помешательство, — Геннадий уже схватился за голову. — Вы бродите по каким-то местам давних захоронений ЦБИ, ловите галюны и называете это мистикой… — А тогда что насчёт утопленницы? — вспомнил Лихтштайнер. — Твой отец ведь не мог быть знаком с ней, верно? — Вот! — Анка подняла вверх указательный палец. — Утопленница — тоже реальная девушка, которая умерла для своего народа! — Да, и из неё просто сделали культ, — ответил Геннадий. — Я и говорю, что у кафешайтанов, получается, два вида галлюцинаций в арсенале: люди из воспоминаний и яндский фольклор. — А у Слепого Человека в Белореченом тоже был культ? — вспомнил Лихтштайнер. — Вадим на прошлом собрании рассказывал. — А? — Потёмкин словно и сам забыл, что говорил такое. — Там вроде не культ… А просто легенда. Ну, это, наверное, лучше расскажет Сежка. Леденцов глянул резко на него, словно проклиная, что тот дал ему слово, но всё же нехотя пробурчал: — Не культ совсем, а там его ненавидели… и правильно делали. И ничего он для Белореченого не сделал, а был обычным рыбаком. — То есть тоже живым человеком? — поддержала Анка. — Живым. Сам я его живым не видел, он умер раньше… но мне Мурта рассказывала, что знала его живым. Это… библиотекарша наша была. — А когда мы с Сежкой зимой у него оказались, — осторожно продолжил Потёмкин, — он сказал, что раньше его звали Яра Тшинович, но теперь практически никто не спрашивает его имени. И он правда умер, переродился и охраняет сейчас Белореченое. — Такое имя необычное! — воскликнула Анка. — Да! Это яндское имя. — Ну так, раз вы у него были, — скептично прищурился Шваб, — может, мы и сейчас сходим к нему и расспросим обо всяком? — Не надо, — сказал Леденцов, мотнув головой. — От мистического опыта может очень сильно вырубить. — И я, честно, даже не помню, как именно мы к его дому пришли, — признался Потёмкин, однако Шваб продолжил смотреть с подозрением: не поверил. — Потому что его дом охраняют черти, как и у всех мистических сущностей, — дополнил Леденцов. — А сейчас он вообще, скорее всего, ушёл я спячку. — Какую спячку? — не понял Шваб. — Сейчас же, наоборот, всё просыпается. — Ну, а у мистических сущностей наоборот. — Да, он говорил, — повторил Потёмкин, — что живёт от оранжевой луны до мартовского плача, а не наоборот. — Значит, если Михал-Иваныч, по словам Гены, попрощался до оранжевой луны… — зажестикулировала Анка. — То он тоже мистическая сущность, ушедшая в спячку? Это же был реальный человек, который умер и… возможно, стал охранять Урманский лес. — А мне кажется, что вам просто очень хочется верить в мистику, — Геннадий продолжал стоять на своём. — Я считаю, что Михал-Иваныч инсценировал свою смерть, чтобы никто из бывших врагов-бандитов не пришёл по его душу. А сам купил у кого-то рецепты отравы из ЦБИ и применяет их, опираясь на народные верования. — А зачем ему тогда понадобилось кошмарить Белореченое Слепым Человеком и почему он решил хотя бы один раз опереться на рисунок Пионтковского? — Ну… рисунок — не факт, что сам Пионтковский его придумал; может, он по указке Михал-Иваныча нарисовал. А Белореченое… ну, вероятно, не он один купил рецепты ЦБИ. — Значит, всё-таки не всё в области завязано на тебе, наконец-то! — победно вскинул руки Шваб. — Так, я вижу, что у нас примерно обособились две точки зрения, — заключил ДВ. — Более реалистичная и более, так сказать, мистическая. И я не призываю вас не отвергать совсем мистическую версию. Ведь иногда в народных мифах таится правда, просто описанная более художественным языком, и, возможно, именно через мифологию мы сможем найти объяснение. У нас есть целых три случая похожих устойчивых видений умерших людей: утопленница, Михал-Иваныч и Слепой Человек, которые привязаны к конкретным местам: Крёкшино, Урманский лес и Белореченое. И также Серафим, которого всего один раз увидела Анна, но он также был очень привязан к усадебной церкви. — Но это может быть случай с чертями, — упрямо скрестил руки Леденцов, и Потёмкин взглянул на него с сожалением: он не мог понять, почему Леденцов до сих пор не признался, что тоже видел Серафима там. Однако выдать его тайну он не имел права, потому вмешиваться не стал. — А что мы тогда будем делать? — спросил меж тем Лихтштайнер. — Надо продолжать добиваться правды от кафешантана! — тут же предложил Геннадий, однако ДВ в ответ на его слова лишь осуждающе покачал головой. — Кафешантан — слишком рискованно. Мы видели, какими вы все вернулись с предыдущей «проверки», и мне бы явно не хотелось, чтобы такое повторилось. — К тому же, они связаны с бандитами, — добавила Анка. — Правильно, Анна. Вы поймите, я всё-таки отвечаю за вас и ни в коем случае не хочу, чтобы в ходе исследований вы покалечились. Если брать во внимание все собранные нами мифы и сведения о яндах, то я считаю, что мы должны уже после условного мартовского плача и до условной оранжевой луны посетить Капово и Белореченое как наиболее аутентичные островки яндской культуры и поискать там. — То есть копаться в заброшках и слушать полоумных сектантов? — недовольно простонал Геннадий. — Ты можешь не идти с нами, ауфвидерзейн, — Анка махнула рукой в сторону выхода. — Ген, ты, если хочешь, присоединяйся, но заставлять тебя мы не будем, — более дипломатично передал её слова ДВ. — Серёжа! Тебя я прежде всего надеюсь увидеть; кто нас ещё будет по Белореченому водить? — он легко улыбнулся. — Ну, если надо… — Леденцов замялся, но Потёмкин взял его за плечи и почти торжественно заявил: — У Сежки обязательно получится! Он мне столько всего в прошлую поездку показывал! И домик библиотекарши — там столько всего, только тогда всё снегом занесло, мы не успели посмотреть! — Ты тоже поедешь, Вадим? — Конечно! — Потёмкин, словно желая завершить собрание на положительной ноте, улыбнулся так широко и заразительно, что аж луч солнца проник в маленькое окошко вверху комнаты. Геннадий зажмурился от яркого света. Ладно, он всё равно никогда не считал, что его пути с краеведами пересекутся надолго. Он получил возможность высказаться, узнать что-то новое и всё систематизировать. Теперь оставалось только не растерять свой запал до оранжевой луны — а лучше правда уехать отсюда поскорее.
