#43
22 июня 2026 г., 14:00
26 марта 2017
Наконец-то самая длинная и мучительная четверть подошла к своему завершению, а то правда начало казаться уже, что этого никогда не произойдёт. Март вообще напоминал какую-то экзекуцию: ученики бродили по осточертевшим коридорам сонными мухами, а природу словно выворачивало наружу, и она стонала, отекала, отрыгала все спрятанные под снегом нечистоты и температурила на закате непомерно жарким красным солнцем. Такая топкая, но при этом будто раскалённая земля стала часто являться Насте во снах. После махача она старалась держаться особняком, невозмутимо, и никто, кажется, и не заметил вообще, что она там участвовала, так как все сконцентрировали внимание на Геннадии. Ну, тут ей уж точно не хотелось бороться с ним за первенство. Но противное кроваво-винное послевкусие у неё осталось. Она честно пыталась как можно меньше вспоминать об этом, но каждую ночь ей являлись полчища скелетов с кусками мяса на облезлых костях, пульсирующая печень и красная река, какой-то неведомой силой утягивавшая её на самое дно… — Насть! Ну сколько можно спать? Она мгновенно пробудилась от недовольного маминого голоса. Огляделась: в комнате было уже достаточно светло, а мама стояла вся при параде, с уложенными завитыми волосами, лёгким макияжем. — Да чего ты бубнишь, каникулы же, — Настя протяжно зевнула и потянулась. — Если ты куда-то собралась, то иди; что я тут, без тебя не проживу… — Я вообще-то говорила тебе вчера, — мать села за её стол, закинув ногу на ногу. — Что ко мне придут. — Кто придёт? Клиентка? — Нет. Мужчина. Настя выпуталась из одеяла и приподняла туловище, зачесав рукой назад растрепавшиеся волосы. — Это тот из Голубого Города? У тебя с ним всё серьёзно так, что ли? — Он не из Голубого Города, а из Яндска, просто мы познакомились там, — мать серьёзно нахмурилась. — И вообще, что такого? Я тоже имею право на счастье и на личную жизнь. — Как будто счастье только в личной жизни… — закатила глаза Настя. — А ты не философствуй. Ну, в самом деле, Насть, — мать переменила ноги, — сходи, развейся, в конце концов. А то на тебя последнее время смотреть страшно. Только, это, если сильно задержишься, предупреди, чтобы не как в прошлый раз. — Из дома меня выгоняешь? Ну-ну. Конечно, страшная дочь помешает идилии новой образовавшейся семьи. — Я не говорила, что ты страшная! Просто выглядишь, ей-богу, будто ты не в лицей ходишь, а в колхозе картошку копаешь или вон… в шахте работаешь. — Ну, дай тогда денег на парикмахера, чтоб я хоть покрасилась, — Настя развернула ладонь. — У нас же их теперь с твоим мужчиной будет достаточно? — Дурёха ты, Насть, — вздохнула мать, поднимаясь со стула. — Я же не только ради себя. Я хочу, чтобы и у тебя жизнь была хорошая. — Угу, когда мы сюда переезжали, ты тоже так говорила. — Чего вспомнила! Ну ладно, — мать хмыкнула и вышла в коридор. — Деньги я тебе дам, только чтобы ты сама себе бардак на голове не устроила. — Премного благодарна, — язвительно протянула Настя и сползла нехотя с кровати. У неё теперь было не так-то много вариантов, куда податься. Около рынка открылся новый ТЦ, и его вход украсили нелепыми жёлтыми шариками, а рядом на улице поставили колонку с долбящей музыкой и объявлением об открытии. Гнусная провинциальщина. В ЦПКиО сегодня, кажется, вывалили все самые шумные и бестолковые дети Яндска, родители которых блаженно умилялись в ответ на все их выходки, держа фасад счастливой полноценной семьи. Настя попетляла меж дворов, и ноги сами вынесли её к стекляшке автовокзала. Она пересчитала деньги: в принципе, если удастся покраситься в салоне подешевле, то ей может хватить на то, чтобы съездить в Голубой Город. Руки задрожали от предвкушения и лёгкого риска. Настя никогда раньше не уезжала одна и без спроса, всегда или с Милой, или с мамой, или с семьёй Милы — если не считать олимпиадных поездок. Но представить, чем заниматься несколько часов в Яндске, она попросту не могла. Поэтому, переборов оцепенение, она купила заветный билет и прошла на перрон. В ГГ её, конечно, никто не ждал. Она сама заранее не определила, куда пойдёт; ей бы очень хотелось на ту заброшку, где они с Комедчиковым встретили страйкболистов, но сама она плохо помнила дорогу, а у Комедчикова были какие-то волонтёрские активности в университете, день открытых дверей или что-то вроде того. Всю дорогу она бродила по Яндекс.Картам, пока взгляд её не остановился на том заброшенном заводе, который она проходила, когда искала стикеры Камрана. Над силуэтами зданий был помещён круглый значок — арт-квартал «Линза». Стало быть, его уже открыли? Теперь уже Насте не терпелось доехать, а автобус, как назло, попал в пробку прямо на въезде в ГГ. Выбежав наконец к голубоградскому автовокзалу, она, однако, вдруг остановилась. Около ларька она различила громоздкую фигуру с пакетиком сока в руке и в большой горчичной парке. Это был Кропоткин — и он, случайно оглянувшись, тоже заметил Настю. Совсем проигнорировать было бы, наверное, невежливо, и Настя беззаботно подошла, просто чтобы поздороваться. — Э… Привет, Дань. Чего забыл тут? Кропоткин шумно допил сок и, выкинув пакетик, развернулся к ней. — И тебе привет. Тут просто… Дениска опять во что-то вписался. Только договорились встретиться, а он в последний момент… — Так у него ж день открытых дверей, разве нет? — А ты откуда знаешь? — прищурился Кропоткин. — Ну, так… просто тоже хотела с ним пересечься. — М-м. И часто вы тут пересекаетесь? — Дань, не начинай, а, — Насте очень не хотелось переводить разговор к теме ревности. — Мы просто бродили тут пару раз вместе после олимпиад, вот и всё. — Да понятно мне, — грустно ответил Кропоткин, тряхнув чёлкой. — Ну чего ты смотришь так, как будто мировой апокалипсис случился? Хочешь, вместе куда-нибудь сгоняем? Я как раз хотела кое-куда заглянуть. — Правда? — его серые глаза заблестели; Настю даже смутила немного такая восторженность. — Пойдём, — она махнула рукой и направилась к выходу на проспект, где находился спуск в метро, и тут же чуть не навернулась на льду. — Ты аккуратнее, — Кропоткин подхватил её за руку. — Он сейчас тут тает везде. — Между нами тает лёд… — хохотнула Настя и, вырвавшись, пошла дальше. — Может, и между нами он когда-нибудь растает? — спросил вслед ей Кропоткин. — Исключено. Она повела его в метро, и, сменив ветку на вокзале, они оказались на надземной станции Стадион, где всё уже дышало сыростью от близости речки. Пара коротких переулков — и перед ними открылся обновлённый заводской квартал. Некоторые здания ещё были окружены строительными лесами и занавешаны сетками, но те, что уже были отреставрированы, постепенно заполнялись новой жизнью. На железной арке при входе к сохранившимся советским буквам «оптико-механический» были прибиты новые: «арт-квартал ЛИНЗА». Многоэтажные бывшие цеха из красного кирпича пестрели вывесками арендаторов: студии керамической плитки, танцев, балета, фотографии, мебельный шоу-рум, несколько местных кофеен, в том числе и «Граф Голубин», туристическая фирма и коворкинг. Во дворе у одной из глухих стен, асфальт под которой был расчищен ото льда, работала группа уличных художников, оформляя нижнюю часть масштабного мурала — он, судя по эскизу, должен был изображать огромную рыбу среди зарослей кораллов, в которые попала бутылка крафтового пива. От этого во дворе стоял запах краски, помешанный с терпким кофе. — Обалдеть, — неутешительно констатировал Кропоткин. — Был же, наверное, хороший завод, а теперь… хипстерский притон какой-то. — Ну ты и зануда, — усмехнулась Настя, с восхищением озираясь по сторонам. — Завод в центре города смотрится как минимум скучно и странно. — Почему? У нас в Туле же стоит оружейный, и там прямо территория закрытая, — Кропоткин почесал затылок. — Хотя эти… немцы говорили вроде, что там набережную ремонтировать будут и откроют… — Вот видишь, даже в Туле уже додумались! Потому что тут должна ощущаться свобода. Я сегодня по Яндску походила — не могу, так тошно вообще, тесно… — Зато без претензий на исключительность. — Вот поэтому мы с тобой и не можем сойтись, Кропоткин, — снисходительно улыбнулась Настя. — Ты ретроград. И можешь позвать гулять только на старую детскую площадку у своего подъезда. — А сюда тебя кто звал? Комедчиков? Или сама это место нашла? — Не, это Камран был, — Настя взглянула многозначительно куда-то вдаль, будто выискивая его здесь — хотя с чего она взяла, что он мог здесь оказаться? Скорее, она просто удивилась, что впервые за столько времени вспомнила его. — Хотя… Комедчиков мне тоже место прикольное показывал. Заброшка большая такая, где страйкболисты играют. — Ну, это в его стиле, — усмехнулся Кропоткин. — Хотя я слабо представляю, что там могло понравиться тебе. — Слушай, Кропоткин… У тебя не было после похода в кафешантан странного чувства? — Например? — Ну, типа… чувства беспомощности. — Я понял только, что мне надо рвать скорее с этим кафешантаном и что он точно связан с какими-то сатанистами. И, кстати, с того дня я там и не играю уже. — А я вот заметила… паршивое чувство такое. Вроде ты стоишь — а сделать вообще ничего не можешь. — Ну… девушке вроде полагается определённая доля… беспомощности? — Было б на кого полагаться, Кропоткин, — Настя совсем погрустнела и стала бесцельно месить ботинками рыхлый снег. — Я не хочу, как мама моя, которая мужика богатого на горизонте увидела — и сразу вешается на него. Я вообще так думала и пришла к выводу, что полагаться можно только на себя. Вот я и хочу там, например, не знаю… стрелять научиться. Или к Иванычу сейчас походить автомат поразбирать. — Да зачем тебе это, кто на тебя нападёт-то? — фыркнул Кропоткин. — Да просто так. Чтобы немощным дерьмом себя не чувствовать. Кропоткин хотел ответить что-то утешающее, хоть и понимал, что это, скорее всего, покажется Насте обманом, и неловкую тишину прервала в итоге вибрация его телефона. — Э… Денис пишет, что освободился. — Да? — Настя тут же заново воодушевилась. — Тогда поехали к педу!***
27 марта 2017
Идти в выходной от работы было некуда, поэтому Пионтковский отрешённо бродил по ржавым полям, что начинались за его кварталом ближе к железной дороге. Сырая земля то и дело проваливалась ниже, кем казалась изначально, но его крепким берцам всё было нипочём — а так он, считай, хоть помоет их. Последнее время панически хотелось спрятаться, но у отца с поиском работы ничего не клеилось и он продолжал торчать дома, а мать стала забегать к своим «богатым людям» совсем ненадолго. Пионтковский немного боялся, что ТН расскажет Светлане о ночи махача, но та вроде не подавала виду, что такой разговор был. Нет, о том, что тогда произошло, не должен был узнать никто. Пионтковский давно был настороже насчёт кафешантана, но даже предположить не мог, что это окажется пристанище тёмных сил — и уж тем более не подозревал, что ему понравиться быть частью этого адского карнавала. Он всегда любил ощущать себя несколько выше других, потому и стремился заручиться поддержкой самых крутых ребят, однако сейчас чувство собственного превосходства настигло его именно тогда, когда он связался с самым низшим, потусторонним и маргинальным миром. Это пугало его; эмоции переплетались неразборчивой вязью перегретых проводов, и ему хотелось безжалостно выдрать их, обесточив часть себя. Блуждая, Пионтковский не заметил, как очутился на остановке, которая выходила прямо к СНТ, где был дом Марата. Когда-то по этому шоссе он возил вейпы вместе с бесячим Виноградским, считая это самым дерьмовым времяпровождением из всех возможных, а сейчас всё отдал бы, лишь бы снова прикоснуться к нормальной жизни. Но реально ли было вернуться в неё после того, как одной ногой уже побывал там, когда вместо дрянной пиццы из столовой отведал кусочка ритуальной печени? Мистический опыт никогда не отпускает, как любил говорить Третьяков. А Пионтковского этот опыт схватил настолько крепко, что проник в его плоть и разум… — О, Саня, — послышалась рядом неожиданно нормальная человеческая речь. Пионтковский резко поднял взгляд: на остановку пришёл Марат. — Ты чего тут? — Да так, — собственный голос прозвучал как-то чуждо, — брожу туда-сюда. — А-а… Слушай, я тут в лицей сейчас собираюсь, дело такое есть, на миллион вообще. — В лицее? — недоверчиво приподнял бровь Пионтковский. — Ну, почти… Короче, я вчера в «Коннице» был, там хотят секцию пейнтбола открыть. Вот, думаю Иванычу предложить, может, захочет вести. — Прикольно. — Думаешь, согласится? — Ну вообще, на всём, что связано со стрельбой, он помешан, но… он же охранник сейчас ещё. — Это я вчера написал Николаичу, и он, кстати, сказал, что, наверное, нового охранника возьмёт… — начал Марат, и к остановке подъехала маршрутка в центр. — Слушай, поехали со мной? — Можно, — машинально согласился Пионтковский. Это было всяко лучше, чем предаваться тёмным мыслям в пустом поле. …Когда они зашли в тихий лицей, охранник там был действительно новый — полный мужчина с лысой макушкой и пучками редких волос на висках, и Пионтковскому он отчего-то показался знакомым. Марат повёл его к холлу, и он тихо уточнил: — А это не он тогда тут стоял… вместо тёти Вари… ну, после той херни с Серафимом? — Да это ж Ульянин батя, — махнул рукой Марат. — Его Николаич раньше всегда звал, когда к нам проверки приходили. — Типа сейчас тоже пришла? — Ну сейчас узнаем, — Марат постучал в дверь кабинета ОБЖ и дёрнул ручку. Дверь поддалась; внутри Иваныч гремел внутренностями автомата, раскладывая их перед весьма неожиданными гостями — Кропоткиным и Настей. При виде Насти что-то дрогнуло внутри Пионтковского — тем более что она снова полностью покрасилась в бордовый. Как будто снова стала такой же дивой и дерзкой, как раньше. Сама она глянула на него лишь мельком, а Кропоткин задержался осуждающим взглядом. — О, ещё архаровцы пришли автомат подтянуть? — усмехнулся Иваныч. — Вы ж вроде и так неплохо разбираете. — Иван Иваныч, а вы уже окончательно охранником у нас не будете? — спросил Марат. — Да вот, считай, с этого дня приступаю к исполнению исключительно учительских обязанностей! — Вот это здорово… Слушайте, тут в «Красной коннице» хотят секцию пейнтбола основать, вот, ищут руководителя. — Пейнтбола? — внезапно оживилась Настя. — Э, ну это же этот, с шариками цветными, — Иваныч особого энтузиазма не проявил. — Как-то несерьёзно. — Ну, зато вопросов никаких не будет, — не унывал Марат. — Там оружие ничем, кроме шариков, не зарядишь, и потом, там же как координация тренируется, считай, на поле боя прямо. И вообще, командами веселее играть. — Правда, Иван Иваныч, давайте впишемся! — воскликнула Настя. — Ты тоже, что ль, хочешь? — тот насмешливо прищурился. — А много там желающих вообще? — Найдутся, — кивнул Марат. — Из наших я вчера Кириллу предложил, он обеими руками за. — Я тоже, скорее всего, присоединюсь, — заявил Пионтковский, отчего Кропоткин сразу нахмурился, а Марат подскочил к нему и похлопал по плечу. — Пральна, Сань! — А я тоже пойду, — добавил Кропоткин. — Да ладно? — хихикнула Настя рядом с ним. — Ты ж только вчера говорил, что это фигня. — Ну… иногда я могу менять своё мнение? — это прозвучало так неубедительно, что даже Пионтковский позволил себе посмеяться. Кропоткин опять боялся оставлять Настю рядом с ним? Да Пионтковский уже и не претендовал на неё… вроде бы.***
30 марта 2017
Спустя несколько дней Татьяна всё же спросила утром у Потёмкина на сиреневой кухне, не хочет ли он поехать в Англию. Потёмкин как раз домывал свою посуду и подумал: если неделю назад он ещё поразмыслил бы, можно ли уместить в одно лето поездку и с семьёй, и с Леденцовым, но теперь он был готов ответить без размышления. — Нет, мам… Что-то не хочется, — помотал он головой. — Боишься, что загранник не успеем восстановить? Да это сейчас быстро делается. — Да нет… просто не хочется. — Ну что у тебя за апатия-то такая? — всплеснула руками Татьяна и на время призадумалась. Нет, она не выглядела злой или раздражённой; наоборот, вроде пыталась найти в себе силы договориться и проявить участие. — А в Питер не хочешь? Тебе же там всегда нравилось. Потёмкин ахнул и отвернулся к раковине. Питер! Город, так напоминавший ему о папе — естественно, он хотел бы туда съездить! Вот только… это ведь, получается, ещё и тот город, где мама впервые тайно изменила папе. И он поехал бы с ней и этим противным мужиком, который ни с того ни с сего вклинился в их семью? Нет, с ними он точно не хотел ехать. Вот совсем здорово было бы свозить туда Леденцова! Заодно показать волны Балтийского моря в солнечный день, с которыми он сравнивал его чудесные нежно-голубые волосы. — Да нет, мам… — Потёмкин усмехнулся, но как будто с какой-то загадкой. — Вы поезжайте, куда хотите, без меня… А мы, кстати, с краеведческим кружком будем много куда выезжать! — он развернулся, восторженно просияв. — Ты так серьёзно решил им заняться? — Татьяна спустила очки на кончик носа, и Потёмкин очень утвердительно закивал. — Ну, ладно… Вадь, ты уже всё-таки взрослый мальчик. Сам решишь, — она вышла из кухни, немного всё-таки разочарованная, и тут же крикнула: — Вадь! А у тебя чего рюкзак собранный стоит? В прихожей? Ты куда-то сейчас собираешься? — Я просто прогуляюсь, мам! — весело заявил Потёмкин. Всё-таки зря он боялся этого разговора: всё прошло куда легче, чем он ожидал. …А гулять в одиночестве он, разумеется, не планировал. Сразу из дома он отправился к другому дому — на втором этаже серо-голубой хрущёвки практически по соседству. Когда он зашёл, в квартире было тихо; только вода тихонько журчала в ванной. Белые тапочки Янины стояли у коврика — значит, Леденцов был один. Потёмкин снял пальто и по-хозяйски прошёл на кухню, отметив мимоходом, что возиться там не в домашней одежде будет, конечно, не очень приятно, но зайти в комнату Леденцова и переодеться он как-то пока не решился. Леденцов же, закончив умываться и выйдя из ванной, сразу почувствовал тёплый сливочный аромат, тянувшийся из кухни. Он поспешил туда: Потёмкин как раз выкладывал ему на тарелку пышный омлет с нежными, размякшими помидорами. — А я слышал, как ты зашёл, — пробубнил Леденцов, пряча глаза и неловкую улыбку. — Да? — Потёмкин отложил сковородку, расставил руки, и Леденцов тут же прыгнул в его объятья. — С добрым утром, Сежк! Садись кушать. — А… ты? — тот отпрянул, недоумённо вскинув длинные тонкие брови. — Я дома поел. А это приготовил специально для тебя, — Потёмкин легонько подтолкнул его к столу и усадил за него. — Сейчас кофе тебе ещё сделаю. Тебе с молочком? — Да я вроде… не пью особо с молочком. — Да? — Потёмкин мысленно отметил, что надо внести это в свою тетрадочку. — Ну, тогда обычный. Я просто заметил, что тебе нравится всё такое… мягкое, нежное, воздушное. — Правда? — Леденцов покосился на него, словно сам никогда не знал о таких своих предпочтениях. — Ну, а что ты у меня особенно хорошо кушаешь? Пюре, кашки, творожок, слойки… — Я, наверно, просто никогда не анализировал их так… по текстуре, — Леденцов вдруг усмехнулся. — А это, значит, поэтому мне… — он вдохнул, но фразы не закончил, резко отвернувшись. — Что тебе? — Потёмкин наклонился, ставя перед ним чашку горячего крепкого кофе. — Ничего, — отмахнулся тот, но прищурился и улыбнулся как-то задорно и хитро. — Как это ничего? А ну рассказывай! — Потёмкин пощекотал его за плечи. — Мне очень-очень важно знать, что тебе нравится! — Да ты смеяться будешь… — Честное-пречестное слово не буду! Леденцов зыркнул на него зелёным глазиком и, незаметно переместив руку под столом, тяпнул Потёмкина за бок. Тот ойкнул — и всё-таки рассмеялся, и Леденцов вместе с ним. — То есть, тебе это нравится? Жамкать меня нравится? — Это как-то стыдно, наверное, — сквозь смех прокашлял Леденцов. — Ничего не стыдно! Наоборот, я даже рад, что вхожу в список твоих предпочтений, — Потёмкин деловито уселся рядом. — Ну, и что ты их вообще стал узнавать и уважать. Леденцов промолчал, потом, отвернувшись, перекрестился и начал есть. Такой хороший! Немного заспанный, неловкий, но главное — спокойный. Потёмкин был уверен, что не последнюю роль в улучшении его самочувствия сыграло налаженное поступление питательных веществ: за это время они потихоньку ввели лёгкий творог и яйца, и Леденцов уже от этого стал выглядеть поживее. — А ты надолго тут хочешь? — пробормотал он между делом. — М? Как скажешь. Я сегодня полностью свободен. — Я просто хотел наконец в Крёкшино съездить. Меня Константин Станиславович давно зовёт. — В Крёкшино? — Потёмкин изо всех сил постарался внешне не особо потускнеть, хотя внутри он, конечно, расстроился: он, считай, от всего на свете отказывался ради того, чтоб провести время с Леденцовым, а тот прежде хотел навестить своего Мацукина, горе-гастроэнтеролога. — У них там храм заброшенный, — продолжал Леденцов. — Я очень хочу посмотреть. Потёмкин совсем растерялся. Что делать? Поехать с ним? Но это же вроде такой интимный процесс — посещение храма, пусть и недействующего, не будет ли он мешать? — Знаешь… — он постучал пальцами по столу и вновь улыбнулся. — Это здорово, что ты уже начинаешь сам выезжать. — Ты не обижаешься? — Ни в коем случае нет! У нас с тобой впереди ещё куча времени будет, правда? — И отпускаешь меня? — Сежк, ну, я… — Потёмкин замялся и смущённо подвигал коленками. — Я ведь не бдительная мамочка, чтобы запрещать тебе ходить куда-то. Я, наоборот, очень даже рад, что ты учишься самостоятельности… Ну, хочешь, мы можем вместе до станции пройтись? Я тебя на элку посажу и буду тогда совершенно спокоен. — Можно тогда до Важки прогуляться, — пожал плечами Леденцов, допив кофе. — Я ведь не спешу. — Угу! — Потёмкин восторженно кивнул. И вот как Леденцову пришёл в голову такой точный компромисс! Удивительно просто. …Электричка быстро пересекла тоскливые поля, ещё укрытые местами снежным панцирем, и механический голос объявил: «Крёкшино. Следующая станция — Забережье». Леденцов сошёл; пронзительное мартовское солнце скрылось за плотными облаками кремового цвета, так что очки он решил снять — к тому же, Мацукин всегда видел его без них и даже не знал, что он их носит. Он походил по ветхой платформе, пока дачники и пенсионеры разбредались в разные стороны, таща за собой целый арсенал садовой утвари, необходимой для обновления участков. Потом спустился в заросли трухлявых сорняков по маленькой лесенке в четыре ступеньки, и тут-то его и окликнул Мацукин. — Серёжа! — он замахал ему рукой. — Иди сюда. Я, каюсь, опоздал немного. Леденцов молча улыбнулся и проследовал за ним. Прежде он видел Мацукина только рядовым врачом в слегка мятом белом халате, а теперь он предстал перед ним почти по-домашнему — в громоздкой нежно-бежевой куртке и тусклых синих джинсах. Вид у него был лёгкий, уже весенний, и Леденцову стало даже немного стыдно, что он прятал руки в митенках и складках тёплого клетчатого шарфа. Вскоре на горизонте среди запущенных полей и низких рассыпчатых домиков выросли две стены из облезлого кирпича. В одной из них зияла прямоугольная пустота под дверь, так что это была, скорее всего, часть с крыльцом и колокольней, что подтверждали также развалившиеся ступеньки паперти, уже практически вросшие в землю. — А почему в усадьбе алтарь сохранился, а тут — нет? — с детским любопытством спросил Леденцов. — Разве тут не более святое место? — Просто бомбы заложили в разных местах. Не надо рассматривать это как-то, что якобы в усадьбе Бог уберёг храм, а здесь — нет. Здесь были гораздо более развиты православные устои, и большевики, чтобы народ не стал собираться на богослужения в уцелевшем алтаре, подорвали именно его. Но, как видишь, молиться можно где угодно, даже у разрушенной стены, — Мацукин, перекрестившись, завёл Леденцова в бывший дверной проём и показал стену изнутри. Тот поражённо раскрыл рот: здесь всё было увешано блестящими крестиками и уставлено самыми разными иконами, от богатых с позолотой до самых простых домашних, уже подёрнутых пылью, наподобие тех, что Леденцов держал у себя на подоконнике. На кирпичном выступе неизвестного происхождения стояла закоптившаяся красная лампадка. Странно, но это впечатляло куда больше цивильных и ухоженных храмов — это был душевный стихийный мемориал, символ того, что крёкшинцы не забыли своей веры и готовы были чтить даже разрушенную святыню. — А почему совсем не восстановят? — поинтересовался Леденцов, проведя пальцем по кирпичу возле лампадки и собрав ворох крошек. — Денег недостаточно. Люди тут не очень зажиточные, сам понимаешь, а извне меценатством никто не хочет заниматься. В девяностые все стали больше с нуля строить, а нам сказали ездить или в Яндск, или вот в монастырь женский за берегом. Так, видите ли, выгодней. А зачем нам куда-то ездить, когда у нас своё место есть? — Мацукин нагнулся к Леденцову и перешёл на шёпот. — Я, честно, думал, что вот эти олигархи, когда санаторий себе возведут, всё-таки восстановят там церковку-то. Был там среди них Летречев — он как раз и в Яндске, и в Забережье, и в Голубограде храмы строил. Но его убили вот. Неизвестно кто. — Жалко, — констатировал Леденцов без особой эмоции в голосе. — И жалко, что скамеек не поставили. Я стоять устал. — Да ты что? Неужели так быстро вымотался? — Я в электричке ещё стоял просто. — Ну, брат, так нельзя. Вчера служили вот Мариино стояние — так мы там больше пяти часов стояли, и никто не жаловался даже. — Пять часов?! — чуть не вскрикнул Леденцов. — А что? В монастырях вон и по шесть, и по десять молятся. Потому что, когда погружаешься в молитву, все телесные боли как бы гаснут, и ты их уже совершенно не замечаешь. А если всё-таки устаёшь — надо перекреститься, у Господа попросить, чтобы дал силы стоять. Это ведь тоже испытание, а испытания просто так не посылаются. — А Мария, в честь которой стоят, тоже стояла, что ли? — Ты не знаешь Марию Египетскую? — Леденцов помотал головой. — Это великая праведница. Она много лет провела в блуде, а потом захотела зайти в храм, да что-то её не пустило. Тогда она и осознала свои грехи и стала служить Богу. Теперь она напоминает людям, что как бы долго и тяжко они ни грешили, Бог всех принимает, если сделать к Нему шаг. — А у меня тоже получится? — Леденцов с надеждой уставился вверх, где висела запылённая икона Спаса Нерукотворного с весьма грозным ликом. — От тебя зависит. Если продолжишь ныть о больных ногах и отлынивать от поста — то нет. — Простите, — он стыдливо склонил голову. — А как вы узнали, что я пост бросил? — Ты всё-таки бросил? Я просто так сказал, в виде предположения, — Мацукин с сожалением отвернулся. — Я очень не хотел, правда… Но… у меня что-то совсем плохо всё стало. Психовать начал. И я к врачу ходил, она сказала, что меня срочно откармливать надо, а то помру. — Поэтому нужно ходить к православным врачам, а не абы каким. Если бы ты дотянул до конца — то понял бы, что с Божьей помощью всё одолеешь. — Простите… За меня друг ещё просто очень волнуется. Он очень не хочет, чтобы я от истощения умирал. Готовит мне вот. — И друзей надо иметь правильных, — с укором вздохнул Мацукин. — Ладно. Делай пока то, что тебе по силам. Я, видимо, переоценил тебя. — Но можно я всё равно буду к вам сюда приезжать? — Леденцов, помрачнев, сжал в руках кончики шарфа. — Ещё месяц где-то. Потом у меня отпуск, и я поеду в обитель. — А что это? — Как же, не знаешь? Это монастырь, который, говорят, ещё сам проповедник Феофан основал. Он далеко, далеко к западу отсюда, почти на границе области. Там посёлок с гимназией мужской православной. Ещё одно праведное место, я регулярно туда в отпуск езжу. Очень, знаешь, хороший отдых там от мирской суеты. — А разве тут не отдых? В Крёкшино? Мне показалось, у вас тоже спокойно. — Какой там! Это ты тут ещё ни с кем не заговорил; тут некоторые злые, что собаки. Крестики отсюда срывают ещё постоянно… никакого порядка нет. А там — практически идеал христианской жизни. Живут все по церковному распорядку, в три ночи не шумит и не пьянствует никто. Все помогают друг другу, они же хозяйство своё всё сами ведут. И с бесами активно борются. — А можно мне тоже с вами? — Леденцов, чуть обнаглев, дёрнул Мацукина за рукав куртки. — Тебе? Да ты там не выдержишь, — тот слегка нахмурился. — Ты думаешь, тебя там жалеть будут, позволять садиться, когда вздумается, есть, что вздумается? Нет, Серёж, там всё общее, там все друг за друга; тебе такое пока не по силам. — Ну пожалуйста! Мне, может, как раз и надо, чтобы не жалели, а то Вадим со мной нежно так… Хотя бы на пару денёчков, ну, я из школы отпрошусь! — И ты думаешь, ты там в таком виде явишься, да? — Мацукин смерил его строгим взглядом. — Волосы надо будет постричь. Леденцов испуганно отшатнулся в сторону, схватившись за отросшие пряди у лица. — А что с ними не так? — А то ты не видишь! Длинные, как у девочки, и к тому же крашеные. — А я у священников ещё длиннее волосы видел. — Не это главное, Серёж. Ты же так «украшаешь», а, вернее, уродуешь себя ради того, чтобы выделиться. Тебе Бог какие волосы дал? Коричневые. Значит, с коричневыми тебе и жить. А это — просто бунт против Божьего замысла. — Неправда, я вообще выделяться не люблю. Я и глаза свои за тёмными очками прячу. — А что ты так прячешь, ты когда-нибудь задумывался? За очками, краской? Ты прячешь настоящего себя. Конечно, потому что настоящий ты грешный, потому что через глаза твои смотрит дьявол. Но это ведь надо не скрывать, наоборот — надо признавать это перед Господом Богом, каяться и исправлять. Так что, если ты хочешь дальше за Богом идти, краску придётся смыть. — Но она не смывается, — плаксиво застонал Леденцов, зажмурив правый глаз, словно испугавшись выпустить сидевшего там демона. — Это только перекрывать. — Хотя бы так, — Мацукин развёл руками. — Ты не обижайся, Серёж. Ты просто пока ещё глупый. Вроде хочешь быть ближе к Богу, но как-то по-своему, не так, как все. А так не бывает. Бог нас всех равными создал, и предстаём мы перед Ним так же равными. — Я всё понял, — сглотнул Леденцов, сдерживая подступившие слёзы. — Вы очень хорошо объясняете… и я всё сделаю так, как вы говорите.***
2 апреля 2017
За каникулы Геннадий окончательно утвердился в желании уезжать из Яндска. Он решал варианты по географии и то и дело ловил себя на мысли, что его прошлый учитель обязательно помог бы ему, разрешил бы затруднения, которые возникали у Геннадия, — в то время как ДВ носился с какими-то яндами, мистическими сущностями и заброшенными деревнями. Тётя Полина вернулась в свой Нижний, так как Марина уже, в принципе, освоилась с Соней и помощники ей были не нужны. У Павла Григорича никаких важных миссий тут больше не оставалось, так смысл был им задерживаться здесь? К тому же, каждый раз, выходя на улицу с целью добить рекомендуемые десять тысяч шагов, Геннадий встречался взглядом с яблоней и вспоминал, что в сентябре «проснётся» Михал-Иваныч, и неизвестно, что он надумает за все эти месяцы. Геннадий не хотел уже ни в чём разбираться — просто ехать и не знать даже, какие у Михал-Иваныча на его семью были планы. Повода и времени для разговора с отцом он всё как-то не находил, но вот в воскресенье приехал Роман Михалыч, и Марина ушла гулять с Соней и другими соседскими мамочками, чтобы не мешать мужчинам. Они расположились за кухонным столом с водочкой, огурцом, чёрным хлебом, шпротами — типичными спутниками встречи двух друзей-сослуживцев. Геннадий как бы случайно зашёл на кухню налить себе чай. — Здрасьте, Роман Михалыч, — кивнул он учтиво. — О, Ген! Ну что, как ты тут, освоился уже, в Яндске-то? Друзья-подружки появились? — Не мой уровень, увы, — ответил он, томно прикрыв глаза. — Я посижу тут с вами? — Да мы ж тебя, считай, в лучшую школу отдали, Геннадий Палыч! — воскликнул Павел Григорич. — В первый лицей пришлось бы бабок занести немерено… И что, тебе всё равно не нравится? — Бать, ну провинциалы — они и есть провинциалы. — А переводись к нам в Голубой Город, — предложил Роман Михалыч. — Чтобы мне каждый день в междугороднем автобусе трястись? О нет. — Тебе не угодишь, Ген, — покачал головой отец. — Ну… чтобы мне угодить, можно было бы вернуться в Питер. — Ну ты сказанул! Питер! Мы ж квартиру сестре Маринкиной уступили, забыл? — Чего? — Геннадий прищурился: такая важная информация каким-то образом прошла мимо него. — Ну, это ж Маринкины с сестрой квартира была, наследственная, так сказать. Сестра её на съёмной с мужем жила, а они теперь тоже, так сказать, расширяются, вот мы им и уступили. — Ну вы даёте, конечно. — А что? Ты, Геннадий Палыч, зря провинцию-то хаешь. И тут люди есть хорошие. — Мы, например, — поджал глазки Роман Михалыч, и в углах их появилась сеть морщинок. — То есть ты и не планировал в Питер обратно переводиться? После Крёкшинской стройки? — А что? Тут своей работы хватает. К тому же, знаешь, Ген, народ вот правильно говорит: где родился, там и сгодился. Я здесь чувствую прямо, что родные стены помогают, — Павел Григорич довольно отпил водки. — В таком случае позволь тебе напомнить, что мама родом из Питера, — не унимался Геннадий. — Мама твоя — женщина! И она должна за мужчиной идти, правильно, Ром? — тот обстоятельно кивнул. — Раньше баба, когда замуж выходила, вообще переставала частью старой семьи считаться. Переезжала к мужу и жила только с ним. Это сейчас свободу развели… — Тогда ты, может, вспомнишь, что я родом из Питера?! — Геннадий уже начал возмущаться и закипать. — А вы, гражданин, паспорт покажите для достоверности, — пошутил Роман Михалыч, и кухня залилась мерзким мужицким смехом. — Ну, раз ты родом из Питера, Ген, — то поступай туда после школы. Тебе ж всего, считай, годик остался! — Замечательно, — тот закатил глаза. — Пап, нас все пытаются отсюда изжить, разве ты не видишь? — Что, угрожают? — насторожился Роман Михалыч, но Павел Григорич поспешил его успокоить: — Да это он в нас, следопытов, играет. Такие теории выдумывает, хоть детектив пиши. Чуть ли не то, что Михал-Иваныч чудесным образом выжил и грозит нам сейчас. — Да помер он давно, — подтвердил Роман Михалыч. — Весь Яндск гада в последний путь провожал. От приступа умер — обыкновенная смерть! Тут у меня вот с Летречевым ничего не сходится… — Геннадий с отцом прислушались. — Удалось разговорить жену его, которая после смерти его в монастырь сбежала, тот, что в Забережье. Он его на свои деньги ворованные строил. И говорит — представляете? — что он совершил суицид. И что это грех, поэтому весь монастырь это скрывает, а продолжает поминать и почитать его. — Да брешет! — Павел Григорич пнул рукой воздух. — Столько денег у человека было, хоть жопой ешь — и он совершил суицид? С чего? Слишком скучно жить стало? — Да их не поймёшь. То говорят, убийцу искать надо, то на самоубийство списывать… а назавтра прихожу — они уже передумали. Ищи, говорят, убийцу, всё равно, что там жена эта говорит. Я тяну уже как могу… Вот я, ей-богу, правда отказался бы от дела этого и свалил куда подальше. Но поставили ведь! Теперь не отвертишься. — Очень жаль, что я не ваш сын, Роман Михалыч, — съязвил Геннадий и под невнятные выкрики отца удалился в свою комнату. Он чувствовал себя так, будто ему подписали приговор: лишение свободы сроком в год и три месяца. А плакат Солнечной системы глядел на него со стены безжизненной тьмой и холодными глазками планет, демонстрируя полное равнодушие к его проблемам.
