#45
11 июля 2026 г., 19:33
12 апреля 2017
День космонавтики. Геннадий помнил, как год назад в этот день географу удалось свозить его класс на экскурсию в Пулковскую обсерваторию, и впечатления Геннадия от поездки впору было сравнить с метеоритом, что, блеснув ярчайшим лучом, ударил его в самое сердце и оставил там глубокий кратер. И кратер этот наполнился не пустотой, а осознанием космической пустоты. В тот день будто специально для него вечно хмурое питерское небо разогнало свои облака, и Геннадий смог заглянуть в телескоп. На фоне кромешной черноты то тут, то там вспыхивали белые искорки — какие-то ярче, какие-то бледнее, чуть различимыми мазками проявлялись туманности, и всё это наводило на какое-то особенное чувство, помесь тоски и благоговения. Тяжесть космического одиночества опустилась на плечи Геннадия грузом, сравнимым по массе с самой Землёй, но в то же время непреодолимо приятно и гордо было ощущать себя результатом уникальных эволюционных процессов, произошедших случайно на крошечном островке Вселенной. Эти процессы, например, привели к возникновению глаз и телескопов — чтобы человек мог погрузиться в самое глубокое и соприкоснуться с самым великим, пережив своё одновременное величие и ничтожество. Это чувство трудно было держать в себе постоянно; оно тем и было ценно, что всегда присутствовало как бы фоном, а вспыхивало лишь в критические моменты. Вот и сейчас, тоскуя по Петербургу и думая повесить его фотографии рядом с плакатом Солнечной системы, Геннадий задержался взглядом на зелёно-голубой Земле и вновь ощутил это. Он совершенно запутался в той мелочной человеческой возне, что охватывала эту бедную планету целиком и маленький городок Яндск в частности. Вот вроде всё он уже понял — а всё равно ввязался в какую-то полукриминальную драму с мистическим флёром, и зачем? Какое ему дело было до того, как бандиты терроризировали Яндск и его семью? Все люди одинаковые, и отношение к ним не должно строиться на степени родства. Его родители тоже совершают ошибки и плохие поступки, и он не должен их поддерживать, защищать и оправдывать. Каждый человек одинок, а связи люди выдумали, чтобы легче было справляться с этим одиночеством. Геннадий решил, что больше его ничего не будет трогать. Ни семейные ссоры, ни разборки в классе, ни тем более никакой Михал-Иваныч. Если что — он поразит его тирадой о том, что не обязан отвечать за грехи своего отца и деда, что он отдельный независимый человек. А яблоня у подъезда меж тем начинала раскрывать свои мыльно-белые цветочки, и, выйдя из дома утром, Геннадий был готов поклясться, что заметил позади этой россыпи некую тень. Самурай. Как бы ни красива была это яблоня, надо было помнить, что она ядовитая — может, начать носить медицинскую маску? Геннадий скорее отошёл как можно дальше по направлению к школе. Но Михал-Иваныч ведь сказал, что вернётся только в оранжевую луну, то есть где-то в сентябре, зачем ему сейчас вызывать галлюцинации? В поисках ответа Геннадий прямо по пути открыл диалог ВК с ДВ, где тот скидывал ему текст журнальной статьи про мифологию яндов. Точно! Оранжевая луна и мартовский плач — это не границы пробуждения и угасания тёмной мистической силы, а точки, где происходит своеобразная пересменка. Во время мартовского плача боги уходят на покой, но на смену заступают низшие духи деревьев, которые как раз начинают распускаться. Духи деревьев живут тогда же, когда и дерево, и активны в период цветения и плодоношения. Но тогда у Геннадия что-то не складывалось, ибо видение самурая случилось после его победы на выборах девятнадцатого октября. Тогда яблоня, конечно, ещё не облетела полностью, но всё равно была уже не очень живой. А до этого? Он только получал от неё яблоками по башке и спотыкался об неё до боли в боку. Это тоже были проявления так называемого «духа дерева»? И сейчас Михал-Иваныч не ушёл ни в какое подполье, а продолжит действовать через видения, раз это так подходит яндскому циклу? «Дайте мне хотя бы до лета дожить спокойно…» — мысленно проговорил Геннадий. Однако читалку мыслей, чтоб услышать его, никто пока ещё не изобрёл.***
Комедчиков влетел в лицей стремительным ветром, попав на конец пятого урока, которым у 10А было общество. Он знал, что Лилия уже не примет его с прежней теплотой и не предложит чай, но он, наверное, даже хотел зайти именно на её урок, чтобы как раз подчеркнуть это. Я же, Дениска Комедчиков, к вам всей душой, а вы… оборачиваетесь ко мне задом, точно избушка из сказки. Новый охранник задержал его до самой перемены, но не потому, что посчитал подозрительным типом. Он-то как раз узнал Комедчикова, расспросил там о том о сём, потом уточнил у него несколько слов для кроссворда, связанных с биологией и химией. Со звонком Комедчиков понёсся на третий этаж и обнаружил в кабинете практически полную пустоту. Лилия поспешила к коллегам, а ученики 10А разбрелись кто куда: Еля побежала сплетничать в туалет с девчонками из другого класса, Марат пошёл к Виноградскому, Леденцов с Потёмкиным спустились к аварийному выходу возле столовой и затаились там в своём блаженном одиночестве, но главное — куда-то пропали Настя, Кропоткин и Пионтковский. Интересно, втроём или по отдельности? — О, коммунист притопал, — съязвил Геннадий, восседавший в гордом одиночестве на третьем ряду. — И вам добрый день, убеждённый абсентеист, — Комедчиков опёрся руками на парту Насти. — Что, всех уже тут распугал, да? Осталось полторы калеки. — Полторы калеки и, по крайней мере, один полноценный человек. — Да, я такой, — хихикнул Комедчиков. — Или ты Даньку имеешь в виду? Или Сашку? А, хрен с тобой, всё равно ты полноценных людей различать не можешь. — Ну-ну, — Геннадий откинулся на спинку стула. — Раз у тебя такие критерии, говорить нам с тобой не о чем, это всё равно что бисер метать. — Чего? — непонимающе приподнял бровь Комедчиков, однако ответа так и не получил, потому что всех прервал задорный Настин смех из коридора. Пара секунд — и она сама влетела в класс, а за ней зашли Кропоткин и человек в длинном кожаном плаще и ярком галстуке. — О, Дениска! — Настя по-дружески обняла Комедчикова, но тот отстранился. — А ну-ка стойте, — он встал перед Кайгородовым, вмиг сделавшись смешным из-за их разницы в росте, — этот чёрт что тут забыл? — О, ты тоже тут? — Кайгородов нагнулся к нему, разглядывая. — Вы что, знакомы? — опешила Настя. — А как же! — Комедчиков раздражённо отшатнулся назад. — Всё-таки эти… одноуниверники! Этот хрен скоро вместо Ларисы Петровны будет кафедрой ботана заведовать! Он её всю кактусами заставил, хотя сам МХКашник ебаный, творческая личность, ёпта! Кропоткин чуть отошёл в угол, не желая особо принимать участия в перепалке. Кайгородов лишь по-доброму усмехнулся. — Ну… кактусы, и что? Замечательные растения. — Да не в этом дело!.. — Комедчиков уже завёлся, замахал руками, но Кайгородов только похлопал его успокаивающе по плечу и отошёл. — Давай потом; я всё-таки не за тобой в Яндск приехал. Ты-то уж точно главой отделения тут не будешь. — Ага! Так ты опять со своей «Партией»!.. — А, кстати, — вмешалась Настя, втиснувшись между ними и указав на Геннадия, — вот тот самый Кавелин. Про которого я говорила. — О, да я становлюсь знаменитым, — усмехнулся Геннадий. Кайгородов встал у первой парты. — Так это ты? Что ж. Настя говорила вроде, ты тут местный активист? — Смотря в плане чего. — Тогда рассказываю, — Кайгородов стал подворачивать концы длинных рукавов плаща. — Зовут меня Артём Кайгородов, я из Голубого Города, и у нас есть замечательная инициатива — Партия Подвал. Это способ, так сказать, реально влиять на какие-то общественные решения и менять мир к лучшему. И мы думаем открыть яндское отделение… — И что, много вы изменили? — недоверчиво спросил Геннадий, намекая, что сам результатов их деятельности не видел. — Много или мало — не столь важно; важно, что это действительно к чему-то привело… Успех — он, знаешь, как цветение кактуса. Редкий, но яркий. — Да не слушай ты его, — вмешался Комедчиков, но не чтобы отговорить Геннадия — скорее, чтобы заткнуть Кайгородова. — Эти лузеры пока только пивную прогнали и засели там вместо них в подвале. И мнят это великим достижением. — Ну да, и нам, и жителям было не очень приятно, что под окнами бухие мужики ходят, — пожал плечами Кайгородов, спрятав руки в карманах плаща. — Вам? Да вы там не жили сроду! Как ты можешь за всех говорить, когда сам живёшь в ебучем центре в роскошной хате? Ничего никому не мешала эта пивная. — Ага, конечно. Тебе просто обидно, что ты сам туда несколько раз заглядывал ради самого мерзкого пива. — В принципе, — Геннадий оценивающе оглядел обоих, — мне тоже не очень нравятся все эти увеселительные заведения. Они только для нищих маргиналов, которые по-другому не могут проводить свой досуг. — Да не слушай ты его! — повторил Комедчиков. — Вот ты говоришь так, будто вы там, ебать-копать, целый район облагородили. А на деле что? Сами проводите в своём подвале псевдоинтеллектуальные вечера с кучей вина и того же самого пива — но уже, конечно, не с «Балтикой 7», а с каким-то неебическим крафтом, с какими-то ароматизаторами для педиков. Это, блин, даже пиво ненастоящее! Пивной напиток, пивосодержащий продукт — но не пиво! И вы так же гуляете и кутите там потом по ночам, так что для района разницы никакой. — Ну… я просто считаю эту жизнь праздником, — подмигнул Кайгородов. — Вот и иди празднуй в свой Голубой Город, что ты тут забыл вообще? Это моя сфера влияния. — Конечно. Может, и недострой возле уника был твоей сферой влияния? Однако ж и его скоро постигнет реновация. — Недострой… — Комедчиков осёкся. В голове тут же всплыли приятные воспоминания, как он в моменты одиночества чапал дворами до родимой заброшки, курил там на самом высоком этаже с видом на район, а в одну комнату даже перетащил выкинутое кем-то кресло. — Ты про… про нашу заброшку? — Да не расстраивайся ты, Дениска, — попыталась утешить его Настя. — Мы другую какую-нибудь найдём. — Какую другую? — Комедчиков уже стоял в боевой стойке, готовясь защищать дорогое ему место от лап противных либералов. — Если мы одну отдадим, они весь город изуродуют! Что вы там собрались делать? — Торговый центр, — невозмутимо ответил Кайгородов, заранее зная, какое недовольство это вызовет у Комедчикова. — Какой торговый центр?! Вот, пожалуйста, о чём я и говорил — вы ломаете жизнь простым людям, заботитесь только, чтобы вам, всем таким туда-сюда обеспеченным, было где веселиться и деньги тратить… Внезапно его прервал смех Геннадия. — Ну это… уморительно, конечно, — заключил он. — Настоящий спектакль, — Кайгородов посмотрел на него выжидающе. — Если предложение ещё в силе, то я отклоняю его. Я не верю, что простая реновация зданий что-то изменит. Работать нужно с идеями людей, просвещать их, но я понаблюдал тут и понял, что люди здесь просвещаться не хотят. Поэтому — уж простите. — У нас много направлений, — возразил Кайгородов. — Это я просто по реновации, ты можешь быть по чему-нибудь другому. — Исключено. Пока общество само не хочет меняться — менять его бесполезно. — Весьма пассивная позиция. — Зато она рациональная. Я не хочу ввязываться в эту мышиную возню, но с радостью понаблюдаю за ней со стороны. А если тебе нужны активисты, — Геннадий кивнул головой вбок, — то вон он там, в углу. Активист местного розлива, готовый бороться за мнимую свободу простых граждан. Кайгородов, Настя и Комедчиков одновременно обернулись, и стоявший тихонько в углу Кропоткин аж побагровел от такого внезапного внимания. — А… когда я? — запинаясь, спросил он. — Ничего я тут такого не делаю… — Я помню Крёкшино! — крикнул ему Геннадий. — Так-так-так, — Комедчиков, закатывая рукава кофты, приблизился к Кайгородову. — Даньку трогать не смей! И крёкшинскую стройку тоже! Она должна стоять там как символ грандиозной победы трудового народа над бесчеловечным буржуйским замыслом! — Скорее, победа двух террористов, — вздохнул Кайгородов. — Они просто неосознанно завершили то, что начали крёкшинцы! И вообще, Дань, — Комедчиков переключился на Кропоткина, подойдя к нему и обхватив за спину, — если в ГГ или здесь увидишь этот ебанутый галстук — беги от этих людей подальше. Партия Подвал — это просто сборище богатых детишек, которые только и делают, что используют деньги и связи родителей, чтобы всё поменять так, как хочется лично им. И называют это так, будто они меняют целый город в интересах общественности. — Ну так, если есть деньги и связи, почему бы их не использовать? — Кайгородов ухмыльнулся, всем видом стараясь вызвать у Комедчикова зависть. — Ну вот и ищи себе таких же богатеньких мажоров, а нас не трогай! — Ладно, — развёл руками Кайгородов. — Видимо, я приехал в Яндск слишком рано, и он ещё не зацвёл… Кгхм. Я пойду; а с вами, барышня, мы ещё встретимся, — он пожал руку Насте. — Тебя до раздевалки проводить? — весело спросила она, виновато улыбаясь. — Да нет; выпрыгнуть из окна я смогу сам. — Можешь прямо из этого, — Комедчиков указал на окно возле учительского стола. Кайгородов оставил его подкол без ответа и гордо удалился. Настя расхохоталась в полный голос и прошла к своей парте. — Ох, Дениска-Дениска… — А что? — тот нахмурился. — Ты когда вообще успела связаться с этим либерахой? — Я просто не делю людей по политическим взглядам, — пожала плечами она. — И Артём классный. Он, кстати, «Линзой» занимается. — Чем-чем? — Это завод бывший, — нерешительно пояснил Кропоткин. — Из которого сделали какое-то место для художников. — Ну, это в его стиле, — Комедчиков презрительно махнул рукой. — Нет бы завод восстановить… И при этом они считают, что помогают обществу! Вот что ты в них нашла, Настюх, а? — А я жить жизнь хочу, а не на заводе работать, — решительно ответила Настя, продолжая улыбаться и переводя взгляд с разгорячённого Комедчикова на тихого, но затаившего сильную обиду Кропоткина.***
14 апреля 2017
В пятницу НН вызвали в Голубой Город в министерство, и он, видимо, предвещая своё разбитое состояние после беседы, решил в этот день в школу даже не заглядывать и отменил все свои уроки. У 10А от этого образовалось окно в два часа — очень соблазнительное время, чтобы уйти совсем, проигнорировав седьмой урок экономики. Однако ТН приказал всем на нём быть: от «урманцев» сейчас особенно не должно было быть никаких выкидонов. Так что они если и разбрелись по домам, то только на время. Потёмкин с Леденцовым разошлись у крыльца: Леденцов хотел снова сходить в больничную часовню, и Потёмкин не стал его удерживать. Вряд ли Мацукин станет совершать что-то плохое на работе, в стенах больницы. Да и у Потёмкина было занятие — сегодня по плану они должны были вводить мясо в рацион, так что он на подступах к дому Леденцова купил свежую куриную грудку и замороженные овощи. Зайдя на кухню, он сперва довольно улыбнулся, подметив, что ведёт себя тут уже совершенно по-хозяйски. Однако тотчас, словно молнией, память пронзило фразой Мацукина. Дьявол. Дьявол, мешающий Леденцову жить. Точно так же, как Потёмкин заходил на его кухню, сам решал, что тот будет есть, готовил — точно так же он врывался без спросу в его жизнь, устраивая тайные встречи с его «духовным учителем» и контролируя каждый шаг. Нет, нет, нет. Потёмкин активно замотал головой. Ему самому было противно использовать такие методы, а главное было вовсе то, что он преследовал благую цель. Помочь Леденцову во что бы то ни стало. Чтобы никакие духовные наставники не посмели разрушить его. Потёмкин скорее разложил продукты и в процессе готовки, как обычно, постепенно отвлёкся от мыслей. Пустая холодная кухня наполнилась ароматами запечённой с щепоткой специй курицы, плотного варёного риса и разогретых овощей. Он сам попробовал кусочек курочки — нежная, мягкая, чуть волокнистая, совсем как Леденцов любит. А там уже и послышался звук входной двери — и Потёмкин, протерев быстренько руки полотенцем, поспешил в прихожую. — Сежка! — он, кажется, и за этот час успел здорово соскучиться, и теперь решил даже помочь Леденцову снять верхнюю одежду. Тот ответил только неловкой, будто вынужденной улыбкой и растерянными кивками и молча скрылся в ванной. Наверное, подустал от общества. В больнице, что ли, много народу было? Потёмкин повесил у двери его пальто с шарфиком и уселся рядом. — Сежка, — позвал он тихо, когда дверь ванной отворилась, — я тебе приготовил там… Ты поешь, хорошо? — Угу, — тот снова отрешённо кивнул. — Я не хочу. — Как это не хочешь? — Потёмкин с удивлением распахнул глаза и приподнялся. — С завтрака же уже много времени прошло, как раз пора. — Я не хочу, — повторил Леденцов, не глядя на него. — Сегодня… не надо. Потёмкин застыл, уставившись на него выжидающе, отчего Леденцов некомфортно задёргался и стал искать, куда бы деть руки. Продолжать речь он не собирался; однако Потёмкин не хотел оставаться в неведении и, взяв Леденцова за неспокойную руку, потянул в сторону кухни. Оставив его у стены, Потёмкин вновь пристально вгляделся и задал один лишь вопрос: — Почему? — Так надо, — пожал плечами Леденцов, и настойчивое молчание в ответ намекнуло на необходимость продолжить фразу. — Я ведь, ну… к Константину Станиславовичу ходил… — он сжал пальцами локти. — Сегодня особенный день. Сегодня Бог умер. Потёмкину словно подбили снизу сердце, и он легонько вздрогнул. Леденцов наконец осмелился посмотреть на него — и сделал это таким жалобным, виноватым взглядом; ему очень не хотелось, чтобы два значимых для него человека снова разошлись во мнениях и перепутали всё в его и так нестабильной и мятежной голове. Потёмкин тихо вздохнул, собираясь с мыслями — он собирался сделать именно это. — Разве Бог умер, чтобы ты тоже умирал? — спросил он как можно более нейтральным тоном, без жалости и без пренебрежения. — По-моему, как раз наоборот. — Ну… да, но… — Леденцов стал нервно почёсывать локти. — Но сегодня особенный день. Хотя бы один день надо, чтобы вспомнить о Его жертве… Ты знаешь, как эта неделя называется? Страстная. А страсти — это страдания. — Сежк, ты и так довольно уже настрадался, — Потёмкин слегка нахмурился. — Тебе надо восстанавливаться. А врач помнишь, что написала? Через три недели можно вводить мясо. Поэтому давай… — Только не мясо, нет, — Леденцов замотал головой и прижался к стене. — Нет, совсем нет. Ты не понимаешь… Я не от того страдаю. Я от всякой своей личной фигни. А истинного страдания не чувствую. Сегодня мы Евангелие читали о том, как Христа распяли, и там один чел даже заплакал… А я стою — и ничего не чувствую. Никакой реакции. Как камень какой-то. Константин Станиславович сказал, что мне очень надо работать, чтобы размягчить своё сердце. Только тогда… — Леденцов с силой зажмурил глаза. — Тогда я смогу быть верен Богу. А я… не могу быть верен Ему даже один грёбанный день… — Сежк, ну что ты, — Потёмкин приблизился и положил руки ему на плечи. — Ты очень много работал. Ты вспомни, как ты сначала строго пост держал?.. И сердце у тебя вовсе не каменное, а очень ранимое. Просто ты побоялся на людях показать. — Правда? — глаза Леденцова с надеждой открылись. — Конечно, правда, — кивнул Потёмкин. — Ты, знаешь, очень глубоко всё чувствуешь, и всегда как-то по-своему. Просто другие так долго не понимали чувствительности твоего сердечка, что ты решил его запереть и никому не показывать, — руки Леденцова дёрнулись и сомкнулись в замочек в районе грудной клетки. — Вот так, да. И это правильно, что ты бережёшь своё сердечко. Оно и так уже много страдало, и надо не допустить, чтобы оно поранилось снова. А Бог и без этого всё заметил, что ты очень переживаешь. Он ведь всё видит, правда? — Правда, — согласился Леденцов, но в растерянной беготне взгляда всё ещё сквозила неуверенность. — Но я всё равно… очень боюсь сильно. Вдруг что-то плохое случится? Если я мясо поем. — Да что же может случиться плохого? — Потёмкин заговорил нежнее; это явно действовало на Леденцова лучше. — Это ведь, наоборот, нужно для твоего здоровья. — Мне Константин Станиславович рассказывал… — Потёмкину стало уже невыносимо слышать это имя, и руки чесались отвинтить наконец голову этому Константину Станиславовичу, чтобы он не смел больше засорять своим вздором мысли Леденцова. — Рассказывал… про причастие. Там в ходе ритуала люди едят хлеб с вином, и если начать есть с плохими помыслами, то можно заболеть или даже умереть. И я… вдруг я… — Леденцов совсем сжался, вцепившись пальцами в рукава свитера и сдвинув близко колени. — Ну-ну, не бойся, — Потёмкин потрепал его по плечам, а потом вдруг отошёл и присел на стул, похлопав себя по ляжкам. — Садись. Леденцов испуганно выглянул из своей позы заточения. Мягкие бёдра Потёмкина растекались по сиденью, так и молили взгромоздиться на них, и Леденцов вскоре не выдержал и пристроился у него на коленях. Руки снова задрожали и задёргались, не понимая, куда себя деть. — Ты возьми, если хочешь, — Потёмкин взял и отпустил пышную складку на своём боку, и Леденцов тут же обнял его за поясницу, внутренне обрадовавшись, что Потёмкин сам разрешил ему это. — А теперь, — Потёмкин взялся за вилку, отломил и нанизал на неё кусочек курицы, — давай хотя бы немного попробуем. Брови Леденцова испуганно изогнулись, словно к его лицу подносили не вилку, а дуло пистолета. Он покривил губами, шмыгнул и, зажмурившись, всё же решился приоткрыть рот. Такая странная и незнакомая текстура — волокнистая, так легко распадающаяся, но которую так долго надо прожёвывать. Леденцов попробовал пару раз сомкнуть зубы — но не выдержал и выплюнул кусок. — Ай-яй-яй, — протянул Потёмкин тоном строгой воспитательницы. Леденцов ещё сильнее зажмурился и прижался к нему; он чувствовал, как Потёмкин засуетился, убирая кусок курицы с брюк Леденцова. — Не надо, Сежк, нехорошо. Давай ещё раз попробуем. — Страшно, — вырвалось у Леденцова, и он ощутил мягкую руку на своих волосах. — Всё будет хорошо, ничего страшного не произойдёт, — Потёмкин снова загремел вилкой, уместив на ней ещё и немного риса с тёплыми кубиками моркови. — Давай. Леденцов чуть отлип от него и снова приоткрыл рот. И, едва вилка скользнула по замкнувшимся губам, Потёмкин осторожно приложил к ним два пальца, слегка надавив. — Не бойся. Главное — пережёвывай хорошо. Леденцов послушно принялся жевать, хотя внутренне умирал уже от раздиравшей его неопределённости. Ему было так противно, что Потёмкину приходится возиться с ним, как с маленьким. И так противно, что он всё же предал Мацукина и не стал поститься в такой важный день. Леденцов делал плохо всем — и за что-то удостаивался сжимать в руках такое приятное мягкое тело Потёмкина, есть приготовленную им еду — такую же невероятно нежную и вкусную, как и всегда. И как будто от незаслуженности этих благ он не мог в полной мере их прочувствовать и поблагодарить Бога за это, что Тот посылает ему их, даже когда он грешит направо и налево. Сглотнув, Леденцов резко поджал губы и, как Потёмкин убрал пальцы, уткнулся ему в грудь и заплакал. — Сежка… — Потёмкин отложил вилку и обнял его. — Что случилось? Леденцов не отвечал, только часто ныл и всхлипывал. И тут поплохело уже Потёмкину. Он действительно ничего не понимал. Истолковывал веру Леденцова так, как ему было выгодно, чтобы тот его слушался. Ему ведь необязательно было вводить мясо именно сегодня. Можно было потерпеть и до завтра, и даже до послезавтра, но Потёмкин с чего-то упёрся в сегодняшний день и не хотел ничего менять. Опять он повёл себя слишком жёстко не там, и Леденцов плакал теперь из-за него. Он вздохнул и, отпустив одну руку, поставил её локтем на стол и подпёр голову. Что теперь было делать? Ждать, когда Леденцов успокоится? Оставить его голодным и самому съесть всё? Нет, Потёмкин не посмеет. Это годится теперь только для того, чтобы оставить на мусорке бродяжкам. Столько усилий в топку — и только из-за того, что Потёмкин чудовищно упрямый. Дьявол. Мягкие пальцы больно вцепились во взмокшие кудряшки, и Потёмкин чуть не поблагодарил случай за то, что Леденцов сейчас не видел его. Тот плакал и не видел его растерянного лица, его устремлённых в пустоту на стене глаз, его сквозившей изнутри неуверенности. Он совсем потерялся в верности и обоснованности своих действий. — Вадимушка? — тихо послышалось рядом. Плаксиво, словно у человека отбирали последнюю опору — а так оно и было. Потёмкин сильно прищурился, напряг раскрасневшиеся щёки. — Прости, — гулко вырвалось у него. — За что? Что с тобой? — Леденцов поёрзал на нём и наклонился вбок, чтобы видеть его профиль. — Прости, — повторил Потёмкин, спешно убрав руку со стола и выпрямившись. — Я… не понял, что у тебя важный день сегодня. И… заставил… — Не надо, — Леденцов похлопал его по бокам. — Мне… вкусно, правда. Я доем. — Правда? — Потёмкин покосился на него с недоверием. — Правда. Я сам доем, — Леденцов активно закивал, потом отпустил Потёмкина и, не слезая с него, взял себе тарелку с вилкой. Действительно ли ему понравилось или он решил доесть лишь из чувства вины? У Потёмкина уже не было сил разбираться. Он обвился руками вокруг Леденцова и, склонив голову к нему, стал устало наблюдать, как он кушает — быстро, неловко, точно у него сейчас кто-то отнимет еду. — Не торопись, — только и смог вымолвить Потёмкин. — Угу, — Леденцов зажевал медленнее. — Кстати, Вадимушка… А ты на Пасху к нам не пойдёшь? — А что мне там делать? — пожал плечами тот. — Я же неверующий. — Ну, а какая разница… Я не про это. Меня Константин Станиславович к себе пригласил, мы не будем прямо в храм идти. И он сказал, что тебя тоже очень ждёт, — Леденцов вдруг вздрогнул, издав непроизвольный смешок. — Ну, я ему рассказывал про тебя немного… Что ты мой друг, очень хороший и заботливый. — И он пригласил меня? — медленно спросил Потёмкин, переваривая услышанное. — Угу. Так и сказал, что очень хочет видеть. Вот это новости. Про их тайную встречу Леденцов до сих пор ничего не знал, значит. Потёмкину очень не хотелось встречаться с этим человеком ещё раз. Зачем? Снова слушать, как он обзовёт его дьяволом? Но как тогда объяснить Леденцову свой отказ? Он наверняка обидится. Да и сам Потёмкин обидится, если Леденцов выберет времяпровождение с Мацукиным и поедет в Крёкшино один. Это может быть даже опасно. Так что, собрав остатки воли, Потёмкин смог легонько улыбнуться и ответил: — Хорошо. Я приду к вам. А давай вообще вместе с вокзала поедем?..***
Собираясь на время окна домой, Настя обнаружила в шкафчике сиротливую красную розочку — и тут же выбросила её в урну прямо на лицейском крыльце. Скорее всего, это было дело рук Кропоткина, но ей, по правде, даже не хотелось этого знать наверняка. Первый раз в жизни в свой день рождения она оказывалась совершенно одна. Раньше они всегда собирались на праздник с Милой и их мамами, или Верочка, их первая классручка, после уроков приносила торт и устраивала чаепитие, или Настю приглашали на вписку у Марьянова. Теперь же никому до неё не было дела. Вроде бы того Настя и добивалась: чтобы от неё отстали те, кому она интересна лишь как лёгкая беззаботная девчонка, а не личность — но всё же хотя бы какого-то внимания и движения хотелось. Она с радостью бы прогуляла вообще весь этот учебный день и затусила бы в Голубом Городе, конечно — вот только у неё не было достаточно денег. Такая прозаическая, глупая и жизненная причина. Сидеть в школе было скучно, бродить по унылым апрельским улицам Яндска — тоже. Дома её ещё сильнее раздавило бы одиночество, и она неожиданно решила заглянуть к маме на работу. Настя сегодня даже не одевалась по-праздничному: пришла в той же чёрной рубашке и короткой плиссированной юбке, в каких ходила с начала весеннего потепления. И укладку никакую не делала, хотя в честь такого дня можно было бы себе это позволить. Настя резво взбежала по маленькой лестнице одной из старых пятиэтажек близ центра и юркнула за дверь салона красоты, рядом с которой висела огромная распечатка страшной брюнетки с кричащим макияжем и стрижкой «боб». Внутри пахло сладким шампунем и косметикой и трещало радио с одной из ловивших в Яндске радиостанций, где играла всякая попса. Мастерицы и администраторша сидели вокруг одного из рабочих мест, скучавшие в отсутствие посетительниц. — Ма-а-ам, — позвала её Настя, притаившись у стойки при входе. — Ты не занята сейчас? Женщины оглянулись на неё и заплескали руками. — Ой, Настенька! — заулюлюкала одна из них. — Что-то ты совсем к нам перестала заглядывать. А у нас подарок для тебя, от всего, так сказать, салона! Она пошарилась на стеллажах и вручила Насте паллетку чёрно-серо-металлических теней. — Мама сказала, ты по всему этому мрачному сейчас? — М… Спасибо, — вежливо кивнула Настя, заметив на себе осуждающий взгляд матери. Что ей опять не нравилось? — А у вас уроков нет, что ли, сейчас? — спросила та. — Николаич в министерстве торчит, поэтому у нас окно, — пожала плечами Настя. — Пойдём выйдем, — мама неохотно поднялась и, накинув на себя лёгкую весеннюю куртку, вывела Настю на крыльцо. — Насть, ты не обижайся, — начала она, глядя куда-то вдаль. — Мы с Димой хотели тебе деньги подарить, ну, ты уже взрослая, сама решишь, что тебе надо… Так мы думали. — М, и чем же я не оправдала ваших ожиданий в этот раз? — съязвила Настя. — Ты не дерзи. Что это за билеты у тебя повсюду? Из Голубого Города и обратно? Ты туда ездишь, что ли? — Мам, если ты решила поинтересоваться моей жизнью, то можно было просто спросить, а не копаться в моих вещах. — Я не копалась! Просто у тебя, как всегда, бардак, мы же за собой не убираем… Ну так что? Где ты пропадаешь вечно? Я теперь понимаю. — А что такого? — Настя взмахнула руками. — Мам, ты посмотри вокруг: где тут время-то вообще проводить? По грязи этой шататься? — Ты б в моё время пожила, у нас там вообще такой жизни не было, как у вас, — мама гордо отвернулась, чтобы Настя вообще не попадала в её поле зрения. — А у вас сейчас всё есть, а вам всё мало. — Не знаю, где ты это «всё» увидела… — Так, всё, Насть. Мы с Димой стараемся, работаем, а ты деньги спускаешь непонятно на что, всё на тусовки какие-то, не нагуляешься никак! А меж тем тебе не мешало бы об учёбе подумать. — Я поняла, мам, — Настя недовольно цокнула языком. — Вот прямо сейчас пойду в школу и буду заниматься отменённой биологией. — Прекрасная идея, — мама направилась обратно ко двери салона. — Дома продолжим разговор. И помни, что я просто хочу тебе всего самого лучшего. — Конечно, — Настя быстро спустилась по ступенькам. Как интересно получалось: матери, значит, можно было заводить отношения с какими-то «Димами», а дочери съездить и культурно развеяться — нельзя. Нет, Настя теперь чисто из принципа решила во что бы то ни стало попасть сегодня в ГГ. Хоть на вечер. Она зашагала в направлении автовокзала, попутно написывая Комедчикову. У того наверняка должны были быть деньги и студенческая карта для получения стипендии, так что он мог бы занять. Прив У тебя не будет занять до ГГ и обратно? — Настя Накра, 12:48 Насть Прикинь Я носом печатаю — Денис Комедчиков, 12:57 Чего бл — Настя Накра, 12:58 Я серьезн вроде получаеься дажк — Денис Комедчиков, 13:00 Комеда блин Мне реально деньги нужны — Настя Накра, 13:01 А я реально писать не могк Го звонок — Денис Комедчиков, 13:07 Настя остановилась у одной из многочисленных скамеек, что попадались на всём пути до вокзала по «зелёной полосе» из старых деревьев, высаженных ещё при основании Яндска. Закатив глаза, она позвонила Комедчикову, и тот после серии гудков ответил каким-то истеричным смехом. — Комеда, что это, блин, такое? — крикнула она. — Ты прикалываешься опять? — Насть, — произнёс он сквозь смех, — со мной тут, короче, такое… Ты лучше сядь. И старайся особо не ржать, — странно, ведь сам он грубо нарушал эту рекомендацию. — Короче… помнишь, ты рассказывала, что этот ебучий кактусник собрался нашу заброшку оттяпать? — Это Кайгородов, что ли? — Настя настороженно прищурилась. — Он самый. Я ему, короче, стрелу там забил. Ну, чтобы мы как настоящие пацаны решили, кому место достанется. А он явился! Ты понимаешь! При параде, блин! Опять в своём плаще, галстуке — депутат, не меньше! Я ему говорю: ты как в этом всём пиздиться собираешься? А он говорит: а кто говорил, что я собираюсь? И начал задрачивать что-то, что всё, и землю уже купили, и со дня на день там охрану поставят, короче, плакала заброха наша. Ну, я попытался ему всё-таки врезать, ну, так, чтобы напоследок хоть знал, да вот, понимаешь… ну, я пивчанского захватил, естественно, перед стрелой-то, и вот меня что-то понесло, и я, это… свалился, короче. — Комеда, ты… — Настя вдохнула, покачав головой. — Ты долбоёб. — Я героически пострадал за заброшку! — возмутился тот. — А этот кактусник такой благородный, блять, аж противно! Скорую мне вызвал, блин. Да я б сам до травмы дошёл! У меня тут не всё пока ещё рассыпалось… — Что с тобой там вообще? — Да руку одну сломал, я ж на неё опёрся, а другую ушиб так, что ничего взять в неё нормально не могу. Ну и по мелочи там… Да всё пройдёт, Настюх, забей вообще. Ты там что, приехать хотела? — Точно не сегодня, — Настя озадаченно попереминалась с ноги на ногу. — На выхах — может быть… Ладно, я на урок пойду. — Давай, Настюх, учись! А то я всю технику безопасности, как видишь, позабыл… Настя завершила вызов и действительно потопала обратно в школу. Нет, занимать у Комедчикова был не вариант: не могла же она обкрадывать травмированного человека, который ещё и сам себя обеспечивает без родительских подачек. Но зато можно было теперь поехать, например, с кем-нибудь под предлогом навестить больного друга. Не зря же всё-таки Комедчиков страдал! Кропоткин или Пионтковский наверняка согласились бы; и Настя вроде как помнила, что из лицея они не выходили. Вернувшись в школу, Настя попетляла по коридорам и обнаружила двух нужных ей людей в самом логичном месте — коридоре третьего этажа, недалеко от кабинета Лилии, где должен был быть седьмой урок. Они даже негромко обсуждали что-то — невиданное дело после их бесповоротного расставания в ходе махача. Пейнтбол их, что ли, так сблизил? — Вы знаете, что с Комедой? — начала Настя без лишних предисловий, подойдя к их скамейке. — А что с ним? — наивно вытаращился на неё Кропоткин. — Он с заброшки грохнулся, я только сейчас с ним говорила. — С какой? Это… с той самой? — Кропоткин аж встрепенулся, в то время как на спокойном лице Пионтковского совершенно ничего не дрогнуло. — Ага. Возомнил себя, блин, героем, а теперь со сломанными руками лежит, — Настя улыбнулась с грустной иронией. — Может, съездим к нему, а? В воскресенье хотя бы. — Я очень надеюсь, что меня отпустят, — сразу согласился Кропоткин. — А ты, Сань? — М? — Пионтковский поднял на Настю болезненные, томно прикрытые глаза. — Я подумаю. — Конечно, надо очень хорошо подумать, когда твой друг с травмой лежит, — поморщился Кропоткин. — Ты как был сухарём бесчувственным, так и остался. — Я просто не даю эмоциями завладеть мной, — Пионтковский гордо поднялся со скамейки. — Лилии скажите, что я ушёл. — Да ты куда… — Настя попыталась его остановить, протянув руку, но та так и повисла в воздухе. Пионтковский удалился вдоль по коридору, оставив Настю с Кропоткиным в полном недоумении.***
Регина вновь одиноко парила на крыльце кафешантана. Основная масса посетителей только-только начинала лениво подтягиваться по случаю второй половины пятницы, и многие из них кивали ей, скрипя ступеньками, а она довольно щурила глаза. Урманский лес уже совершенно оттаял; солнечному лучу удалось засечь и уничтожить даже самые скрытые залежи снега. Теперь всё тут дышало тёплой смолой, сплетаясь с клубами ягодно-хвойного пара. Подобное затишье было по-своему прелестно и, возможно, даже необходимо. Регина всматривалась в мерно покачивавшиеся на лёгком ветру еловые лапы, и ей почти начинало казаться, что из-под чешуек шишек на неё смотрели в ответ маленькие хитрые глазки. Она подмигнула и, тряхнув головой, отвернулась к другой стороне, откуда открывался вид на автодорогу. А её как раз переходил Пионтковский в чёрном анораке, капюшон которого накинул на голову. — Са-а-аша! — Регина весело помахала ему рукой. — А чего ты так рано? Я ж помню, ты по пятницам всегда позже приходил. — Здрасьте, Регина Васильевна, — тот поднялся на крыльцо и озадаченно опёрся спиной на ограду. — Это… блин, мне вам сказать или лучше Степану Григорьевичу… — Что такое? — с любопытством склонилась к нему Регина. — Мне отгул нужен. На неделю хотя бы, — проговорил Пионтковский будто не своим голосом, а каким-то предзаписанным. — Отгул? — Регина глянула наверх, прикусив губу и размышляя, хватит ли им имеющихся работников в это время. — Ну, в принципе… Я думаю, мы должны справиться. Если что, сама вспомню, как гостей обслуживать! — она нахально рассмеялась. — Да не, если так, то… — подготовленная речь Пионтковского ограничилась двумя предложениями, и далее последовала скомканная и спонтанная. — Я, в общем-то, могу, просто… Там Комедчиков в больницу попал, помочь надо, то, сё. — Это который к тебе постоянно подходит и берёт пиво? — ухмыльнулась Регина. — Ну, в таком случае можешь считать, что ты будешь заниматься оздоровлением нашего постоянного клиента. А это тоже работа. — Да, типа, — Пионтковский для виду скривился в полуулыбке. Они распрощались, и он направился домой. Кажется, отпрашиваясь у Регины, он переживал гораздо сильнее, чем когда отпрашивался у родителей. Вернее даже, он просто зашёл; Воланд тут же выскочил к нему и стал тереться об ногу, а с кухни послышался отцовский крик: — Ты что, вернулся уже, что ли? С работы? Пионтковский выдержал невозмутимую паузу, прошёл на кухню, где Светлана возилась у плиты под пристальным вниманием мужа, и заявил: — Меня неделю не будет, уехать надо. Светлана чуть половник в кастрюлю не опрокинула. — А где ты будешь-то? — тихо спросила она. — Ты смотри, если с кем связался… — начал Айназар, но Пионтковский быстро внёс ясность: — У меня друг в Голубограде в больнице. Так что надо съездить помочь. И, не дожидаясь, когда ему дадут добро на поездку, Пионтковский пошёл к себе собираться. Набор вещей получился невнушительным и легко поместился в школьный рюкзак, который смышлёный Воланд ловко застегнул своими когтистыми лапками. Вечер Пионтковский встретил уже на автовокзале, слившись с бесконечным потоком одинаковых приезжавших и уезжавших людей. Небо заволакивало сумраком, когда грозный голос диспетчерши объявил о посадке в автобус. Пионтковский занял место у окна и, тронувшись, вдруг впервые пожалел об этом решении. Поступок чисто на эмоциях, выбивающийся из идеальной структуры дня. Он должен был бы сейчас выполнять свои рабочие обязанности в кафешантане, резво сновать межу столиками и с поразительной точностью записывать и исполнять заказы посетителей — должен был бы, но не мог. Сердце его самовольно сменило ритм и желало теперь хотя бы кусочка свободы, где можно было бы выдохнуть от утомляющих обязанностей.
