#46
16 июля 2026 г., 16:44
16 апреля 2017
Тревожное пасмурное небо нависало над пустым Крёкшино, словно оно только и состояло из ржавых сорняков, в которых можно было спрятаться с головой, и малочисленных скрипучих домиков. Всюду стояла звенящая тишина, даже дачников на платформе сошло совсем немного; лишь изредка прямо из неба доносились звонкие голоса весенних птичек. Потёмкин позволил Леденцову вести его сквозь запущенные крёкшинские заросли — только бы не спалиться, что он уже прекрасно знал, где находится дом Мацукина. Он старался выглядеть непринуждённым и постоянно напоминал себе, что приехал сюда исключительно ради Леденцова. Тому нужен был сопровождающий, который позволил бы не поверить снова бесчеловечным проповедям Мацукина; для Потёмкина же это был способ увидеть Мацукина в действии. — Вот там вот он живёт, — тихонько прервал тишину Леденцов, показав пальцем на злосчастный деревянный дом с отворенной калиткой. Леденцов не выглядел счастливым или нетерпеливым — скорее застывшим и погружённым в какие-то свои мысли. Однако, позвонив в дверь Мацукину и встретив его на пороге, он сразу улыбнулся, так очаровательно и кротко, как всегда у него получалось. — Христос воскресе! — поприветствовал его Мацукин, вышедший в своей самой гостеприимной и располагающей к себе версии. Даже рубашку белую надел. — Воистину воскресе, — склонил голову Леденцов. — Константин Станиславович, я привёл Вадима, как вы хотели. Мацукин перевёл взгляд на Потёмкина и неожиданно улыбнулся. Тот сразу почувствовал себя неуютно: и оттого, что вроде бы как был чужой на этом празднике, и оттого, что Мацукин, походу, вовсе не собирался на него кидаться. По крайне мере, пока. — Здравствуйте, — безразлично бросил Потёмкин. — Здравствуй, Вадим, — ответил Мацукин без капли иронии. — Что ж, проходите; у меня всё готово. Они вошли, сняли пальтишки в прихожей; далее заскрипел пол гостиной, той самой, с целым стеллажом с иконами. Стол был украшен милой белой скатеркой с цветочным орнаментом по краю, на ней стоял пучок вербы в длинном сосуде из бирюзового стекла, плетёная корзинка с куличом, бордовыми яйцами и красными ленточками на ручке, а также длинная свеча в крохотном керамическом подсвечнике. Мацукин чиркнул спичкой и зажёг её. Потёмкин старался особо ничем не прельщаться и смотреть только на Леденцова, отслеживая его реакцию — а тот продолжал легонько светиться изнутри тихой радостью, отражавшейся в его глубоких, сосредоточенных глазах и сдержанной улыбке. — Присаживайтесь, — Мацукин взмахом руки пригласил их за стол. Леденцов без колебаний отодвинул стул и сел — видно, что был тут уже много раз. Потёмкин пристроился рядом, так что они оказались напротив Мацукина. — Ты, Вадим, кажется, хотел узнать больше о православии? — спросил тот, и как бы Потёмкин ни искал в его словах язвительный тон, он в них пока не спешил проявляться. Потёмкин замешкался: Мацукин намекал на их тайную встречу или это Леденцов ему что-то такое говорил? — Мне хочется лучше понимать Сежку, — нейтрально ответил он. — С православием ты сможешь понимать вообще всех людей. А самое главное — быть сострадательным к ним и видеть в них своих братьев по грехопадению, — продолжил Мацукин, выглядя возмутительно дружелюбным и убедительным. Потёмкин продолжил коситься на Леденцова: тот немного даже выпрямился, внимательно приподняв любопытный носик. — Сегодня главный день в жизни каждого христианина. День, когда человек обретает надежду на спасение. У тебя дома когда-нибудь праздновали Пасху? — Нет, никогда, — мотнул головой Потёмкин. — Это весьма печально, потому что зачастую даже далёкие от православия люди всё равно находят в себе силы исполнить хотя бы несколько традиций. Но ничего. Я вижу, что тебе как будто бы грустно? — Леденцов на этой фразе испуганно обернулся к Потёмкину, жалобными глазками попросив улыбнуться, и тот слегка приподнял уголки губ. — Правильно. Пасха — это повод исключительно для радости. Поэтому давайте начнём с весёлой, немного ребяческой традиции, — Мацукин извлёк из корзины три крашеных яйца и раздал их. — Битьё яиц. Не стоит воспринимать это как что-то серьёзное — просто игра. Кто хочет попробовать первым? — Я, — Леденцов чуть приподнял руку, но тут же одёрнул и спохватился. — Или… Вадимушк, ты хочешь? Снова пронзительный взгляд бело-зелёных глаз. — Давай ты сначала, — уступил Потёмкин, улыбнувшись ему чуть шире. Леденцов радостно кивнул и со всей силы стукнул о яйцо Мацукина, однако всё равно сам треснул первым. На лицо его на мгновенье наплыла мрачная тень, однако он тряхнул головой, точно смахивая её, и гордо сказал: — Зато я первым смогу его почистить и съесть. Потёмкин не смог сдержать улыбки от умиления. — Правильно, — кивнул Мацукин. — Говорю же, к этому не стоит относиться настолько серьёзно. Главный смысл этой традиции — поделиться пасхальной радостью, а не победить. Вадим, ты хочешь попробовать? — Давайте, — тот пожал плечами и, точно нацелив своё яйцо на яйцо врага, сумел с треском проломить его. — Я выиграл! — констатировал он со слегка злорадной усмешкой, однако Мацукин продолжил говорить всё так же спокойно: — Что ж, я принимаю поражение. Обратите внимание: вроде такая простая игра — а сколько особенностей человеческой природы можно вывести из неё. Как не огорчиться поражением и не слишком возгордиться, если оказался самым крепким, — последнее он сказал с явным намёком в сторону Потёмкина, и тот только недоверчиво хмыкнул. — Но Вадим правда самый лучший, — произнёс Леденцов немного по-детски, стряхивая осколки скорлупы с яйца. Такое гладкое, белое, упругое. Он приподнял его вверх и, усмехнувшись, повернулся к Потёмкину, поднеся яйцо к своему белому глазу. — Смотри, похоже? — Похоже, — Потёмкин залился чистым хохотом, однако их прервал стук Мацукина об стол. Он не рукой ударил — просто решил типа для удобства очистки разбить и другой конец яйца. — Вот это уже богохульство, — вздохнул он. — Отвратная, недопустимая вещь. Потому что ты сравниваешь освящённый предмет с демоническим. Леденцов застыл и, потупив взгляд, положил яйцо на тарелку. Потёмкин решительно встрепенулся: вот он, момент, которого он ждал — когда Мацукин наконец сбросит маску гостеприимства и явит себя настоящего! Выпятив грудь вперёд, он развернулся к этому самоуверенному богослову и строго спросил: — А откуда вы вообще знаете, что произошло с Сежкиным глазом? — Он сам рассказал мне, — развёл руками Мацукин. — Про то, что ему это подобие глаза оставили демонические сущности. — Мистические, — со знанием дела поправил Потёмкин. — Сути не меняет. Мистика — это всё от дьявола. — Извините, — проныл Леденцов, опустив голову. — Я… я что-то просто… — Не надо оправдываться, Сежк, — Потёмкин склонился к нему и обхватил за плечи. — Ты ведь не виноват, что у тебя такой глазик. — Очень скользкое суждение, — прокомментировал Мацукин. — Если так думать, то можно додуматься и до того, что мы и в первородном грехе не виноваты: мы ведь там не присутствовали. Но сам первородный грех состоит в том, чтобы предпочитать дьявола Богу, и люди делают это на каждом шагу. В наличии демонического глаза Серёжа, разумеется, не виноват — но это служит ему напоминанием о том, насколько часто в своей жизни он принимает дьявола. — Ничего дьявольского в его глазике нет, — твёрдо возразил Потёмкин. — И ему, наоборот, следует принять его наличие, потому что это часть его. Вы знаете, насколько сильно он его ненавидел? За то, что над ним все смеялись и издевались? Разве можно вообще жить спокойно, когда ненавидишь часть себя? — В этом и есть твоя ошибка, Вадим. Ты хочешь спокойной жизни. Не бесконечного стремления к Богу, не ежедневного искоренения зла в себе, не очищающих слёз покаяния. Просто запереться и сказать: мне здесь нормально, мне здесь спокойно. Это неверный подход. — Подход у всех разный, и если вам так хочется страдать, то страдайте на здоровье, — уже с открытым презрением выпалил Потёмкин, как вдруг Леденцов под его ладонями резко вздрогнул. — Хватит! — крикнул он, встряхнув руками. — Не ругайтесь только… не надо… — Серёжа, для стремления к Богу тебе полезно знать, кто уводит тебя от Него, — невозмутимо произнёс Мацукин. — Но Вадим правда хороший! И вообще… вообще, это моя мать виновата, что у меня этот глаз! Она с мистической сущностью повелась, а не я! — Леденцов в отчаянии закрыл лицо руками, и Потёмкин поспешил обнять его крепче и прильнуть щекой к его голове. — Родителей нужно почитать, а не осуждать, — продолжил Мацукин назидательным тоном. — Я ведь не осуждаю конкретно тебя или твою маму… Презирать людей вообще неправильно. Нужно презирать только демоническое начало в них и понимать, что каждый ведёт борьбу со своим внутренним демоном. Твоя мама пустила дьявола в дом — и получила закономерное наказание в виде больного ребёнка. — Я не больной! — вскрикнул Леденцов, и Потёмкин тотчас стал гладить его по голове. — Конечно, не больной, Сежк, не слушай его! — Мы все больны, и болезнь наша зовётся грехом, — Мацукин всё стоял на своём. — Ты весьма показательно обращаешь внимание только на то, что уязвляет твоё эго. Это неверно. Попробуй подумать о своей маме — разве она не заслуживает сострадания и прощения? Ты ведь ничем не лучше её. — Она считает, что ничего такого не сделала и не виновата, — забубнил Леденцов. — Так и не ты судья, чтобы разглядывать в ней чувство вины и возможность оправдания. А христианин должен уяснить, что осуждать других нельзя, так как у него самого грехов немерено. Особенно свою мать. Она дала тебе жизнь, дала возможность познать Бога — разве это не повод простить и поблагодарить её? — Я не буду её прощать! — В таком случае ты отдалишься от Бога. — Да хватит уже! — прикрикнул Потёмкин. — Вы говорите так, как будто человек может простить по щелчку пальца! Когда Сежка будет готов с ней поговорить, тогда и поговорит, не надо давить на него. — Я всего лишь наставляю его на истинный путь. Или у тебя, может быть, есть свой вариант? Пример восстановления отношений с семьёй без религии? Ты-то сам как к своей семье относишься? — Как я отношусь? — Потёмкин посмотрел на Мацукина с вызовом, продолжая сжимать в объятьях Леденцова, закрывшегося от всего мира маленькими ручонками. Нет, пусть уж лучше Мацукин смешает с дерьмом его самого, но к Леденцову больше не притронется! — Я их ненавижу. Я очень люблю своего папу, потому что он понимал меня, но он уже несколько лет как мёртв. И я ненавижу маму за то, что она изменила ему, обманывала его и косвенно стала причиной его смерти. Она и меня ни во что не ставит, занимаясь только любимой младшенькой дочкой и делая вид, будто меня нет! Как я перестал по её указке жить — так я сразу стал ей неинтересен. Поэтому у меня нет никаких причин любить и прощать её. — Это обыкновенное подростковое искажение, — махнул рукой Мацукин. — Ты говоришь, что мама делает вид, будто тебя нет? Так почему ты ходишь не в лохмотьях? Почему не истощён от голода? Почему на тебе нет следов побоев? Нет, ты упитанный, ухоженный, одет с иголочки… — Как будто мне от неё нужно только материальное обеспечение, — хмыкнул Потёмкин. — Она меня терпеть не может, и никакие деньги этого не заменят. — То есть ты смог бы отказаться от этой хорошей сытой жизни только ради того, чтобы вы любили друг друга? — Да зачем сразу отказываться? Я, когда вырасту, сам себе такую жизнь буду обеспечивать. — И даже не вспомнишь про свою мать, благодаря которой это стало возможно? — Мацукин поставил руки на локти и переплёл пальцы между собой; он всё ещё не срывался и говорил со стопроцентной непробиваемой уверенностью в своих словах. — Это прямая дорога в ад. Я понимаю, когда дети отказываются почитать родителей, которые их, скажем, бьют — хотя это тоже нужно принять. Но когда человек имеет всё благодаря родителям и не ценит их?.. — Хватит! — заорал вдруг Леденцов, вырвавшись из рук Потёмкина, и вскочил, с грохотом опрокинув стул. — Не надо… не надо обижать Вадима! Его мама правда плохая, она нам запрешает видеться! — Тихо, тихо, Сежка, — Потёмкин встал вслед за ним, тут же поменялся в выражении лица и интонации, став привычно нежным и заботливым. — Не слушай! — он снова приобнял его. — Я на праздник хотел… — заныл Леденцов, вцепившись в Потёмкина. — Чтобы радостно было… — Ну и пойдём отсюда! — Потёмкин легонько подтолкнул его к выходу, напоследок зыркнув на Мацукина. — Вот видите, до чего вы человека доводите! — Я надеюсь, вы всё же найдёте в себе силы простить надуманные обиды и обрести высшее счастье, — тот так и продолжил спокойно сидеть, не предпринимая попыток остановить их. Потёмкин промолчал, вывел Леденцова из гостиной, одел его в пальтишко, повязал шарфик и натянул митенки — точно собрал готового расплакаться ребёнк в детсад. Сам небрежно накинул своё серое пальто и вышел прочь на улицу. Там всё дышало свежестью и мягкой весенней прохладой. Потёмкин повёл Леденцова за руку по полю сорняков к станции. Тот угрюмо молчал, изредка вытирая глаза. Бедненький! Потёмкину стало так жаль: слабый огонёк тихой радости совершенно потух, а он и не знал, чем его реанимировать. — Сежка, — он остановил его на подступе к платформе. Леденцов вгляделся в него обиженными глазами. — Ну, не надо плакать. Не слушай его вообще. Ты самый-самый лучший, знаешь? — Я не понимаю, почему он на тебя ругаться стал, — Леденцов нервно задёргал края шарфа. — Ты ведь тоже самый лучший. — Прости. Ему просто не понравилось, что я ценю тебя таким, какой ты есть, — Потёмкин улыбнулся и поправил Леденцову сбившуюся на лоб прядь волос. — А я не могу спокойно сидеть и слушать, как тебя унижают. — Ну не надо о нём! — надул губы Леденцов. — Хорошо, хорошо. Давай поедем домой и вместе посидим? — Давай, — Леденцов кивнул, и они, взявшись за руки, зашагали дальше к платформе.***
Кое-как Насте удалось наплести маме про бедного больного друга в ГГ, который непременно развалится, если к нему кто-либо не приедет. Мама для приличия поразмышляла, пощурилась недоверчиво, а потом заявила: — Хорошо. Но одна ты у меня не поедешь. — Со мной будет Кропоткин, — соврала Настя. На самом деле пока что от Кропоткина ни слуху ни духу не было, и он не подтверждал, что поедет. Но он хотя бы был вчера в школе, в отличие от Пионтковского… — Вот я пойду с тобой и передам тебя в руки Кропоткину, — не унималась мама. И всё последующее время сборов и дороги до вокзала она причитала, как опасно девушке одной ездить в другие города. А Настя без конца обновляла личку ВК в ожидании, когда Кропоткин наконец-то объявится. Наконец, когда они с мамой уже пристроились на жутких металлических сиденьях в зале ожидания, ей пришло сообщение. «Меня не отпустили». Внутри Насти всё просто рухнуло. И это вот это вот называлось крепким мужским обещанием? Да он кинул её. И этот человек хотел ещё, чтобы с ним строили отношения — когда сам он не вылезал из-за маминой и тётиной юбок. — Ну что? — выжидающе покосилась на неё мать. — Пока не писал, — Настя пожала плечами, а сама стала нервно ёрзать на сидении и размышлять, как бы выкрутиться. Она была готова уже любого парня выцепить и представить как ещё одного своего одноклассника, как вдруг двери автовокзала в очередной момент распахнулись, и в зале появился он. В элегантном двубортном плаще, с кожаным портфелем в руках. Её долгожданное спасение. — Тафгиль Назарович! — воскликнула Настя и тотчас сорвалась с сиденья. — О, здравствуй, Настя, — улыбнулся тот. — Тафгиль Назарович, а вы ведь в Голубоград едете? — она затараторила как можно быстрее. — Там, понимаете, мне к Комедчикову надо, а меня мама не пускает… Он упал, повредился, но не то чтобы сильно… — Да, я знаю, — неожиданно кивнул ТН. — Саша как раз поехал к нему. — Пионтковский? — Настя выпучила глаза. — Пионтковский. Тут сзади к ним всё же подошла Настина мама и предприняла попытку взять ситуацию в свои руки. — Тафгиль Назарович, господи, как хорошо, что я вас встретила… Тут Настя, как бы это сказать… Завралась окончательно; говорит, что собирается в Голубоград к больному другу, это правда? Настя умоляюще уставилась на ТН, и тот невозмутимо констатировал: — Правда. — И что Кропоткин с ней должен был ехать? — Кропоткин… — ТН покосился на Настю, и та легонько качнула, а потом помотала головой. — Да, он собирался, но вот что-то не смог… — Как не смог? — театрально удивилась Настя. — Дома что-то, видимо. Я не вдавался в подробности. — Так, а я правильно понимаю, что вы собирались их как бы… сопровождать? — уточнила Настина мама. — Совершенно точно. — Ох… Ну всё, теперь я спокойна. Вы извините, Тафгиль Назарович, вы сами понимаете: за этими подростками глаз да глаз нужен… — Конечно, конечно, — закивал ТН. — Вы не беспокойтесь. Мы вместе съездим и вместе вернёмся в Яндск. Мать вскоре ушла, и ТН глянул на Настю с едва сдерживаемым негодованием, спрятанным за улыбкой. — Так. И что это такое было? — Тафгиль Назарович, ну… — Настя состроила жалобную рожицу. — Мне просто хочется съездить погулять. Мы можем правда потом заглянуть к Комедчикову и вернуться одним рейсом для правдоподобности. — По правде, я не то чтобы собирался именно к Комедчикову… С Пионтковским надо поговорить. — М, что нехорошо прогуливать уроки? — И обманывать родных в том числе, — усмехнулся ТН. — Ладно. Пойдёмте, Настенька. Завтра на русском я буду вас гонять особенно строго. — Я подготовлюсь! — задорно пообещала она, и они прошли дальше к кассам. …Сразу по приезде они разделились. Настя сперва даже растерялась немного: шанс оказаться в ГГ выпал ей настолько неожиданно, что она и не успела толком подумать, как им распорядиться. Впрочем, хорошо было бы даже просто побродить по знакомым местам. Первым делом Настя решила проведать бедовую заброшку. Её слегка смущало заявление Кайгородова о том, что этим зданием уже серьёзно занялись, так что она рисковала напороться на охранника, и то, что даже знавший заброшку как свои пять пальцев Комедчиков умудрился там провалиться куда-то — но желание было сильнее страха. У знакомого забора она выдохнула: никаких новых будок за ним не появилось. Калитка была закрыта не очень плотно, как будто её уже открыли недавно и забыли до конца захлопнуть — таким страдают всякие «рождённые в лифте» люди, полагающие, что двери всегда закрываются после них автоматически. Настя юркнула за забор, и её охватила странная смесь тоски и принятия. Этот безжизненный скелет из бетона и арматуры доживал последние дни, даже, наверное, не подозревая, что обратится в модный торговый центр. И было и жаль его, и в какой-то мере радостно за него. «Линза» ведь тоже раньше стояла заброшенной. Так и это место смогут превратить во что-то ещё более прикольное. Настя снова прошлась по периметру, мимо пустых оконных дыр, как вдруг заметила на заколоченной двери нечто инородное. Она пригляделась: на одну из досок был наклеен стикер с рёберной клеткой и бабочками. Точь-в-точь как тот, что украшал её телефон во время общения с Камраном. Он был здесь? Настя попыталась включить внутреннего детектива. Стикер выглядел достаточно свежим. Она бы даже сказала, что его наклеили прямо совсем недавно. Несколько дней назад был дождь, и непохоже было, что он как-то деформировал этот стикер. Камран точно был здесь. Возможно, если бы Настя всё же поехала в ГГ на свой день рождения, они бы пересеклись… Тут внутри здания Настя услышала шаги. Лёгкие, свободные — охранники, страйкболисты и маньяки так не ходят. Она прислушалась и различила резиновый скрип подошвы кроссовок. Неужели это был Камран? Обуреваемая любопытством и потерей инстинкта самосохранения, Настя ринулась к окну и залезла внутрь заброшки. Шаги остановились у лестницы, а потом резво побежали наверх. Настя кинулась за ними. Когда она оказалась у лестницы, таинственный посетитель уже скрылся на втором этаже, и она не успела его разглядеть. Ступеньки быстро сменяли одна другую; Настя взлетела на второй этаж, где в углах коридоров ещё пряталась тьма, а в окна лезли кроны деревьев, и отдышалась, прислушиваясь. Прошла мимо голых комнат, мельком заглянув в каждую — никого. Может, незнакомец как-то успел подняться ещё выше, а Настя не расслышала этого за собственным топотом? Она добралась до противоположной лестницы и уже поднялась на первую ступеньку, как вдруг позади неё снова заскрипели кроссовки, и Настя, тотчас обернувшись, различила тень, скрывшуюся в той стороне коридора, откуда она шла. Она бросилась обратно; незнакомец припустил ещё быстрее. Варианта загнать его в тупик не было — только успеть поймать до того, как он вылезет через окно. Настя чуть ли не летела вниз, поражаясь, откуда у неё вообще взялось столько энергии: ноги как будто вообще не уставали. Топот впереди продолжался — незнакомец свернул в коридор с заветным окном. Совсем потеряв страх, Настя вдруг во всё горло закричала: — Камран! Шаги прекратились, и она успешно добежала до их источника, временно ошарашенного её воплем. Она остановилась, поверхностно задышала, потирая колени, и свет снаружи упал на того беднягу, которого она преследовала. — Я не Камран… — раздался виноватый пацанский голос. Настя замерла. Перед ней стоял обыкновенный мелкий школьник, класса эдак из шестого, в громоздких кроссовках, и глядел на неё испуганно. — Я Вася, — продолжил он. — А… — протянула Настя. Чёрт, какая же глупая ситуация. Но терять лицо перед школотой было бы совсем стыдно, и она нахально усмехнулась. — А чего ты тут забыл? Такие места не для малышни. — Тёть, вы только полицию не вызывайте… Я сам уйду. — Топай, — она махнула рукой, и этот мелкий Вася засеменил к окну и ловко перелез через него. Настя подошла туда же и присела на покоцанный бетон, наблюдая, как этот мальчуган уходил к забору. Ну да, действительно, а с чего вообще она понадеялась, что это будет именно Камран? Он мог заглянуть сюда пару дней назад. Или это вообще не он оставил стикер: он же писал, что много кому их дарит, так что его тут мог оставить кто-то другой. Глупо получилось. Настя вздохнула от собственного безрассудства и от только сейчас настигшей её боли в ногах — и сама направилась к калитке. Видимо, правда больше на этой заброшке ловить было нечего.***
Пионтковский и Комедчиков ввалились в квартиру с пакетами продуктов; вернее, нёс их только Пионтковский, так как у Комедчикова одна рука была загипсована аж до самых пальцев, а другая — ушиблена до жёсткого отёка, однако он всё равно не отчаивался и при входе интригующе ухмыльнулся: — Смотри, что сейчас сделаю, — и неуклюже провернул предплечьем внутренний замок. — Браво, — снисходительно улыбнулся Пионтковский и понёс пакеты на кухню. — Эти веруны, блин, — заругался Комедчиков, следуя за ним, — все магазы оккупировали. А куличи там всё равно не освящённые… Эх, почему мы не в безбожных двадцатых, Саня? — Тогда дрались бы за что-нибудь другое… Тебе сейчас пивас, пока холодный? — Разумеется, — Комедчиков довольно плюхнулся на стул. Пионтковский молча откупорил длинную тёмно-коричневую бутылку и сунул туда трубочку — он их купил сегодня, чтобы Комедчикову было удобнее пить, не беря ничего руками. Возможно, пиво было не самым лучшим решением для только что выписанного из больницы человека, но Комедчиков уверял, что оно лечит его куда лучше пресной воды и травяных настоев. В конце концов, он же не из-за какой-нибудь язвы туда попал, а из-за обычной травмы. Так что кто такой был Пионтковский, чтобы спорить с ним и отказывать в удовольствии. — Во, узнаю официантский профессионализм, — подмигнул Комедчиков, наклонившись к бутылке и обхватив губами трубочку. — Мгм, — промычал Пионтковский вроде бы утвердительно, спешно достал из кармана телефон и стал шариться в нём. Комедчиков, несколько оскорблённый таким коротким ответом, нагнулся вбок, стараясь разглядеть, чем был так занят его друг, и едва не полетел вниз со стула. — Чего ты там отмечаешь всё время? — любопытно прищурился он, быстро вернув стул в прежнее положение, пока не заработал себе ещё одну травму. — Хронокарты, — Пионтковский показал ему экран телефона, где всё приложение календаря было заполнено разноцветными блоками. — Тут отмечаешь, сколько времени и на что было потрачено, и потом можно это по-всякому анализировать, чтобы не тратить время на фигню. — Обалдеть… Да у тебя тут каждая секунда, считай, расписана! — До подобной точности пока далеко, — ухмыльнулся Пионтковский одним кончиком губ. — Тоже придумка безбожных двадцатых. — Бля, прикольно, но я б так не смог, — Комедчиков засмеялся. — Потому что тут же надо… Ну а если тебе хочется прямо посидеть и ничего не делать? — Такие моменты надо сводить к минимуму. — Так, — Комедчиков поднялся со стула. — Тогда отмечай заранее: следующий час — просмотр баттла. — Можно просто поместить в категорию «Досуг»… — Пионтковский вновь затарабанил пальцами по клавишам и вдруг остановился. — Опять? — Саня, нам надо быть в теме! Только сегодня вышел баттл Джарахова и Ларина, а все уже шутят про пятнадцатый год и что это важно, а я не выкупаю этих шуток!.. — Что ж, пятнадцатый год — это правда важно… — Пионтковского коснулись какие-то едва ощутимые воспоминания, однако их тут же прервал звонок — смесь невнятных механических шумов. — Это чё такое, — Комедчиков отпрыгнул обратно к столу. — Нойз-индастриал, — как можно невозмутимее ответил Пионтковский. На экране высвечивался номер ТН. В принципе, ожидаемо: мать снова, видимо, растрепала ему, где её сын пропадал весь вчерашний день и что ещё какое-то время в школе не появится. Что ему дополнительно ещё надо было уточнять? Закатив глаза, Пионтковский принял вызов, стараясь завершить его как можно скорее. — Да, Тафгиль Назарович? — Саша? — как его воротило от этого обращения! — Слушай… Мне твоя мать передала, что ты в Голубом Городе сейчас… Мы можем поговорить? — Мы уже говорим. — Нет, я имею в виду лично. — Вы тоже, что ли, приехали? — Появились дела кое-какие, и грех было бы упустить возможность встретиться с тобой неформально. — Ну ладно, — Пионтковский вздохнул, так и не поняв, зачем согласился: из любопытства или желания, чтобы ТН поскорее отстал. — Где встретимся? — Подъезжай на Профсоюзную, ко второму выходу. Я встречу. Пришлось оставить Комедчикова ещё какое-то время томиться в одиночестве и неведении — ещё и станция метро Профсоюзная находилась чёрт знает где, и вообще место для встречи было странное. Почему не у автовокзала? Дом ТН вряд ли был рядом: он как-то упоминал, что его квартира ближе к центру, в какой-то там роскошной сталинке. Это правда больше подходило его стилю. Так или иначе, Пионтковский доехал до Профсоюзной, где его встретил ТН в весеннем клетчатом плаще и повёл зачем-то ещё дальше, к набережной реки Белой. И всё было бы нормально, если бы они просто прошлись по набережной, но как раз тут благоустроенная её часть заканчивалась, сменяясь едва сохранившимися руинами старых каменных спусков к воде и полосой голых сорняков и кустарников вдоль берега. ТН привёл его к некому пустырю, где берег был совсем пологий и можно было сразу с него зайти в воду — вероятно, в летнее время тут устраивали импровизированный пляж, но Пионтковского напрягло другое. Они оказались здесь не одни — по берегу кучками сновали незнакомые люди, и у одного он заметил тюбетейку с татарским узором. — Син кайчан да булса бозны озата бардыңмы? — меж делом спросил ТН, подойдя прямо к кромке берега, где ещё сохранялись последние островки грязного снега, а по воде неторопливо плыли совсем уже мелкие обломки льда. — Можете не стараться, я татарский только по пьяни вспоминаю, и то только общие фразы, — Пионтковский лениво встал рядом, спрятав руки в карманах анорака. — Проводы льда, — ТН кивнул головой в сторону реки. — Тебе доводилось как-нибудь бывать? — Я припоминаю, что где-то когда-то слышал об этом, — поморщился Пионтковский. — Одна из моих любимых традиций, — взгляд ТН устремился далеко, в терявшийся среди дымчатых облаков горизонт. — Это как будто напоминает о движении вперёд, о том, что даже долгие времена несвободы проходят и после них можно осуществлять это движение с поразительной лёгкостью. — Я сегодня как-то не настроен философствовать, — Пионтковский зашаркал кроссовком по рыхлым остаткам снега. Хотя он, в принципе, признавал, что всё вокруг выглядело действительно медитативно. — Саш, я как бы долго избегал говорить… Но если у тебя какие-то проблемы на работе, ты всегда можешь сказать. — А какие проблемы? Я отпросился только для того, чтобы приехать помочь Комедчикову. — Это я знаю. Я про другое. — Про что же? — Про ту ночь, — ТН перевёл пронзительный взгляд на Пионтковского. — Я бы обычно даже не говорил о таком, но… Кафешантан ведь явно связан с тёмными силами. Которые тебя используют. — Чего? — тот нахмурился как можно недоверчивее. — Это у вас, извините, уже сдвиг по фазе какой-то, Тафгиль Назарович. — Хочешь сказать, это не ты ударил меня прикладом по голове? Видя вместо меня своего отца? — Пионтковский тотчас отвернулся. — Я не в обиде за это, не волнуйся, я не буду тебя осуждать. У меня тоже в ту ночь были видения умерших людей. Так что можешь не притворяться, что не знаешь. — А что происходит, собственно? — продолжил отпираться Пионтковский. — Это была всего одна ночь, когда… да, вокруг кафешантана могли собраться черти. В остальное время я просто там работаю. — И ты можешь гарантировать, что они не втянут тебя снова в ещё одну чертовщину? — Слушайте, а чего вы трепыхаетесь вообще, — кроссовок яростно ударил по снегу. — Я на уроки хожу, не пропускаю; оценки нормальные, дисциплина не страдает. Какая вам разница, чем я там занимаюсь? — Потому что я считаю учительским долгом вмешаться, когда ученику угрожает опасность. — Вот только не надо ещё и вам меня контролировать, — стиснул зубы Пионтковский. — Я как в тринадцать… так и в шестнадцать не приму, чтобы кто-то в мою жизнь вмешивался. — Что ты имеешь в виду? — То, что отстали бы вы от меня, Тафгиль Назарович. А то я ж, знаете, — Пионтковский усмехнулся, — правда чёртиков на вас наслать могу. И изведут они вас по полной программе, Тафгиль Назарович… Не провожайте меня. Пионтковский развернулся и направился обратно. ТН не собирался его удерживать и возвращать: и так ясно было, что результата разговоры не дадут. Ничего у ТН не прояснилось, лишь появились новые вопросы. Пионтковские самым загадочным образом отстранились от него после той злополучной ночи. И ладно, что отстранился Саша: он и раньше ТН не жаловал. Но Светлана? После всей той близости, что была между ними?.. — О, а я вас помню! — к ТН подлетела смуглая девушка с собранными в хвост тёмными волнистыми волосами. — А я вас тоже узнал, — улыбнулся он. — Вы же из краеведческого? Лалла? — Так точно, — она весело подмигнула. — А вы тоже разве из землячества? — Татарского, вы имеете в виду? Нет! Я яндка, — Лалла мечтательно перевела взгляд на воду. — Хоть я иногда и сама не понимаю, что это значит. Вот мама у меня очень фанатеет по этому делу… — Она тоже здесь, с вами? — А? Нет! Она работает… Но она меня часто сюда таскала на лёд смотреть. Мы из Зарми, так что это вот лучшая ближайшая точка для обзора. — Она во всём Голубограде самая удачная, надо признаться. — Ага. Вон там вон, кстати, священные места яндов, — Лалла указала далеко вперёд, но противоположный берег здесь из-за разлившегося водохранилища выглядел так размыто и туманно, что был почти невидим. — Озеро, как его… Кыртныкуль. Пристанище богов. Мы, когда лёд более такой основательный, но уже плывёт, клали часто безделушки туда всякие. Думали, что доплывёт дотуда, и боги примут жертву. — А у нас, кажется, Дмитрий Вадимович занимается сейчас как раз яндами, — вспомнил ТН, и ореховые глаза Лаллы восторженно расширились. — Правда?! Надо будет как-нибудь заглянуть к нему. Хоть у кого-то в ходе этой встречи что-то прояснилось, подумал ТН. Ему же оставалось только наблюдать неуёмный ход удалявшихся льдин, на который он, как и на жизнь других, не мог иметь никакого влияния.***
17 апреля 2017
Потёмкин свернулся округлым калачиком, крепко обхватив скомканное одеяло. В комнату настойчиво проникали солнечные отражения, и ему казалось, будто утро началось слишком быстро, будто он не успел ещё привыкнуть к его свету. Из ниоткуда взявшаяся слабость обуяла всё его тело. Он пропустил уже несколько будильников, пытаясь встать после каждого, но всё так же проваливаясь обратно в постель. Кудряшки рассыпались по большой мягкой подушке изумрудного цвета, глазки приоткрывались неохотно, и сквозь золотую занавесь ресниц Потёмкин видел лишь размытые очертания светлой комнаты. Ему очень хотелось бы вовсе исчезнуть после вчерашнего. Память раз за разом возрождала облик расстроенного Леденцова — особенно жалостливые, полные разбитой надежды глазки. Он ожидал праздника, радости. И Потёмкину было так противно, что испортившим всё оказался именно он. Ведь Мацукин вёл себя спокойно. А Потёмкин специально раззадорил его — зачем? Как будто это нужно было Леденцову именно в тот день, именно в самый важный для него праздник, как будто он мог так просто за один разговор разочароваться в Мацукине. Нет, Леденцов переживал это именно как ссору двух своих близких людей, очередную путаницу в своей голове, так как он не понимал уже, кто из них говорил правду и кому из них следовало верить. И Потёмкин всё ближе подбирался к мысли, что ответ в виде его имени не столь однозначен. Люди и раньше бросали ему подобные замечания. У тебя всё есть! Полная семья, не пьющая, не бьющая, с деньгами; квартира с евроремонтом, путешествия за границу — что тебе ещё надо? Других родители колотят, изводят, наказывают, другие живут в старых бараках под снос и света белого не видят — и всё равно любят и вырастают достойными людьми. Может, у Потёмкина действительно было слишком много, чтобы жаловаться? И… действительно слишком мало любви в сердце? Он прижался лицом к скомканному одеялу, не желая вспоминать злосчастное слово на букву Д. Неужели он правда уводил Леденцова с правильного пути? Ему самому очень хотелось, чтобы он помирился с Яниной, чтобы она приняла, что он вовсе не портил ей жизнь, а он — что она его любила всё это время и тоже много натерпелась, таскаясь с ним по всем больницам. Они вдвоём пережили боль — почему же она их не сплотила? Но если Мацукин правда поможет Леденцову вернуть хотя бы ощущение семьи, то, может, не стоит так сильно их друг от друга отталкивать? Потёмкин резко откинул одеяло в сторону и вскочил на колени. Ну уж нет! Он и сам может стать для Леденцова примером. Он сам может вернуть мир собственной семье, и Леденцов, увидев, как он счастлив, непременно захочет так же. И никакой Мацукин уже не будет обзывать его гадким избалованным мальчиком. Он решительно выкарабкался из кровати и направился наконец в ванную. Дверь он закрыл на внутреннюю защёлку. Прохладная вода и нежная, почти что сливочная умывалка оживили его; правда, на середине процесса ручка двери стала нетерпеливо дёргаться. Закончив, Потёмкин отворил дверь и нос к носу столкнулся с рассерженной Алёнкой. — Сейчас моё время вообще-то! Я из-за тебя теперь опоздаю! — Извини, — машинально ответил Потёмкин, и дверь ванной с грохотом захлопнулась. Он правда сегодня встал позже, чем обычно, потому мог нечаянно залезть на расписание других членов семьи… Ладно, Алёнка отойдёт и успокоится сейчас. Потёмкин отправился на сиреневую кухню, откуда уже доносился аромат жареных яиц. Ну, правильно, никто не стал ждать, пока он сам приготовит себе… Хотя это могло стать неплохим поводом вспомнить, какая на вкус мамина готовка. — Доброе утро! — как можно веселее и непринуждённее заявил Потёмкин. На отчима, сидевшего за столом с телефоном в руках, он старался не смотреть, хотя сам ощутил на себе его недоумённый взгляд. Татьяна тоже отвлеклась от плиты. — Ой, Вадь… Что-то ты припозднился сегодня, да? Потёмкин застопорился: он так избегал встреч с мамой последние месяцы, что сейчас едва узнал её. Её продолжительная диета, к слову, возымела эффект, и выглядела Татьяна уже гораздо стройнее, чем раньше. Потёмкина, впрочем, это не очень обрадовало — скорее, заставило одёрнуть свою домашнюю футболку в районе живота, чтоб она как будто стала висеть посвободнее. — Немножко проспал, — пожал он плечами. — Ну, смотри, я сейчас на всех готовлю… Ты отдельно будешь или на тебя тоже сделать? — Можно и с вами, мне что-то сегодня не очень охота готовить, — Потёмкин засмеялся и тут же умолк, заметив вроде бы маленькую, но показательную деталь: он захотел сесть, а за столом было всего три стула, хотя в самом комплекте их было четыре и всегда стояло четыре… — А… где стул? — спросил он как можно осторожнее. — Наверное, на балконе остался, — безразлично бросил отчим. — Мы вчера там жалюзи новые вешали. — А… я принесу его тогда? Отчим промолчал, мама лишь добавила к жарящимся на сковороде яйцам ещё одно. Потёмкин расценил это как согласие и пошёл за стулом. Ничего страшного: они просто забыли вернуть его обратно. Это ведь не значило, что его исключали уже из собственной семьи, верно?.. Яичница оказалась, кстати, отвратительной. Слишком жёсткой и масляной снизу; а Татьяна ещё и дополнила её каким-то пресным салатным миксом с помидором и парой хлебцев. Потёмкину вообще-то всегда омлет больше нравился: он гораздо мягче и нежнее, особенно если с молоком. Тем не менее, стоило съесть всё, не показав никак своего раздражения — не расстраивать же маму! Потёмкин решил, что перед школой лучше заглянет в какой-нибудь ларёк за булочкой. Алёнка присоединилась позже: как обычно, долго провозилась в ванной. С её приходом кухню пронзил сладкий йогуртовый запах девчачьего шампуня. Она глянула на Потёмкина с некоторым удивлением, но ничего не сказала. Потёмкин подзадержал на ней взгляд, отметив, что тоже довольно долго как будто не видел её. А она, кажется, подросла немного и даже стала обретать понемногу женскую фигуру. Удивительно: они с Потёмкиным жили в одной квартире, а он до этого совершенно этого не замечал! — Ты до скольки сегодня, Алён? — спросил меж делом отчим. — Допоздна, так что сможешь забрать. — Репетиции уже начались? — Угу. — А… что вы репетируете? — влез Потёмкин, изобразив как можно более живой интерес. Алёнка отвечать не стала: просто продолжила давиться яичницей. — У Алёны будет номер на праздничном концерте, — пояснила вместо неё Татьяна. — Не скоро, через три недели, но вот, уже сейчас готовятся, — в её голосе сквозила неподдельная гордость. — А можно мне тоже будет прийти посмотреть? — Потёмкин допустил, что родители однозначно там будут: они ни одного Алёнкиного выступления не пропускали. — Вадь, ну конечно, приходи! — Татьяна как будто даже обрадовалась. — А то ты последнее время совсем из жизни выпал… Только у тебя, наверное, у самого в лицее будет концерт в это время? — Да что там смотреть, каждый год одно и то же, — махнул рукой Потёмкин и улыбнулся. В нём всё больше росла уверенность, что не всё ещё потеряно. У него обязательно получится примирить всех — как и подобает светлому улыбчивому лучику. …Распрощавшись со всеми, он помчал в школу: время действительно поджимало уже. Леденцов ничего не писал ему, и это немного настораживало, поэтому, проходя мимо его дома, Потёмкин украдкой заглянул в его окошко, однако ничего, кроме занавешанной шторки, не обнаружил. Тут же показался и дом с почтой на первом этаже возле остановки, а за ним — стоявшая отдельным зданием «Пятёрочка», открывавшаяся в 8:00, и Потёмкин, которого уже начинал сводить лёгкий голод, решил заскочить туда. Он быстро прошёл к хлебобулочному отделу и вдруг замер. У полочек с остатками куличей стоял Леденцов, сосредоточенно водя пальцами по ценникам. — Сежка! — Потёмкин весело бросился к нему, и Леденцов обернулся — сперва испуганно, но тут же расплылся в улыбке. — Ты как чувствовал, что я здесь, — смутился он. — Конечно, я же экстрасенс, — пошутил Потёмкин и тут же расстроенно вздохнул: слишком уж куличи напоминали ему о вчерашнем неудачном дне. — Прости. Ты, наверное, расстроился, что вчера отпраздновать нормально не получилось? — Константин Станиславович сказал, что всё в порядке, — Леденцов пожал плечами. — Что это мы так взбесились, потому что из нас демоны выходили. Когда к чему-то божественному резко приближаешься, такое случается. — Вы… говорили с ним? — Потёмкин настороженно прищурился. — Он написал мне вечером. Ты… не обижайся на него, хорошо? Он просто хочет, чтобы мы были счастливыми. А может, правда? Потёмкин вновь поразился этой мысли. Может, правда пока не стоило трогать ни Мацукина, ни его веру, ничего — ведь это правда могло помочь Леденцову? Хотя бы воссоединиться с Яниной. — А, знаешь… я вот после его слов сегодня даже с семьёй вместе позавтракал, — нерешительно признался Потёмкин, и брови Леденцова восторженно взмыли вверх. — Правда? — он улыбнулся шире, обнажив зубки. — Ой, а то я прямо… испугался, что у тебя правда всё плохо. — Всё хорошо, Сежка, и у тебя тоже всё будет хорошо. Хочешь… Давай я куплю нам куличик, м? В столовке с чаем поедим. — Ты точно экстрасенс, — рассмеялся Леденцов. — Я сам хотел, но, честно, обалдел от того, сколько они стоят… — Да брось ты, Сежка! Выбирай, какой хочешь. Леденцов, светясь от счастья, взял с полки кулич в кубической картонной упаковке нежно-голубого цвета с изображением белого храма с золотым куполом и нескольких белых голубочков. Потёмкин купил его и вновь почувствовал, как же это бесконечно приятно — приносить радость другим людям. Может, им и правда просто овладело что-то — необязательно мистическое, скорее, просто психологическое. Та же ревность, что Леденцов стал проводить время с кем-то, кроме него, или обыкновенное подростковое непонимание своих родителей. Зато теперь он видел, как это исправить, и решительно взял курс на восстановление.
