Осколки Бога

«Когда гаснет свет в окнах, в тишине слышно, как рвутся узы крови. И тогда родные лица становятся просто мишенями.»

      Ночь давила на Коноху, как толстый слой свинца, стелясь тяжёлым, холодным мраком по крышам и улицам. Стены деревни, древние и грубые, словно выточенные из единого куска камня, стояли незыблемо, пережив уже не одну войну и мятеж. В их трещинах за века поселился чёрный мох, пахнущий сыростью и гнилью, а неровные края, ободранные временем, напоминали следы от клыков, вонзившихся в плоть деревни. Камень был холоден, как лёд, и этот холод поднимался по пальцам, впивался в кости, будто стена сама питалась теплом тех, кто к ней прикасался.       Над головами нависало чёрное, как выжженный свиток, небо. Луна, скрытая за грязно-серыми облаками, иногда роняла редкие полосы бледного света, но они тут же ломались, застревая в густой тьме. Лес за стеной казался сплошным массивом чернильных теней, и каждый его шорох мог быть чем угодно — от ветра до чьих-то осторожных шагов.       На одном из дальних, почти заброшенных участков стены стояли двое. Их фигуры в длинных, тяжёлых плащах сливались с фоном, превращаясь в силуэты, от которых трудно было отделить тень. Только ветер выдавал их присутствие — он цеплялся за края ткани, срывал капли невидимой влаги с мха, швырял их в лица и сразу бежал дальше вдоль крепостной линии.       Наруто стоял, опершись обеими ладонями о парапет, как будто врастая в камень. Его капюшон отбрасывал глубокую тень на лицо, и только лёгкое движение дыхания выдавало, что он живой, а не статуя. Под этой тенью глаза следили за пустотой перед ним — не просто глядели, а изучали, как хищник, высматривающий малейший сигнал к броску. Он был неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалась готовность сорваться в любой момент.       Чуть позади, в полоборота к нему, стоял Обито. Маска была сдвинута на сторону, открывая лишь часть лица. Он не терпел пустых пауз — в них слишком громко шевелились мысли. Его поза казалась расслабленной, но в том, как он то и дело сжимал и разжимал пальцы, слышался ритм готовящегося действия, как у бойца перед стартом.       — Мы стоим здесь уже час, — сказал он наконец, и слова, произнесённые вполголоса, всё же будто ударили в стену и вернулись глухим эхом. — Его всё нет.       Наруто медленно выпрямился, отрываясь от парапета. Пальцы, что только что касались камня, на секунду задержались в воздухе, будто проверяя, всё ли в порядке в этом мёртвом ландшафте.       — Я знаю, — ответил он тихо, но с той холодной уверенностью, которая не нуждается в оправданиях. — Мне тоже уже хочется размяться… Но если вся деревня навалится на нас сразу — мы трупы.       Обито чуть склонил голову, и в полутьме капюшона его рот дрогнул в почти невидимой ухмылке.       — Да, — согласился он, — ты прав.       Снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Более плотной. Она висела между ними, как тонкая нить, готовая в любой момент натянуться и лопнуть. Ветер, казалось, утих, но на самом деле просто стал тише — он уже не выл, а лишь шептал что-то в трещины стен, проникая глубже, словно тянулся к чьим-то ушам. По каменной кладке скользнули сухие листья, царапая её, как когти по коже.       Минуты текли так медленно, что можно было услышать, как с далёкой башни, за несколько кварталов отсюда, падает капля дождя. Пальцы Наруто слегка шевельнулись, но он даже не повернул головы. Обито, не меняя позы, прислушивался к тем же звукам, и оба понимали — всё это не имеет значения, пока не появится он.       И вдруг воздух между ними дрогнул. Это было похоже на разрыв плотной ткани, но без звука — пространство просто сместилось, потемнело и тут же вывернулось наружу. Меж двух фигур, в самом сердце ночи, возник человек. Его чёрные доспехи анбу поглотили остатки лунного света, а белая маска была так безупречно гладкой, что казалось, она не принадлежит живому. В глазных прорезях таилась пустота — густая, холодная, как омут.       Воздух ещё не успел остыть после резкого сдвига пространства, когда фигура в чёрных доспехах анбу окончательно обрела чёткие очертания. Белая маска была гладкой, как фарфор, и в её прорезях для глаз не мелькнуло ни искры света. От этого казалось, будто перед ними стоит не человек, а выточенная из пустоты статуя, на которую случайно натянули доспехи.       Она не двигалась сразу. Лишь голова медленно повернулась в сторону Обито, потом — к Наруто, и в каждом движении было что-то вымеренное, пугающе точное, как у хищника, оценившего добычу.       — Ты долго, Итачи, — голос Обито был низким, но в нём легко читалось раздражение. Это раздражение было не из-за простого ожидания — оно рождалось из привычки контролировать всё и всех, и каждый сбой в тайминге был для него занозой.       Фигура склонила голову в лёгком, почти невидимом поклоне. Голос, прозвучавший из-за маски, был тихим, но не мягким — в нём чувствовался внутренний надлом, свойственный тому, кто слишком долго живёт с тяжестью на сердце.       — Простите, Мадара-сан… — взгляд скользнул на Наруто, и на миг в движениях анбу появилось едва уловимое напряжение. — Но кто это с вами?       Обито даже не повернул головы к Наруто, лишь уголком рта, невидимым в полумраке, изобразил тень насмешки.       — Это мой младший брат, Изуна.       Наруто шагнул вперёд. Его плащ едва колыхнулся от ветра, и лунный свет на мгновение коснулся его глаз, холодных и прямых, словно лезвие. Взгляд впился в Итачи без малейшего интереса к его эмоциям — в нём не было любопытства, только немой приказ действовать.       — Давайте начнём, — произнёс он так, будто эти слова не предлагали, а фиксировали неизбежное.       Итачи задержал паузу, как будто прикидывал, с кем именно он имеет дело — с человеком или с тщательно выстроенной оболочкой. Когда он заговорил снова, голос стал чуть жёстче, без лишних оттенков:       — Запомните. Дом главы клана не трогайте.       — Поняли, — ответили Наруто и Обито почти в унисон. В их интонациях не было ни согласия, ни подчинения — лишь сухая отметка условия, которое они впишут в план.       В следующую секунду слова потеряли смысл. Их тела исчезли, растворившись в тьме, а на стене остался лишь след от сдвинутого воздуха и тихий отголосок хлопка, которым сопровождается шуншин.       Они появились в сердце территории клана Учиха. Узкие улочки, зажатые между однотипными домами, утопали в тени, а луна лишь изредка пробивалась сквозь густые ветви деревьев, отбрасывая пятнистый, тревожный свет. Но едва они успели ступить вперёд, стало ясно — их ждали.       Из темноты дворов, с крыш, из-за углов домов выдвигались силуэты. Половина клана собралась здесь, как по сигналу, и ночь загорелась десятками алых глаз. Шаринганы, вращающиеся в зрачках, мерцали, словно раскалённые спирали, и казалось, что сами эти взгляды режут воздух.       Но ни Наруто, ни Обито не дрогнули. Их собственные глаза зажглись в ответ — медленно, как пламя, поднимающееся по фитилю, и в этих глазах была сталь. Руки легли на оружие, дыхание стало тише, короче.       В этот миг всё вокруг застыло. Даже ветер, до этого носившийся между крышами, будто замер в ожидании. И когда тишина дошла до предела, она разорвалась — резким шорохом ткани, криком стали и хлёстким треском чакры. Ночь больше не была спокойной. Она стала ареной.       Первый удар не был громким. Он был быстрым, холодным, почти интимным. Катана Наруто выскользнула из ножен, и в тот же миг лунный свет лег на её гладкую поверхность. Лезвие едва блеснуло — и сразу же потемнело, впитав в себя первые тёплые капли крови.       Взмах, шаг вперёд — и тело рухнуло, оставив после себя короткий, рваный крик, оборванный на полуслове.       Шаринганы вокруг него зажглись один за другим, как десятки красных углей, вращающихся в темноте. Они тянулись к его разуму, выстраивали сложные узоры иллюзий, но Наруто видел всё насквозь. Их гендзюцу, каким бы оно ни было изощрённым, разбивалось о его взгляд, как волна о камень.       Он двигался быстро и экономно: каждый шаг приближал его к врагу, каждый удар ложился туда, где он отнимал жизнь наверняка. Горло, сердце, сухожилия — места, откуда нет возврата. Катана резала воздух мягко, будто рассекала воду, но оставляла за собой только смерть.       Обито, напротив, действовал, как призрак. То он стоял рядом, то исчезал, растворяясь в пространстве, и тут же появлялся за спиной противника. Там, где он появлялся, оставались тела с пустыми глазами и рваными ранами, которые уже не кровоточили — слишком быстрый и чистый был удар.       Время потеряло смысл. Двадцать минут казались вечностью. Земля, смешанная с кровью, липла к сандалиям, делая каждый шаг вязким и тяжёлым. Запах железа пропитал всё — одежду, кожу, даже воздух, которым они дышали.       Когда всё стихло, Наруто оказался один на поляне, залитой лунным светом. Его катана была отягощена не сталью, а жизнями. На клинке ещё висело тело молодого Учихи, глаза которого недавно пылали, а теперь стекленели, глядя в пустоту.       — Да… это было нелегко, но я справился, — выдохнул он, сбрасывая тело с клинка.       Тогда, слева, из-за полуразрушенного забора, вышел ещё один мужчина. Его шаги были тяжёлыми, а взгляд — полон смеси страха и злости. Шаринган в его глазах вращался, но блеск уверенности уже тускнел.       — Мои соклановцы стали… — он замялся, сжав зубы, — слишком слабыми.       Наруто повернул голову, его тёмно-синие глаза переливались холодным огнём вечного мангекё. Мужчина едва заметно дрогнул.       — Ты идиот, — голос блондина был спокоен, но в нём чувствовалось презрение, — если решил, что сможешь пойти против того, кто владеет вечным мангекё шаринганом.       Учиха нервно усмехнулся, пытаясь спрятать дрожь.       — Вечный мангекё… — он сплюнул на землю, — это бред. Легенды. Ты врёшь.       Наруто сделал шаг вперёд. И земля, и воздух вокруг, казалось, стали тише.       — Поздно кричать… и поздно дрожать, — произнёс он тихо, — прими свою судьбу.       Лезвие поднялось и опустилось за долю секунды. Голова Учихи отлетела в сторону, а тело, как будто лишённое стержня, рухнуло на колени, а затем повалилось лицом в землю.       Наруто не задержался. Он вытер клинок о рукав мёртвого, вложил его в ножны и пошёл дальше, бесшумно ступая по мёртвой улице, на которой ещё не успели остыть тела.       Последние часы этой бойни тянулись, как затянувшийся вдох перед смертельным ударом. Время будто потеряло привычный ход — ни луны, ни теней, ни расстояний уже не существовало. Всё слилось в одно тягучее, давящее полотно, пропитанное запахом крови и смерти.       Луна, зависшая прямо над клановыми улицами, выглядела чужой и холодной. Её свет был настолько бледен, что кровь, пролитая на камнях, казалась чернильно-чёрной, а лужи — глубокими провалами в никуда. Тени домов стали толстыми, тяжёлыми, как дёготь, и прятали в себе только тишину — ту, в которой не осталось жизни.       Наруто и Обито больше не говорили ни слова. Их действия были выверены и бесшумны, словно они тренировались в этой хореографии годами. Один взгляд — и второй уже знает, что делать. Едва заметное движение плеча — сигнал для обхода с фланга. Тонкое напряжение в воздухе — знак, что враг близко. Их тандем был подобен охотничьей стае, где каждый чувствует дыхание другого.       Обито, растворяясь в пространстве, словно шагал через невидимые двери, то появлялся за спиной врага, то выныривал сбоку, чтобы одним быстрым движением лишить жизни. Он не спешил — и в этом была его угроза. Время его ударов измерялось не секундами, а холодной точностью.       Наруто двигался иначе. Его шаги были почти неслышны, удары — молниеносны. Он обходил, прорезал, ломал строй врага, словно вырезал куски ткани из одного полотна. Его катана резала воздух мягко, но каждый раз это заканчивалось хрипом, брызгами тёплой крови и телами, поваленными на землю. Он не видел в лицах противников людей — только цели.       Итачи был третьей, особой тенью этой ночи. Его движения были холодны, лишены лишней эмоции. Он убивал там, где это было необходимо, быстро и бесшумно, будто ставил аккуратные точки в длинном тексте. Там, где он проходил, не оставалось борьбы — лишь застывшие тела, иногда даже без следов ранения.       Запах смерти стал плотным, как дым. Он оседал на языке металлическим привкусом, забивался в ноздри, мешал дышать. Земля под ногами хлюпала, пропитанная кровью и грязью, и каждый шаг отзывался липким звуком. Иногда под сандалиями что-то хрустело — возможно, обломки оружия, а возможно, кости.       Переулки клана стали похожи на внутренности мёртвого зверя: узкие, тёмные, с влажными пятнами крови на стенах и пустыми окнами, в которых больше не мелькнут силуэты живых. И всякий раз, когда их пути пересекались, взгляды Наруто и Обито встречались на долю секунды. В этих взглядах уже не было ни ярости, ни азарта — только ледяная пустота, одинаковая у обоих.       Когда стих последний крик, и последняя тень Учихи рухнула на землю, ночь обрушилась в тишину. Улицы превратились в огромное кладбище без могил. Тела лежали в хаотичных позах — кто-то застыл с поднятым кунаем, кто-то замер в попытке добежать до двери, а кто-то был застигнут в постели. Ветер, гулявший по пустым улочкам, трепал сорванные бумажные фонари и подхватывал лёгкие хлопья пепла от сгоревших в бою свитков.       Они встретились у окраины. Первыми в свет луны вышли шаги Наруто. Его катана уже была убрана в ножны, но рука всё ещё ощущала её вес — не физический, а тот, что ложится на плечи после того, как забрал десятки жизней. Следом появился Обито, кунаем счищая кровь с лезвия, делая это медленно, почти задумчиво. И последним, бесшумно, словно сотканный из ночи, подошёл Итачи. Его маска была неповреждённой, но в щелях для глаз стоял отражённый лунный свет — холодный и острый, как лезвие.       — Закончили, — произнёс Обито коротко, словно фиксируя окончание задачи.       — Встретимся у Долины Завершения, — тихо сказал Итачи, — там я вступлю в Акацуки.

***

      Лес отступал неохотно, словно хотел удержать их в своих тёмных объятиях, спрятать от того, что ждало впереди. Ночь густела, и с каждым шагом деревья становились выше, кроны плотнее, а воздух тяжелее. Позади, далеко за стеной ветвей, оставалась Коноха — тихая, ещё спящая, не знающая, что уже проснётся в кошмаре. Но для этих троих она больше не была домом. Лишь целью.       Тропа, по которой они шли, была старой и неровной. Камни, обросшие мхом, скользили под ногами, а влажная земля тянулась, как холодные пальцы. Где-то высоко, в чёрной толще листвы, шевелился ветер, заставляя ветки тихо поскрипывать, будто лес шептал о них, передавал весть дальше, к тем, кто слушает тьму.       Вскоре деревья расступились, и впереди, в лунном свете, возникла Долина Завершения. Два исполина — Мадара и Хаширама — застыли на противоположных берегах реки, вечные враги, высеченные из камня и из истории. Луна легла им на лица, подчёркивая каждую черту, делая выражения холодными и непримиримыми. Их тени ложились на бурлящую воду, и казалось, что сама река течёт между ними, унося и прошлое, и будущее.       Наруто остановился на краю утёса. Его взгляд упал на фигуру Мадары — чёткие линии доспехов, гордая осанка, тот самый взгляд, который он видел вживую, и который теперь застыл в камне. В груди что-то глухо откликнулось — странное, тяжёлое чувство. Это было не восхищение и не страх, а скорее осознание того, что теперь его собственная судьба сплетена с этим лицом, этой фигурой, этим именем.       Обито шёл следом, но его внимание было приковано к другому берегу, к Хашираме. В его взгляде не было ни уважения, ни ненависти — только холодный расчёт, привычка оценивать противника, даже если тот давно стал камнем.       Итачи держался чуть в стороне, не спеша приближаться к краю. Он смотрел вниз, туда, где река несла свои чёрные воды, отражая серебряный свет луны. В этом отражении перемешивались звёзды и тьма, и казалось, что там, в глубине, течёт не вода, а кровь — густая, с запахом железа, такая же, какая осталась на улицах Конохи.       — Здесь, — сказал Обито, останавливаясь рядом с Наруто. Его голос был низким, чуть глухим. — Символично, не находите? Место, где закончилась одна эпоха… и начинается другая.       Наруто не отвёл взгляда от каменного Мадары, но едва заметно кивнул. В этом кивке было молчаливое признание: да, теперь часть его пути и силы навсегда связана с этим именем, с этой историей и с этой тенью.       Итачи наконец поднял голову. Его голос был тихим, но слова звучали, как приговор:       — С этого момента я — часть Акацуки...