И как-то так случается, что расстояния между ними не остается совсем

Воздуха не хватает. Легкие рвет, режет ножом. В горле сухо. Он падает на пол и прижимается спиной к стене. Ее холод чувствуется даже через плотный слой футболки и толстовки. Вжимается затылком. По лицу стекает пот. — Господин Ки Хун, — зовет чужой голос. — Вы в порядке? — он звучит ближе, чем секундой до, и Ки Хун открывает глаза. Ён Иль касается ладонью его колена, с тенью волнения заглядывает в лицо. Хочется отвернуться, но не хочется терять его глаза. Они… уверенные. С ними спокойнее, чем без. Они будто знают – откуда-то знают, что все будет хорошо. Но для кого? Ки Хун пока не понял. И не спрашивал. Будто если спросит — спугнет. — Да, — коротко отвечает тот. Хочется дернуть коленом — почему он до сих пор его держит? — но не хочется терять тепло. Чувства обострены. По телу обжигающими импульсами бегает андреналин, смешанный со страхом и азартом, и все ощущается острее, чем обычно. Может поэтому? Поэтому его глаза кажутся такими. Он снова не понял — какими. Этому, как, впрочем, и всему остальному здесь, нет объяснения на словах. — Вы хотите что-то спросить? — Ён Иль убирает руку. Ки Хун выдыхает. Не то облегченно, не то разочарованно. — Сядьте, — просит? — Отдохнем, пока есть время. — Не знал, что вы умеете отдыхать, Ки Хун. Нервная усмешка сама просится наружу. — Ён Иль… В голову забирается робкая мысль, что ему не идет это имя. Что-то не то. Не его. Глупости. — Даже лошади устают. Ки Хун смотрит на своего соседа по комнате, пока снаружи раздаются звуки выстрелов. Тот на секунду замирает, но вскоре — поворачивается тоже и кривит губы в поддерживающей улыбке. — С чего вдруг такое сравнение, Ки Хун? Почему он постоянно зовет его по имени? — Просто… просто воспоминание, — пожимает плечами. — Вы любите скачки? В голову снова лезет странная мысль — будто он уже слышал этот голос. И эту фразу. Хотя кому он врет — он и не забывал, чтобы вспоминать. Он прокручивает ее по несколько раз в сутки с того самого дня, с того разговора в машине с завязанными глазами и руками. — Я здесь отчасти из-за того, что имел неосторожность найти единомышленника по скачкам, — очевидно заметив оторопь, поясняет свой вопрос Ён Иль. Ки Хун мотает головой, сгоняя дурные мысли, и улыбается в облегчении. Ну конечно, все в порядке. Ён Иль — и есть Ён Иль. Его надежный товарищ и немного — друг. Предательство можно ждать отовсюду, кроме него. — Поразительно, как много между нами сходств, — поджимает губы Ки Хун и тоже смотрит тому в глаза. Они часто так делают. Почему-то именно с Ён Илем зрительный контакт — важнее и понятнее слов. — Порой мне кажется, что мы встречались с вами раньше, Ки Хун. Раньше… Память постепенно стирает все, что было там, за пределами игр. Вспоминаются лишь отрывки, лица: покойная мать, бывшая жена, дочь… Он был плохим сыном. Плохим мужем. Плохим отцом. И сейчас, кажется, он получает то, что действительно заслуживает. Не зря же он оказался в этом месте вот уже второй раз. Видимо это — его судьба. За все проблемы, что он доставил. За проигранные на ставках деньги. За то, что не давал должного внимания тем, кто в этом нуждался. — Хорошо, что вы помните, как было раньше. Ён Иль, кажется, смотрит на него на протяжении всего нахождения в комнате. — И «раньше» было, и «после» будет. Как выберемся отсюда, сводите меня в ваш любимый бар. Ки Хун сам не замечает, как начинает плакать. Он так устал. Так устал рвать глотку и плоть, добиваясь невозможного. Так устал геройствовать, видя, что ни к какому результату это не приводит. Так устал быть самонадеянным глупцом. Идиотом. Посмешищем. Он же действительно думал, что сможет победить эти игры. Выйти отсюда и вывести людей. Живыми. — Мы что-нибудь придумаем, — слышит Ки Хун совсем близко, и как-то так случается, что расстояния между ними не остается совсем. И становится таким неважным — что они придумают и как, на какие еще жертвы нужно будет пойти, чтобы все стало снова пусть не хорошо, но сносно. Единственное, что сейчас становится действительно значимым — рука Ён Иля на его плече, дыхание у виска и отпечаток сухих губ где-то в волосах. Ки Хун дрожит, но не от страха или злости — он дрожит от ощущения человека. В этих жестоких стенах, среди этих жестоких людей, добровольно играющих по жестоким правилам, он впервые чувствует, как его касается человек, такой же, как и он сам, только немножко таинственнее. И только в тот момент он понимает, как сильно ему этого не хватало. И как сейчас изнутри его разрывает. — Вы выйдете отсюда, — продолжает Ён Иль, и Ки Хун снова ничего не спрашивает. Он жмётся к его плечу слепым, немощным котёнком, как оголодавший тычется носом и ищет еще тепла — хотя куда уж больше? — и совершенно перестает себя контролировать. Потому что устал. А Ён Иль — он не ругает, он позволяет и поощряет. Он гладит. Целует. Обнимает. И перестает существовать даже мир снаружи — тот мир, где прямо сейчас идет зачистка помещения от мертвых, безжалостно расстрелянных тел, что не успели найти себе пару и занять одну из комнат. Конечно, Ки Хун не забывает, где они находятся. Но он впервые позволяет себе побыть слабым. Не бегать и орать, не пытаться переубедить 455 человек, не отбиваться от насмешек и неверия. А просто побыть тем, кому нужна помощь. — Ки Хун. В следующий раз, когда сознание возвращается к нему, Ён Иль сидит на коленях напротив и крепко держит его мокрое от слёз лицо в своих ладонях. — Не переставайте верить в себя. Вам доверяют люди. Я вам доверяю. Так почему вы так в себе не уверены? — Я просто… — он мотает головой, сгоняя слезную пелену. — Вы способны вести за собой людей, а самое главное — вы наверняка знаете верный путь. Именно поэтому я здесь. — Ён Иль… — Доверяйте себе так, как доверяю вам я, господин Ки Хун. Его голос спокоен и рассудителен. А руки — горячие и, кажется, нежные. Уверенные. В Ён Иле этой уверенности хватит на всех. Он уверен в себе, в своих словах, в каждом своем действии. Он обезоруживает. И именно поэтому Ки Хун даже не пытается увернуться, когда тот его целует. Берет его лицо — и притягивает к своему, словно так оно и должно быть — так правильно, так нужно. Ки Хун выдыхает ему в губы и снова ничего не спрашивает. Чувствует, как умирает — и раскрывает пошире рот навстречу чужому языку. И это ощущается, как пытка. Самая жестокая из всех существующих — но такая сладкая — пытка. И если это тоже часть безжалостной игры, Ки Хун впервые не против принять в ней участие. Он даже не против проиграть. Он даже не будет сопротивляться. Ён Иль трогает: лицо, шею, плечи, грудь — Ки Хун запоминает маршрут, как молитву. Чтобы после, когда снова будет страшно и одиноко, шептать про себя и, закрыв глаза, проживать вновь. Раз за разом. Касание за касанием. Уверенные мужские руки, точно знающие, чего хочет их владелец. Они даже знают, как правильно — не только для себя, но и для Ки Хуна. Ён Иль что-то шепчет, уже не целует, а просто трется губами о щеки, подбородок, спускается к шее, и сквозь собственное тяжелое дыхание Ки Хун различает тихое, забитое, виноватое: — Простите меня. За что? — Хорошо, — почему-то отвечает он. — Я ужасный человек. — Все мы, в сухом остатке… — Я сделаю вам больно. — Вы можете убить меня. Они скатываются на пол и ложатся лицом к лицу. У Ён Иля блестят глаза, он заносит руку над головой Ки Хуна и осторожно, словно на пробу, касается волос. Кивок — и робкое прикосновение перерастает в мягкие поглаживания, в ласку, такую чужеродную для этого места, но важную для этого момента. Некогда бледные губы Ён Иля теперь приобрели иной оттенок — с еще не высохшей слюной, блестящие, они кажутся Ки Хуну едва ли не самым красивым, что он видел за последние несколько месяцев. А глаза… они другие. Уже не такие уверенные — залитые виной и невыплаканными чувствами. В тот момент Ки Хуну думается, что он, вероятно, никогда не узнает, какая история за этими глазами скрывается. Но важно ли это? У них нет ни завтра, ни сегодня, ни вчера. Здесь стирается понятие времени. Они вне всего человеческого. Остается существовать, в моменте страдать и в моменте любить, не думая о том, что будет потом — ведь его может не быть. Ён Иль же — есть. Есть сейчас. Живой и трепетный. Теплый. Впервые — искренний. — Я сделаю все, чтобы вы выжили, Ки Хун. — Почему вы так говорите? — Придет время — и все встанет на свои места. Теперь Ки Хун целует его первым. Порывом, который не нашлось смысла сдерживать, даже если когда-то, по пока неизвестным причинам он об этом пожалеет. Ён Иль напряжен, он крепко сжимает веки и пальцы в его волосах, внутренне себя съедая. Почему? Ки Хун лезет пятёрней тому в волосы и мягко, насколько вообще позволяют его собственные напряженные конечности, массирует. И чувствует, как напротив, вместе с теплым выдохом в губы, отпускаются переживания. Хочется быть к нему еще ближе, еще откровеннее — и Ки Хун укладывает Ён Иля на спину, а сам, повинуясь исключительно телу, коленом раздвигает чужие ноги и крепко прижимается, через плотную ткань форменных штанов чувствуя такое же твердое, как и у него самого. Футболка Ён Иля чуть задралась — Ки Хун, подтягивая свою до ребер, соприкасается с его животом и пальцами сминает кожу, прямо над тазобедренной косточкой. И целует, целует — не может отказать себе и приказать остановиться. Само собой получается. Нелепо ёрзает, притираясь ближе, тихо стонет в чужой рот, ногтями корябает кожу… Хочется раствориться в нем и в темноте, их пожирающей с каждой совместной секундой все больше. — Знаете, мне иногда кажется, что в людей вы верите больше, чем в себя. Ки Хуну же кажется, что он слишком глуп, чтобы расшифровывать слова Ён Иля, и в очередной раз даже не пытается. — Я верю, что борьба должна быть со злом, а не друг против друга. — Что если все эти люди видят зло друг в друге? Они разговаривают полушепотом, замыленными глазами цепляясь друг за друга — за лица, за распухшие губы, за испарину на лбах, и это, пожалуй, самое откровенное, что вообще может быть. — Тогда они слепы, — Ки Хун нагибается к чужому уху — шепчет — и оставляет сухой, теплый поцелуй, чувствуя, как Ён Иля передергивает. — Сделайте так… еще раз, — едва слышно просит он, сбито дыша, — прошу. Ки Хун замечает родинку на мочке — и кончиком языка мажет прямо по ней. Целует куда попадется. Прикусывает хрящик… И наслаждается тем, как вздохи становятся все громче, как сильные руки хватаются за бок, как они же крепче прижимают к промежности. Как Ён Иль вскидывает бедра, потираясь о ногу уже сам. У него подрагивают ресницы. Нижняя губа закушена. Брови нахмурены. Он снова лезет целоваться, пока Ён Иль наращивает амплитуду и фиксирует бедра Ки Хуна так, чтобы давление приходилось на нужную точку и с нужной силой. Поцелуй выходит смазанным, порывистым — они скорее трутся губами и едва не ударяются зубами, елозя друг на друге, и пусть со стороны это выглядит странно — будто конвульсии — но какая к чёрту разница, если им хорошо? Никого, кроме них, не существует. За дверью — мираж. Тогда как истина — в этих желтых стенах, на этом полу с кровавыми следами чьих-то ботинок, на котором прямо сейчас они оставляют отпечатки своей минутной слабости. Своего признания. Ки Хун вытягивает шею — Ён Иль припадает к ней губами, всем ртом, и корябает зубами, тяжёлыми, горячими выдохами пуская по коже мурашки. Обоим осталось пару резких движений — и оба могут в ту же секунду пожалеть. Но никто не думает, что будет потом. Не терзает себя неуместными сейчас мыслями. Ки Хун весь — в его руках, в его губах, в его глазах. Он отражается в этих черных зрачках, в которых тайны больше, чем во всем мире, и в них и хочет остаться. Стать очередным его секретом. Тем, о ком он никогда не заговорит — но думать будет постоянно; встречать во снах и ощущать кожей, мимолетным видением, галлюцинацией. Будет искать в чужих лицах и губами, словно сумасшедший, касаться воздуха, желая почувствовать тепло и то уязвимое откровение, что сейчас, отпустив скромность, лежит перед ним и на нем. Хочет, чтобы Ён Иль продолжил смотреть на него так. Пока никто не видит. Пока не видит даже сам Ки Хун. Но неизменно чувствует. Он в целом много чувствует — то, что не может услышать и увидеть. Чувствует сильно. Чувствует кожей. Горячие руки гладят влажную спину под футболкой. — Я знаю, вы никогда не сможете меня простить, — словно в бреду, шепчет Ён Иль. — Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить хотя бы малую часть. — Я вас не понимаю. Ки Хун смотрит тому в глаза — и кончает, не отводя взгляда. Выдыхает в губы — не целует, просто смотрит, пытаясь найти ответы — и находит немое восхищение. Неверие. Желание сплестись. И остаться. Видит мольбу о прощении. Он осторожно подталкивает Ки Хуна, чтобы тот скатился на пол, и в пару движений руки в собственных штанах кончает тоже. Грязно обтирает о кофту — и нависает над головой Ки Хуна, с неведомой здесь нежностью прикасаясь губами к губам. Осторожно перебирает пальцами волосы. Гладит. Теплом в глазах обводит каждый миллиметр его лица. Почему? Так ведь не бывает. — Если я задам вопрос, вы ответите? — Ки Хун знает ответ. — Нет. Он чувствует, как из-под спины исчезает пол и растекается нечто тёплое — похожее на кровь, в глазах темнеет, замирает время… Детский плач, сдержанное лицо с едва уловимой эмоцией, фронтмен… Ки Хун моргает — и снова видит перед собой Ён Иля, его дрожащие ресницы и сведенные брови. Чувствует его тепло. Его дыхание и щекочущую нос челку. Из них двоих не смогут выжить двое. И если нужно будет уступить — Ки Хун уступит. На этот раз точно. Ведь Ён Иль не способен на предательство. — Тогда пообещайте, что будете жить, — говорит Ки Хун. Ён Иль не отвечает. Губы начинает жечь.