И раз - не случайность

Я понятия не имею как это, черт возьми, произошло. Ладно, окей, я понимаю, как это произошло, в конце концов, благодаря внутреннему хранилищу я помню буквально все, но поверьте мне, это не объясняет случившееся ровным счетом ни хрена. Ничего в этой вселенной не могло объяснить (и тем более оправдать) тот факт, что я был тем, кто прижал Гуратина за шею к стене – да, опять – и заставил кончить от моей руки. Руки, которую я запустил ему в штаны, которая нежно и крепко сжимала его член, пока я доводил его до пика быстрыми ритмичными движениями. А самое отстойное во всем этом – у меня нет записи лица Гуратина, когда он кончил. Я настолько увлекся процессом, что где-то в середине перестал придерживать его за глотку и позволил облокотиться на меня и зарыться лицом плечо, обтянутое футболкой. С другой стороны, мне понравилось, как он выгибался в спине, когда я чувствительно и не особо нежно скользил ладонью под одеждой вдоль позвоночника и ниже. Должен признать, что для такого дотошного зануды у Гуратина была просто великолепная задница. Не то чтоб я был большим специалистом, но мне нравилось доверять собственным ощущениям. Да, мне определенно понравились ощущения гладкой, чуть взмокшей кожи под руками, но иметь видеозапись лица Гуратина, который бесстыдно стонет под моими руками, жмурится, кусает губы – и что там еще делают люди, когда наслаждаются взаимодействиями сексуального характера – было бы все-таки лучше. Значительно лучше. Возможно, я бы даже пересмотрел. Кому ты врешь, Киллербот, ты пересмотрел эти семь минут двадцать семь секунд вашего максимально тесного контакта со всех ракурсов, спасибо моим дронам. За эти четыре дня количество просмотров и анализов произошедшего определенно перешагнуло все рамки не только приличного, но и дозволенного, и куда больше стало походить на одержимость, чем на попытку разобраться в произошедшем. Пора бы уже перестать быть трусом, Киллербот, и пойти и поговорить с Гуратином прямо, а не следить за всеми его передвижениями с помощью дронов, стремясь считать каждую возможную эмоцию. И перестать его избегать. Потому что себя не наебешь – ты прекрасно знаешь, почему ты так упорно не показываешься в местах общего пользования и ходишь пустыми коридорами, отправляя вперед дежурных дронов. Просто прийти, постучаться в дверь – не заходить внутрь! – дождаться ответа и разблокировки, - в комнату не входить! – сказать, что все случившееся было ошибкой – не перешагивать порог! – и уйти. Легче простого. *** План полетел к чертям с самого начала. Начиная с того момента, как я проигнорировал свою главную установку и все-таки пересек порог дома Гуратина. А что мне еще оставалось делать? Он сразу открыл дверь по моему пингу, но остался сидеть на диване, с таким растерянно-несчастным выражением лица, что я на автопилоте вошел внутрь и остановился как по приказу работающего модуля контроля. Мы пялились друг на друга объективно 14 секунд, которые субъективно казались парой часов, наполненных агонией. Хорошо, я пялился через дрон, а Гуратин тактично куда-то мне в шею, но это все равно напоминало пытку. Спустя четырнадцать с половиной секунд Гуратин встал и, поколебавшись, пошел ко мне. Кажется, у меня непроизвольно заблокировались суставы в ногах. И, возможно, в челюсти. У меня было два четких ощущения: первое, что ни один из нас не понимает, что делает, и второе – предчувствие грядущей катастрофы. Чего я не предполагал, так это того, что причиной катастрофы стану я сам. Чертов модуль оценки рисков показывал унизительно низкие цифры, в то время я как ощущал, будто меня окружают сразу со всех сторон. (Что объективно было абсолютной неправдой. Позади меня была открытая дверь, по периметру камеры моих дронов демонстрировали самый скучный и мирный пейзаж из возможных, а впереди был только нелепый Гуратин в мятой домашней одежде и со следами хронического недосыпа под глазами.) И при этом я каждой клеткой моих биологических тканей ощущал приближение неминуемого… чего-то. Гуратин остановился прямо передо мной и сглотнул. Потом открыл рот, но ничего не сказав тут же закрыл и поджал губы. Он упорно смотрел себе под ноги, словно там были написаны если не тайны вселенной, то коды доступа к секретной информации компании, как минимум. Один из моих дронов передал, что за дверью соседских апартаментов слышится характерный шум, и я, наконец, отмер. Быстро развернулся и захлопнул дверь за своей спиной. И только сделав это, я осознал, что сам отрезал себе путь к отступлению. Мне не хотелось оборачиваться. Но сзади стоял Гуратин, с его опущенными плечами и каким-то жалким взглядом, и кто-то должен быть тут серьезным и собранным. Поэтому я обернулся навстречу катастрофе, которую теперь чувствовал даже скакнувший вверх модуль оценки рисков. А дальше все произошло одновременно быстро и при этом невозможно медленно. Мы встретились взглядом, когда Гуратин поднял голову в ответ на движение, затем быстро отвел взгляд и снова взглянул так, что я понял выражение «вывернуло желудок». Я вытянул руку, схватил его за плечо и мягко - действительно нежно и аккуратно - развернул и прижал к двери. А затем прижался сам, вклинив колено между ног. Я медленно поднял руку и провел подушечками пальцев по его шее, проследил как дернулся его кадык и, когда уткнулся в ворот домашней свободной футболки, мягко, без нажима прижал ладонь к ткани. Кончиками пальцев я мог чувствовать, как ускоряется его пульс под моей рукой. А когда пульс разогнался до какой-то умопомрачительной скорости, а дыхание аугментированного человека стало поверхностным и рваным, я завел его руки за голову, перехватил одной, а вторую запустил под темно-синюю выцветшую футболку. Кожа под ней была горячей и мягкой, а мышцы подрагивали. Это правда, я нахожу отвратительными органические тела, они слабые, хрупкие, они имеют свойство быстро ломаться и исторгать из себя различные, по большей части неприятные жидкости. Я даже от своих органических частей не в восторге, что уж говорить о настоящих людях, у которых есть еще и органы, с помощью которых они любят обмениваться разными жидкостями. Фу. И все это звучало бы осмысленно и логично, если бы в этот момент я не занимался тем, что старательно и тщательно изучал это слабое, недостойное моего внимания органическое тело. Гуратин не сопротивлялся – только хватал ртом воздух и запрокидывал голову – и покорно позволял мне исследовать свое тело, мелко вздрагивая. Не то чтобы от меня было так просто избавиться, тем более, когда ты прижат к стене, между твоих ног колено, а твои запястья удерживаются над головой. Я секюнит, и я намного, намного сильнее любого человека. Конечно, я отпустил бы его сразу, если бы он сказал хоть одно слово или просто напряг мышцы, пытаясь вырваться. Но Гуратин молчал. Не только не пытался возразить мне вслух, но и по связи был абсолютно тих, а сам он если и подрагивал, то точно не с целью избежать контакта. То, как он прижимался к моему бедру говорило о многом. Это же ведь считается за согласие? Да? На прикосновения к соскам Гуратин отреагировал также остро, как и в прошлый раз – дернулся, облизнул губы, и тут же попытался прильнуть обратно к ласкающей руке. В этот раз я был достаточно подготовлен, чтобы попробовать кое-что еще. Да, перед тем как прийти сюда я провел некоторый поиск. Может быть, он даже был несколько шире, чем то, что я обычно смотрю в развлекательной ленте и включал в себя видео с пометками, маркирующими возрастной ценз и имеющими еще насколько предупреждений. В конце концов, я просто хотел удовлетворить свое любопытство по полной, раз уж начал так глубоко изучать человеческую природу. Эти оправдания звучали жалко даже для меня. Когда ты идешь к кому-то, чтобы поставить жирную точку в том, что, по твоему мнению, «чем-то» никогда и не было, ты не проводишь исследование того, как это «что-то» провести с наибольшим успехом. Я захватил маленький коричневый сосок и аккуратно прокрутил его несколько раз между двумя пальцами.  Реакция была более чем удовлетворительной – лицо Гуратина исказилось, брови свелись к переносице, а сам он захлебнулся вздохом. Передо мной объективно соблазнительно маячила голая длинная шея, которая так и просилась… Он ведь может остановить меня в любой момент, верно? Это было слишком заманчиво, и я поддался глупому импульсу – серьезно, когда я уже напишу программу задержки? – и прижался губами к теплой и уязвимой шее. И это не оказалось неприятным. Это было странным, очень странным, но горячая кожа под губами ощущалась скорее хорошо, чем нет. У нее не было вкуса как такового, но мне понравилось это ощущение теплой и мягкой кожи под губами. Гуратин тихо застонал и замер. Это все-таки не было согласием, да? Я медленно отстранился и только тогда понял, что действительно не хочу останавливаться. Не хочу уходить. Но мы ведь помним, что изначально все это было слишком хорошо, что быть правдой. - Мне нужно остановиться, так? – это было скорее утверждением, чем вопросом. - Что? – я, как обычно, предпочитал рассматривать стену справа от головы Гуратина, поэтому удивленно вскинутые брови видел через камеру моего маленького дрона. – Нет! Просто… это было неожиданно. - Неожиданно-неприятно или… - Неожиданно-хорошо. Ответ повис в воздухе, пока мы оба замерли в, скажем прямо, максимально неловкой и невероятно компрометирующей позе. Гуратин покорно позволял прижимать себя к стене и контролировать весь процесс. Он делал то же, что и в прошлый раз – разрешал мне делать то, что я хотел делать и не пытался остановить или хоть как-то воспрепятствовать. Альянс Сохранения заботился о правах человека больше, чем любое известное мне государство, но Гуратин пришел сюда из Корпоративного Кольца, и его привычки и усвоенные модели поведения в стрессовой ситуации могли нести на себе след его прошлого. Не самого приятного, согласно моим данным. А вжимающий тебя в стену и сжимающий запястья над головой секюнит – это пиздец какой стресс, в этом я был уверен на сто процентов. Даже просто стоявшие рядом со мной корпоративные шишки выказывали признаки страха – даже когда мой контролирующий модуль был исправен. (Или они думали, что исправен, не суть.) В голове само собой всплыло воспоминание о пассивном согласии при изнасиловании. Эмоции, вызванные этим воспоминанием, мне не понравились. Не то, чтобы мне в принципе нравились эмоции, но конкретно эта была и вовсе омерзительна. Это следовало прояснить прямо сейчас, потому что как бы мне не хотелось остаться, еще меньше мне хотелось стать… черт, надо просто прояснить это прямо сейчас. - Если тебе это не нравится, я могу уйти. И никогда больше не попытаюсь сделать что-то, - должен признаться, на этом моменте я запнулся, а эффективность системы упала на 0.5 процента, - подобное. Я все еще пялился в стену рядом с его ухом, но дрон послушно показал мне, как Гуратин сначала нахмурился в недоумении, а следом его лицо вытянулось, изобразив крайне сложный для распознавания комплекс эмоций. - О боже… ты сейчас серьезно? – я не успел ничего ответить, так как Гуратин продолжил, бормоча себе практически под нос. – Конечно, черт возьми, ты серьезно. А главное, в очень правильный момент. - Правильный момент? Я все больше сходился во мнении, что пора отпустить запястья Гуратина – которые, к слову, я сдавливал, не причиняя ни малейшей боли, просто удерживал вместе – и отступить на шаг. А потом уйти и прекратить это, чем было оно ни было, если это не то, чего хочет Гуратин. Или то, чего он не хочет. Черт. Модуль оценки рисков вопил и показывал такие скачки, что это скорее пугало, чем помогало разобраться. - О да, совершенно правильный момент, - Гуратин вернулся к своему обычному сарказму и, словно подтверждая что-то, толкнулся пахом в мое бедро, отчего я отчетливее прежнего почувствовал его возбуждение, а затем рявкнул: – Конечно, блять, нет, засранец! Возможно, это покажется тебе неочевидным, но если кто-то не сопротивляется, высказывает одобрение поведением и возбуждается от твоих действий, то в большинстве культур это принято трактовать как явное согласие. - Не пассивное? – зачем-то уточнил я. Это было глупо, но я склонен винить модуль оценки рисков, который ежесекундно менял свои оценки и выдал крайне ненадежные результаты в отчете за отчетом, которые валились на меня комом. Я чувствовал себя неуверенно и совершенно бессмысленным человеческим жестом большим пальцем ладони, сжимавшей запястья Гуратина, погладил его кожу, будто успокаивая. (На самом деле это я был тем, кого надо было успокаивать.) Гуратин как-то странно вздрогнул, а затем окончательно расслабился, прикрывая веки. - Я понял. Тебе нужно мое явное вербальное согласие на продолжение, да, Секюнит? Хорошо. Затем он внезапно открыл глаза и приподнял голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Я был настолько растерян от сыпавшихся системных отчетов взбесившегося модуля, нашей становившейся с каждой миллисекундой все более неловкой позы и всей ситуации в целом, что опустил голову, чтобы встретиться взглядами. Я ненавижу зрительный контакт, но в этот раз не стал его прерывать. - Я готов дать тебе все, что ты захочешь. Столько, сколько ты захочешь. И зайти с тобой так далеко, насколько ты будешь готов. Мне нравится все, что ты делаешь, даже если просто смотришь на меня. Особенно, если смотришь на меня. Знаешь, иногда мне приходится контролировать себя, чтобы не быть слишком очевидным. - Тебе может не понравится то, что я сделаю. - Пока что мне все нравится. - Это плохой аргумент. Гуратин еще раз потерся о мое бедро и его лицо исказила гримаса удовольствия, а сам он горячо задышал, а затем сказал что-то, от чего мои органические ткани испытали странное, волнительное, но не-неприятное ощущение. - Мне это нравится. Мне нравится, что ты контролируешь весь процесс и мне не нужно решать, что делать дальше, брать на себя ининциативу. Мне нравиться… подчиняться тебе. Последние слова Гуратин практически задушено выдавил, чем сказал, и отвел взгляд. Бедро Гуратина мелко подрагивало под моей ладонью, а он весь как-то обмяк в моих руках, будто наконец сказал то, что давно скрывал, и теперь больше не было смысла переживать. Возможно, так и было. - К тому же, мне даже не нужно будет просить тебя остановиться, ты сам это сделаешь, когда почувствуешь, что что-то не так. Ты же специалист по безопасности, созданный защищать секюнит, благополучие клиентов для тебя важнее всего. - Почему я? Гуратин снова поднял на меня свои черные глаза и фыркнул прямо в лицо. Сегодня мне на редкость легко давался зрительный контакт. Или дело в ситуации? А может, в том, с кем его поддерживать? Гуратин облизнул губы и тихо проговорил: - Просто фантастика, что ты умудряешься запросто игнорировать тот факт, что ты чертовски горяч и буквально излучаешь маскулинную энергию, от которой я просто не знаю, куда деться. - У тебя ужасный вкус. И у меня нет тестикул, я не могу излучать… что бы ты ни имел в виду, это не так. Гуратин наклонил голову, повел очевидно затекшими плечами – черт – и легко парировал: - Как будто бы это имеет какое-то значение. Я не знал, что на это ответить. Мне не интересен секс, мне не интересны дурацкие человеческие отношения, мне даже не нравится Гуратин. Все это было чертовски верно еще пять дней назад. Или нет, мне определенно нужно будет подумать об этом. Но главное, все это не могло быть правдой сейчас, как и четыре дня назад – иначе меня бы здесь не было, в апартаментах Гуратина, где я добровольно касался своими губами кожи его шеи, а он позволял мне делать это. Это все было, блять, чертовски сложно. И мне точно нужно было что-то сказать. Или сделать. Желательно такое, чтобы понравилось нам обоим, раз уж с этим вопросом мы разобрались. - Я могу отпустить твои руки. Гуратин неловко жмет плечами и мотает головой. - Не надо, я знаю, что ты не любишь прикосновений, а я вряд ли смогу держать их при себе. - Можешь держаться за мои плечи, - я отпускаю запястья Гуратина, и освободившейся рукой сразу же зарываюсь в его волосы, - как в прошлый раз. Гуратин замирает на полторы секунды, но все же медленно опускает ладони и хватается за меня, но меня это уже не интересует, потому что я решаю продолжить свое исследование и вновь прижимаюсь губами к шее. Все-таки у нее есть вкус, но вряд ли я смогу его описать, учитывая, что мне не нужна пища для функционирования. Не могу сказать, что он приятен, но это определенно не что-то отталкивающее, а мягко сжимающиеся ладони на моих плечах делают процесс еще лучше. Я несколько раз пропускаю темные пряди сквозь пальцы и немного массирую кожу головы. Его волосы на удивление мягкие, я ожидал, что они будут более жесткими и непослушными, и это приятная неожиданность. Лицо Гуратина в этот момент почти нежное – хотя в нем вообще мало мягкого и легкого – губы слегка приоткрыты, лицо расслаблено, глаза прикрыты. Я смотрю за ним сразу с четырех дронов с разных ракурсов, поэтому мне нет нужды отвлекаться от моего текущего занятия. Я исследую губами шею – всего лишь касания губ, не больше, мне этого достаточно, пока не достигаю края домашней футболки. Мне хочется повторить путь обратно в том же неспешном ритме, но Гуратин заметно вздрагивает и сильнее вжимается в меня, и я чувствую, как он напряжен там, где мое колено раздвигает его ноги. Это напоминает мне о том, что люди такие торопливые, когда дело доходит до сексуальных контактов. (Не то, чтобы мне было это интересно, но я видел достаточно еще в те времена, когда моей работой было собирать информацию.) Я аккуратно отлепляю от себя моего аугментированного человека и отступаю на несколько шагов. Гуратин выглядит взъерошенным, немного растерянным и странно… милым. Окей, Гуратин совсем не милый, он нудный и недоверчивый засранец, но сейчас он выглядит почти мило. - Разденешься? Я чувствую, как меня затапливает неловкость, но я правда этого хочу. Я хочу иметь возможность чувствовать больше и трогать больше, поэтому мне нужно, чтобы Гуратин снял с себя свою одежду. Гуратин смотрит на меня и кивает, а затем быстро стаскивает футболку и домашние штаны вместе с бельем. Он не просит меня о том же, и я чувствую облегчение, хоть он уже и упоминал, что помнит про мою нелюбовь к прикосновениям. Но это все равно облегчение, потому что я точно не готов к… настолько близкому взаимодействию. Прикасаться самому или позволять цепляться за себя – это одно. Позволять прикасаться к себе – другое. Гуратин выглядит немного неловко, но это скорее от того, что я изучаю его, чем от того, что он обнажен. Меня никогда особо не волновали пропорции тел людей, но его я нахожу приятными. Он подтянут, хотя, очевидно, не уделяет внимания развитию мускулатуры, у него впалый мягкий живот, покрытая тонкими темными волосками грудь и длинные конечности. Он все еще возбужден, но теперь я могу оценить размер и вид его члена не только тактильно – он среднего размера, не очень толстый, и это даже не выглядит так отвратительно, как я думал. Я записываю все увиденное и отправляю в долгосрочную память, а потом быстро сокращаю расстояние и кладу руки ему на талию. (Кожа под ладонями горячая и нежная, Гуратин вздрагивает от прикосновения, и я еще немного поднимаю температуру тела, чтобы не вызывать лишний дискомфорт.) А затем разворачиваю его спиной к себе и говорю в ухо: - Обопрись руками о дверь. Ладно, может быть, тот факт, что приказы здесь отдаю я, нравится не только Гуратину. Он послушно – и это заставляет небольшие волоски на моем теле приподниматься – опирается предплечьями о дверь и выдыхает. Я посылаю дронов сменить позицию, чтобы в этот раз точно не упустить никаких деталей. Мне не кажется, что Гуратин после этого нашего… взаимодействия сексуального характера попросит меня больше не приходить, но я предпочитаю перестраховаться и записать все, что здесь произойдет. Если все сложится лучшим образом, записи пригодятся мне в дальнейшем для анализа и расчета более эффективной стратегии… наших взаимодействий. Наш первый раз был быстрым и хаотичным (у меня даже нет приличного видео!), поэтому сегодня мне хочется наверстать упущенное: потрогать Гуратина везде, изучить его тело и реакции на те или иные касания. Я скольжу руками с талии ниже, на узкие бледные бедра, на которых тонкие волоски цепляются за кончики пальцев. Мне нравится новое ощущение, и я задерживаюсь немного, чтобы пройтись пару раз вверх-вниз, до того как скользнуть ладонями на внутреннюю сторону бедер. От касания Гуратин крупно вздрагивает, но не отодвигается. На внутренней стороне кожа оказывается нежнее, а волоски совсем тонкими и почти не чувствуются. А еще здесь аугментированный человек намного чувствительнее – от моих ласк у него то и дело сокращаются мышцы, а дыхание становится поверхностным и частым. Я решаю задержаться здесь подольше и попробовать разные степени нажима. Это вызывает реакцию у Гуратина, которая в ответ вызывает шквал реакций у меня, от чего меня затапливает тягучим колким ощущением в биологических тканях. Я скольжу руками вверх, обвожу большими пальцами выпирающие бедренные косточки, глажу мягкий живот – это ощущение под пальцами мне нравится особенно сильно – и двигаюсь выше, к чувствительным соскам и тонкой шее. Стоит мне задеть уже заострившиеся соски ладонями, как Гуратин протяжно стонет и облокачивается лбом на ладони с окрашенными в черный ногтями. От этого движения мускулы на спине движутся и лопатки взлетают вверх. Мне нравится вид, и я губами прокладываю дорожку вдоль лопаток. Гуратин чувствительный, не знаю, все ли люди такие, но мне интересно наблюдать, как меняется оттенок его кожи от прикосновений, учащается сердечный ритм, на кожном покрове сквозь поры проступает тонкий налет испарины. Кажется, это так называется, я не уверен. Это увлекательно и пробовать самому оказывается куда заманчивее, чем смотреть все это в моих сериалах. В сериалах я не могу трогать. Я решаю проверить его реакцию еще на одно взаимодействие из моего большого поиска. Губами провожу линию к стыку шеи и плеча, а затем легко – у меня нет намерения причинять какой-либо вред даже самому нелюбимому (в этом я уже не так уверен) из моих людей – прикусываю кожу. Я не уверен в возможной реакции, но Гуратин резко откидывает голову, а по его спине бежит целый табун мурашек. Великолепно. И странно. Укус предполагает травму, но люди странные, и умудрились даже это угрожающее действие превратить во что-то, что несет в себе сексуальный подтекст. Но Гуратину нравится, и я прикусываю кожу чуть правее. И получаю в награду жалкий всхлип. Я сильнее сжимаю разбухшие (они действительно стали больше) соски и всхлип превращает в откровенный громкий стон. Это вдохновляет, и я перемещаю ладонь ниже, оглаживая впалый мягкий живот. Через дрон я внимательно наблюдаю, как лицо моего аугментированного человека искажается, и он тяжело дышит, облизывая пересохшие губы, прежде чем жалобно просит: - Секюнит, пожалуйста… Я догадываюсь, о чем он просит, но искушение слишком велико, и я легко ему поддаюсь. Вжимаюсь в его обнаженную спину и спрашиваю на ухо: - Что? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Гуратин мелко дрожит и, кажется, не очень устойчиво стоит на ногах, но лишь вжимается в меня сильнее, откидывает голову мне на плечо и отвечает также, на ухо: - Пожалуйста, потрогай меня внизу, как тогда. Я обхватываю рукой его член – он твердый и будто сам прыгает мне в руку. От первого же прикосновения Гуратин громко стонет, и я думаю сохранить этот конкретный стон отдельным файлом. Буду вытаскивать и переслушивать его каждый раз, когда этот невыносимый засранец будет со мной спорить. Возможно, даже отправлю ему по сети. Второй раз все получается даже естественнее, чем в первый – на конце Гуратина столько смазки, что в этот раз моя ладонь скользит легче, отчего движения получаются более плавными и ритмичными. Гуратин оказывается громким – в прошлый раз он, видимо, сдерживал себя, но сейчас стонет почти на каждый толчок. Я опускаю руку ниже, обхватываю яички и аккуратно перекатываю между пальцами. Они очень нежные и я не уверен, что могу подобрать правильную метафору, но на эту ласку Гуратин реагирует не хуже, чем на все остальное. Я не тороплюсь, но Гуратин, кажется, уже на пределе, мне приходится второй рукой обхватить его поперек талии, чтобы он точно не упал. (Я не хочу объясняться перед доктором Мензах и остальными, почему после взаимодействия со мной на Гуратине остались синяки. И тем более я не хочу объяснять, что это были за взаимодействия, черт возьми.) Перед моим взглядом маячит порт приема данных на шее Гуратина, и я вспоминаю все те случаи, когда слышал, что у аугментированных людей кожа вокруг их модификаций – крайне чувствительное место. У конструктов это не так. Что логично, в нас столько от ботов, что, если бы у нас была повышенная чувствительность в местах соединений, это было бы настоящим дерьмом. Кожа вокруг порта внешне ничем не отличается от остальной, но я все же решаю проверить. Когда я прикасаюсь губами прямо к кромке кожи сразу над ним, Гуратин издает даже не стон, а почти крик, и мне хватает буквально несколько толчков внизу и движений губ на чувствительной коже, чтобы заставить его кончить. Я смотрю на его лицо, когда он изливается на пол через камеру моего дрона и думаю, что у Лунного Заповедника появился серьезный конкурент по просмотрам. Я крепко прижимаю моего самого не-нелюбимого аугментированного человека к себе, пока он сотрясается в оргазме, крепко зажмурившийся и захлебывающийся собственными эмоциями. Член пульсирует в моей руке, пока очередная жидкость (окей, может быть эта конкретная жидкость не такая и противная) пятнает пол. Я уделяю этому слабому пульсированию и нежной коже столько своего процессорного внимания, что это даже несколько раздражает. Впрочем, остальная часть моих мощностей уходит на анализ его лица, что только усугубляет общую проблему, но сейчас я не намерен что-то менять. Удовольствие будто лишило Гуратина костного каркаса – он полностью обмяк в моих руках, но я крепко прижимаю его к своей груди, теперь держа обеими руками за талию. В следующий раз можно было бы снять футболку, тогда я смог бы почувствовать, как его кожа соприкасается с моей на большей площади. Это наверняка было бы приятно. Все, что мы делали до этого, было приятным, может быть можно будет зайти чуть дальше потом. Может быть, завтра. Мы стоим так, прижатые друг к другу, 74 секунды. Взмокшая кожа в данных обстоятельствах уже не вызывает брезгливости, и я почти все время губами изучаю шею и плечо. Дыхание и сердцебиение Гуратина медленно приходят в норму, и он возвращает контроль над базовыми функциями своего организма, впрочем, отодвигаться от меня не спешит. Только плавно опускает свои ладони на мои – я ожидал этого и даже не вздрагиваю. У него теплые, очень мягкие ладони, и только на нескольких подушечках я могу почувствовать легкую шершавость. Гуратин откидывает голову мне на плечо – его волосы приятно проходятся по моей коже на шее. Он все еще не открывает глаз, но в этой позе у меня намного больше места для экспериментов, и я легко прикусываю его чуть ниже уха. Кажется, я начинаю понимать человеческую страсть к этому виду контакта. Гуратин возится в моих руках и бормочет: - Откуда ты всему этому научился? - Я провел небольшое исследование. Ладно. Может быть, оно было чуть больше, чем небольшим. И несколько более тщательным, чем я хотел признаваться. И включало в себе не только информацию из развлекательных лент, но и более выдающиеся образовательные ресурсы. Вроде того. - В таком случае, ты очень хорош в исследованиях. Гуратин нежно гладит мои руки, кажется, больше бездумно, чем с целью действительной ласки, и мне не хочется отодвинуть его внезапно очень приятные мягкие ладони. Я решаю, что это правильный – в этот раз действительно именно такой – момент, чтобы разрешить еще один нюанс. - Мое исследование действительно обширное и включает намного больше вариаций возможных взаимодействий. Гуратин кивает, не размыкая век и не пытаясь отодвинуться. - Звучит многообещающе. В таком случае нам определенно нужно тщательно изучить и… опробовать на практике результаты твоего широкого исследования. Я в ближайшее время напишу эту программу для задержки моих глупых импульсов, это уже становится похоже на усвоенный неверный паттерн поведения, потому что я быстро произношу: - Когда? Гуратин хмыкает и нежно убирает мои руки со своей талии. Я не сопротивляюсь, раз это то, чего он хочет сейчас. - Сейчас мне надо в душ. Если хочешь, мы можем обсудить все детали после. Ты можешь остаться, если хочешь, или мы можем… - Я подожду. Он кивает, подхватывает разбросанные вещи и уходит в ванную комнату. Я отправляю за ним дрона, хотя вряд ли Гуратину будет угрожать полотенце или что-то вроде этого. Я прохожу в небольшую кухню и мою руки под струей теплой воды, а после небольших раздумий возвращаюсь в гостиную с тряпкой и убираю с пола следы недавнего удовольствия Гуратина. Это не кажется мне неправильным. Мои системы затоплены каскадом данных, полученных от произошедшего, но я смахиваю их все в отдельную папку – сейчас у меня нет никакого желания разбираться в них. После недолго раздумья я убираю их все в долгосрочную память – туда же, где уже лежат видео и данные с Гуратином. А после еще трех секунд – я знаю, долго, но меня можно понять – переименовываю папку в «Мой аугментированный человек». После этого я разуваюсь и прохожу в спальню. Она совсем небольшая – кровать, тумба, комод и дверь, за которой я слышу, как шумит вода в душе. Я знаю, что Гуратин моет голову, потому что канал с этого дрона я не вывожу на периферию. Стаскиваю толстовку, присаживаюсь на кровать и бессмысленно перебираю мои сохраненные развлекательные медиа, но так ни на чем и не останавливаюсь. Я все еще пялюсь в стену, пока Гуратин выходит из душа, обернутый в полотенце, и переодевается в чистую домашнюю одежду, а потом садится рядом со мной, подбирая под себя ногу. Следующий за ним дрон показывает, что на его лице проступает нерешительное выражение и он подтыкает одну руку под бедро, отводя от меня взгляд. Странно, но я совсем не чувствую той же неуверенности, хотя мои взаимодействия с людьми обычно полны неловкости. Я решаю начать первым. - С тобой все хорошо? Гуратин дергается, а потом убирает и вторую ладонь под бедро. Я разворачиваюсь к нему на 74 градуса и сосредотачиваю взгляд правее его уха. - Что? А, да, все хорошо, -  он старательно избегает зрительного контакта в итоге выбирает точку где-то у моих ключиц. – Это было более, чем хорошо. Если честно, это было то, о чем я мечтал – хотя и не следовало – с нашей первой миссии. Я зависаю. Ненадолго, по человеческим меркам. На вечность, по мнению любого бота. - Больше года. - Да. - Ты не говорил. Гуратин дергает плечом и смотрит в бок, прежде чем вернуть взгляд обратно. - Каждый из нас знает… знал… уверен, что ты не заинтересован в такого рода отношениях. Что ты не любишь прикосновений и проматываешь постельные сцены в сериалах. И уважает твоей выбор. Гуратин молчит 10.5 секунд. - Я не хотел становиться еще более неприятным для тебя или накладывать дополнительное бремя за свои чувства. Извини за слово на букву «ч». Я знаю, как сильно ты ненавидишь говорить об этом. - У тебя есть чувства ко мне. Это должен был быть вопрос, но звучит скорее утвердительно. В первый раз за все время я не жалею об отсутствии кода на задержку моих импульсов, две секунды – это очень много времени для меня, чтобы передумать. Я действительно хочу знать, но не уверен, что спросил бы. - Я влюблен в тебя, это же очевидно, - Гуратин все-таки освобождает одну руку и поднимает ее, жестом прося дать ему выговориться. – Я тоже не очень хорош во все этом, а все мои отношения, по большей части, были совершенной катастрофой. Ты, очевидно, невзлюбил меня сразу, а когда я понял, что чувствую к тебе, было поздно что-то менять. Как мне казалось. Было намного проще поддерживать привычные роли с регулярными словесными пикировками, чем заставлять тебя чувствовать себя еще более неловко от того, что ты в курсе моих чувств и не можешь их принять. Не хочешь их. Ты только встраиваешься в этот мир, и мне не хотелось добавлять тебе проблем. Ты и без этого склонен к самопожертвованию, излишнему контролю и несению ответственности за всех и каждого вокруг тебя. - Это не правда. - Что сейчас делает Арада? - Болтает с Оверс и другими на вечере встречи… Я осекаюсь, когда понимаю, что меня поймали в ловушку. Гуратин смотрит на меня своими абсолютно черными глазами, и на его лице то выражение, которое используют люди, когда смотрят на дорогих им людей и думают, что их никто не видит. Моя производительность падает на 0.7 пункта. - Ты невероятен. Моя производительность падает еще на 0.4 пункта, а к биологическим тканям на лице приливает поток крови. - Прекрати. - Это правда. - Все равно остановись. Гуратин замолкает, но тишина не длится долго. В моей голове ее и вовсе не было, и в этом основная моя проблема. Но сейчас в ней особенно много мыслей. Год, даже больше, Гуратин сохранял лицо и держал марку недовольного мной засранца, только чтобы не беспокоить меня своими настоящими чувствами. От этого меня накрывают такие сильные эмоции, которые я испытываю обычно в неприятные моменты своей жизни. Но сейчас они не неприятные. От них хорошо и хочется вещей, которые обычно мне не хочется делать. Мне определенно нужно время для того, чтобы все это осмыслить. Как-нибудь потом. - И все-таки, я правильно понимаю, что тебе нужен кто-то, с кем бы ты мог, - Гуратин сглатывает и продолжает, - перевести свои исследования в этой области в сферу экспериментов? И я, кажется, подхожу на эту роль. Если это так, то я готов помочь тебе, если… Я с трудом подавляю совершенно человеческое желание закатить глаза и использовать пару наиболее эффектных выражений Пин-Ли. Видимо, что-то проступает на моем лице такое, отчего Гуратин, наконец, затыкается. Перевожу взгляд со стены и смотрю в глаза Гуратина до тех пор, пока он, наконец, не отрывается от моих ключиц. Я удерживаю прямой зрительный контакт и твердо поясняю: - Нет. Я не хочу экспериментировать с кем-то, кто не Гуратин из Альянса Сохранения. Я не планирую делать что-либо подобное с кем-либо еще когда-либо еще, - я не вру, мне действительно не интересны никакие другие люди в плане подобных взаимодействий. - Ты единственный человек, с кем я заинтересован делать подобное. Если ты – нет, я удалю мои исследования и закончим на этом. Я вижу как черные глаза Гуратина расширяются, а мои сканеры считывают, как ускоряется его сердечный ритм. Он опять облизывает губы и уточняет: - Просто эксперимент или… что-то более фундаментальное? - Построение гипотез на основе полученных данных, их проверка и выведение новой теории, успешно применимой на практике. С построением рабочей модели. Гуратин один из самых умных людей, которых я встречал, к тому же исследователь, он должен понять мою завуалированную мысль. И он понимает, судя по тому, как у него сбивается дыхание, а рука вцепляется в одеяло. - Ты хочешь отношений со мной! - У нас уже отношения. Ты мой клиент и друг. Мы можем попробовать расширить границы. - Ты предлагаешь мне встречаться? - Да, - возможно, это слишком быстро? - Нет. Наверное. Ты согласен? (Если вы задаетесь вопросом, почему я до сих пор не написал программу для двухсекундной задержки своих речевых импульсов, то знайте, у меня тоже нет ответа. Может быть, дело во вторичной выгоде, однажды мы говорили с доктором Бхарадвадж об этом.) Гуратин моргнул и я увидел, как уголки его губ вытянулись вверх в одной из его редких улыбок. Он вообще мало улыбался, в отличие от остальной части команды, будто над ним висит магическое облако из особо абсурдного сериала, которое заставляет его всегда быть грустным, или скучающим, или недовольным, или равнодушным. И его улыбка всегда была немного грустной, будто в том же поводе, что и для смеха, он находил для себя что-то тоскливое. Не то чтобы у меня был архив с улыбками Гуратина, просто иногда они привлекали мое внимание своей редкостью, ничего такого. Абсолютно точно нет. - Я уже сказал тебе, что согласен на все, что ты готов мне дать. Я не рассчитывал даже получить от тебя чуть больше внимания, а после того случая был уверен, что ты будешь по возможности меня игнорировать или избегать. Я ощутил неприятное напряжение в биологических тканях. Возможно, пока я решал, что делать дальше, Гуратин изводил себя мыслями о том, что сам все испортил. Как сильно Гуратин винил себя в произошедшем? (Хотя это я был тем, кто придавил его к двери за горло.) У него определенно слишком много безрадостных мыслей в голове. - Если ты действительно хочешь попробовать отношения с кем-то вроде меня, я постараюсь тебя не разочаровать, Секюнит. Пока Гуратин внимательно, с легкой грустной улыбкой ждал моего ответа, я четыре раза прогнал его последнюю фразу в своей голове. Гуратин, ты идиот. Я быстро нырнул в мою новую папку и вытащил все его сегодняшние реплики. Подходящих нашлось несколько. Я готов дать тебе все, что ты захочешь Все мои отношения были совершенной катастрофой Я не рассчитывал получить от тебя внимание С кем-то вроде меня Постараюсь тебя не разочаровать Окей, Секюнит, ты здесь еще больший идиот, чем Гуратин, у которого, очевидно, огромные проблемы с самооценкой. С того дня, как я ворвался к нему в апартаменты, единственное, что делает Гуратин – это потакает моим тупым желаниям и порывам. Он позволяет трогать его так и сколько мне хочется. Согласен стать подопытным кроликом в моих экспериментах в сексе, блять. Не хочет разочаровать меня в наших предполагаемых отношениях. И весь чертов год он прятал от меня свои чувства – и чертовски хорошо это делал, раз я ни разу ничего не заметил. Возможно, что-то замечал модуль оценки рисков, но я уже давно перестал доверять этой моей части. Я уверен, проще его снести и установить заново. Картина вырисовывается безрадостная. Не то, чтобы что-то новое, но сейчас это меня раздражает больше больше чем обычно. Я испускаю совершенно человеческий страдальческий стон, сдаюсь и тру ладонью лицо (тоже очень по-человечески). Через дрон я вижу, как темнеет лицо Гуратина, а его брови образовывают грустную линию, когда он опускает глаза от моего лица. У него твердеет линия челюсти, а взгляд утыкается куда-то в пол, где постелен домотканый ковер с геометрическим узором. Когда я отнимаю руку от лица, то задаю очень логичный и совершенно бесполезный вопрос: - Что, блять, с тобой не так? На этом вопросе Гуратин вздрагивает и дергается, будто хочет сбежать отсюда. Что глупо, это его дом, если кто-то и должен уйти – это я. Чего я, разумеется, делать сейчас не собираюсь. Между нами меньше метра, поэтому мне не приходится далеко тянуться, когда я хватаю Гуратина за локоть и перетаскиваю на свои колени так, чтобы он оказался ко мне лицом. (Мне определенно стоит проследить за его питанием – он слишком легкий для своего роста. И я помню еще по экспедиции, что он склонен пропускать приемы пищи, когда слишком погружается в работу.) Немного возни и он сидит так, чтобы нам обоим было удобно вести диалог. - Секюнит, что ты… - Ты невероятен. Я решаю, что повторение его реплики, но уже в его адрес – стратегически верное решение и, кажется, это действительно срабатывает. Гуратин прекращает елозить на моих коленках и хватается за плечи, глядя мне в глаза. Отлично, это то, на что я рассчитывал. - Не смотри на меня так, Гуратин, ты первый, кто начал вести сладкие разговорчики, считай, что ты дал мне на это право. Придется потерпеть, - я проделываю еще один прием из тех, что нашел в ходе моих исследований и тщательно отмеривая силу, шлепаю его по заднице. Удивленный «ойк» меня полностью удовлетворяет. Иметь дело с возмущенным Гуратином намного привычнее, чем с погрузившимся в пучину рефлексии. - Ты засранец! - Ты мне тоже нравишься, - я игнорирую его возмущение, поудобнее обхватываю его за задницу и продолжаю. - Так что да, я думаю, попытка стоит того. Но судя по моим исследованиям, мы пропустили довольно важную часть социальных взаимодействий, которые приняты вначале взаимоотношений. Гуратин задумывается, и я вижу по его лицу, как на него снисходит понимание. - Ты про свидания? - Гуратин так удивленно смотрит на меня, отклонившись, что мне почти смешно. - Да. У меня отсутствует релевантный опыт в этой сфере, но учитывая твое психоэмоциональное состояние, думаю, этот этап не стоит пропускать. - Да ты шутишь. Подожди, что значит «мое психоэмоциональное состояние»? Гуратин прищуривается и еще больше отклоняется назад, словно пытаясь оценить, серьезен ли я. О, я еще как серьезен. Я всегда серьезен, когда дело касается безопасности и здоровья моих клиентов. - Я имею в виду заниженную самооценку, склонность к самобичеванию, привычку брать на себя не свою вину, сниженное настроение… - Стой! Откуда ты все это… - Гуратин зажимает пальцами переносицу и крепко зажмуривается, прежде чем продолжить. - Ты что, все-таки снес свой глючный модуль оценки рисков и подгрузил вместо него пакет «Домашний психолог»? - Нет, мой глючный модуль все еще при мне. И мне нет нужды в модуле по психологии, не переводи тему. (Конечно, нет, но я много времени провожу с Бхарадвадж, и у нее точно есть глубокие системные познания в психологии.) Судя по твоим комментариям, ты сомневаешься в том, что достаточно хорош для меня. Это вторая самая тупая вещь, которую я когда-либо слышал, Гуратин. - Я тебе не нравлюсь, ты сам мне это говорил, и не раз. Я недолго размышляю, собираю всю решимость, которая у меня есть, и добавляю, утыкаясь взглядом в вырез его домашней футболки: - Это неправда. Ты мне не не-нравишься. Окей, может быть этого недостаточно, но я точно не готов на что-то большее. Или просто боюсь сказать что-то более серьезное, но в голове все еще звучат слова Гуратина, и я помню его очень уязвимое выражение лица в тот момент. И Гуратин пришел сюда из Корпоративного Кольца, а я знаю, что значит быть под контролем корпорации – думаю, именно оттуда растут корни его неуверенности в себе. (Вас тоже напрягает это выражение? Причем тут вообще корни, черт возьми, я точно употребляю это выражение к месту?) Мне не нравится идея, что корпорация может влиять на то, что между нами происходит даже здесь, в Сохранении, когда она уже не владеет ни одним из нас. Поэтому я все-таки продолжаю, не переставая следить за Гуратином с помощью дронов. - Я думаю, что ты давно перестал быть моим самым нелюбимым человеком. Ты прекрасен. Ты один из самых умных людей, которых я знаю, ты предан своим друзьям, заботишься о близких людях, и я нахожу тебя привлекательным. Ты единственный, кого я нахожу привлекательным для столь близких взаимодействий. И я доверяю тебе. Мне нравится видеть, как румянец окрашивает бледные щеки Гуратина, и затем он прячет голову в моем плече, откуда бормочет: - Прекрати говорить все эти сладкие вещи. От этого мне кажется, что все это окажется сном и я вот-вот проснусь в реальности, где ты снова презираешь меня. - Я никогда тебя не презирал. Гуратин что-то совсем неразборчиво бормочет мне в футболку и сильнее наваливается, сцепляя руки на моей спине. И случайно задевает порт в основании шеи. Я резко дергаюсь, отчего Гуратин едва не валится с меня, но успеваю заблокировать суставы до того, как скидываю его. Моя хватка на его талии и заднице очевидно, становится слишком крепкой, и он шипит, но не пытается уйти от болезненного контакта. Я разжимаю впившиеся в кожу пальцы через 0.4 секунды, но уверен, что синяки Гуратину обеспечены. Люди – такие хрупкие существа. - Что случилось? Гуратин пытается отодвинуться, но я решаю, что для нас обоих будет меньше вреда, если он просто не будет совершать лишних движений, которые так любят люди. Серьезно, почему вы просто не можете спокойно сидеть, лежать или стоять. Количество суеты, ежеминутно выпускаемой в мир отдельным человеком, по моему мнению, огромно. - Не трогай порт, - я заставляю себя успокоиться и аккуратно поглаживаю места на коже Гуратина, где мои пальцы наверняка оставили свои следы. - И не двигайся. - Мне дозволено вставить ремарку о твоем психоэмоциональном состоянии? - в голос Гуратина вернулась его обычная саркастичная интонация. Последнее, что мне нужно – это комментарий Гуратина о моем психоэмоциональном состоянии. К моему облегчению, он исполняет просьбу без споров – оставляет руки на месте, голова все еще на моем плече, мягкие волосы легко щекотят кожу на шее. Я признаюсь себе, что это чертовски приятное ощущение. - Нет. - С твоей стороны, это крайне несправедливо. - Я не запрограммирован быть справедливым. - Ты также не запрограммирован смотреть сериалы. Туше. Но я чувствую, как Гуратин расслабляется и почти полностью распластывается на мне. Через канал камеры моего дрона я вижу, что его глаза прикрыты, а на лице, повернутом от моей шеи, проступает умиротворение. Беззлобные словесные обмены колкостями – привычный сценарий, в котором нам обоим комфортно. - «Лунный заповедник» - шедевр, к которому сложно остаться равнодушным даже конструктору. - Я остался. Но я не равнодушен к тебе, если это может как-то исправить ситуацию. - Это лишь подтверждает, насколько дерьмовый у тебя вкус. Гуратин цыкает и качает головой, отчего щекочущее ощущение там, где его волосы соприкасаются с моей органической кожей, лишь усиливается. От них легко пахнет чем-то кисловато-медовым. Кажется, это цитрус. Я принюхиваюсь и провожу быстрый поиск, да, лимон. - Ну и у кого из нас проблемы с самооценкой? - Я конструкт, мои оценки крайне объективны. Гуратин громко фыркает. - Твои оценки не объективны ни в чем, если это не касается безопасности. И даже их я могу оспорить. - Потому что ты засранец. - Это потому, что ты склонен к самопожертвованию, - Гуратин замолкает, потом открывает рот, закрывает снова, но через три секунды все-таки продолжает. - Ты резко отреагировал, когда я задел порт. Тебе это не понравилось. - Мне вообще не нравятся прикосновения. Учитывая, в каком положении мы оба сейчас находились, даже я понимал, насколько бессмысленны мои слова. Гуратин не стал ничего говорить, но брови на его лице изогнулись в форме, говорящей о крайнем скептицизме. Он явно помнил о моих дронах, которые, конечно, передавали мне видео со своих камер. - Я особенно не люблю, когда касаются моих портов. - Это потому, что они более чувствительные, чем остальные части? - Нет, у конструктов это не так. Порт на шее деактивирован, но я привык к тому, что это одно из моих наиболее уязвимых мест. - Боевой модуль. - И это тоже. - Я практически лежу на тебе. Это очевидный факт, но Гуратин явно подразумевает то, что скрывается под этим. Я мог бы попытаться сделать вид, что не понял его и избежать неприятной темы, но он один из тех моих людей, которого этого невероятно раздражает. - Ты можешь держаться за мои плечи и другие части тела, покрытые одеждой, а также облокачиваться на меня в поисках поддержки. Это безопасная зона. - Хорошо. А руки? - Да, но до портов энергетического оружия, - воспоминания о соприкосновении рук определенно относятся к категории «следует повторить». - Шея? Исключая порт, очевидно. Я всерьез задумываюсь. Мне нравится ощущение волос Гуратина и его теплого дыхания на коже, но я не уверен, что на другие касания я отреагирую также положительно. Я мог бы соврать и просто сказать «нет», но решаю, что раз уж между нами все зашло так далеко (и есть вероятность, что это только начало), то ложь, насколько проще бы она ни была – не лучшая долгосрочная стратегия. - Может быть. Не знаю, - я раздумываю бессовестно долго и через две секунды все-такие решаю уточнить. - Я пока не готов. Гуратин кивает моему дрону и трется щекой о плечо, отчего по моей спине пробегает волна мурашек. Я непроизвольно оглаживаю большим пальцем позвонок на пояснице Гуратина, он расслаблен, а его грудная клетка мерно вздымается напротив моей. Очевидно, он устал. Я проверяю время и мысленно чертыхаюсь. Я намеренно пришел к нему тогда, когда большая часть людей уже готовится к своему периоду покоя. Очевидно, Гуратин банально устал и хочет спать. У него следы усталости под глазами и общий изможденный вид. Да, ему нужен хороший сон. - Тебе нужно поспать. Гуратин согласно мычит, но не двигается. Я не уверен, насколько готов к этому, но с другой стороны, это точно не хуже, чем находиться сразу с несколькими людьми в одном помещении, которые хотят с тобой поговорить о твоих чувствах. К тому же люди во сне не имеют привычки устанавливать зрительный контакт, пытаться себя убить или вести задушевные разговоры. А еще я подозреваю, что если бы я ждал момента, когда буду готов хоть к чему-то целиком, то мой модуль контроля все еще выполнял бы свою функцию, а я принадлежал компании и охранял шахтеров на рудниках. - Если ты хочешь, я мог бы остаться, - фраза дается легко, но мне кажется, Гуратин не пропустил нотки неуверенности на дне. И оказываюсь прав. - Ты уверен? Я не хочу, чтобы ты оставался только потому, что считаешь себя обязанным. - Я никогда не делаю того, чего не хочу делать. - Ложь. Ты постоянно делаешь вещи, которые тебе не нравятся, если ты считаешь, что они должны быть сделаны. - Даже если так, это не касается взаимодействий с людьми в мое свободное время. Гуратин молчит четыре с половиной секунды, а потом аккуратно отстраняется, в процессе проводя ладонями по моим плечам, избегая порта на шее. Это ощущается как ласка, и это наверняка она и есть. - Хорошо, я схожу в ванную и вернусь. Тебе что-нибудь нужно? - Нет. Просто постарайся не убиться на мокрой плитке, - не лучшая моя шутка, но Гуратин мягко улыбается. Он неловко сползает с моих коленок, и я жду, когда он исчезает за дверью. На этот раз я решаю дать ему немного личного пространства и не отправляю за ним «его» дрон. (Я отказываюсь обсуждать, в какой момент назначил для него личный дрон.) А затем перебираю свои медиа в поисках чего-то подходящего для человека, который вот-вот уснет. Когда Гуратин выходит из ванной, я кидаю в нашу общую сеть документалку с видами пустынной планеты с огненными закатами и певучим закадровым голосом. Гуратин забирается на кровать, накрывается одеялом и лезет в описание. Я ложусь рядом и смотрю, как он сворачивается в компактный клубок. Он посылает по каналу связи подтверждение, и я запускаю видеофайл. Дыхание Гуратина становится все более глубоким и ровным, и я уверен, что в ближайшее время он спокойно провалится в сон под заунывные звуки флейты, но он успевает меня удивить: - Какая первая самая глупая вещь, которую ты когда-либо слышал? - Что? – я настолько погрузился в изучение профиля Гуратина и размышления о том, хочу ли я запустить руку ему в волосы, что не сразу сообразил о чем речь. - Ты сказал, что тот факт, что я считаю себя недостойным тебя, вторая самая тупая вещь, которую ты слышал. Какая первая? - Мензах однажды сказала, что люди интуитивно полагают, что я хочу быть человеком. Гуратин хрюкает в подушку. - Это действительно невероятно тупая вещь. Я непроизвольно улыбаюсь и все-таки зарываюсь ладонью в его волосы. Возможно, у меня появился новый фетиш, но Гуратин, судя по всему, не против, наоборот льнет к руке и по нашей связи я чувствую отдаленное эхо его удовольствия. Когда он засыпает, я сворачиваю видео и начинаю свой поиск, о котором Гуратину пока знать не обязательно. Думаю, совместная вылазка куда-то в отдаленное место не повредит ни одному из нас.