2. Жажда оказаться обманутым
24 мая 2026 г., 14:20
16 сентября 1991 года
Нью‑Йорк совсем не походил на Лос‑Анджелес. Они были словно два параллельных мира, по какой-то ошибке застрявшие в одной эпохе.
Нью-Йорк был сталью, вдавленной в небо. Он не просил — он требовал. Это был город, где время не шло, а давило: сверху — гнетущей массой небоскрёбов, снизу — бесконечным гулом метро. Его улицы были залиты бетоном, воздух пропитан кофе, выхлопами, потом, запахом банковских чеков и глянцевых журналов на прилавках. Нью-Йорк терпеливо, но брезгливо косился на гламур, предпочитая деловые костюмы и потёртые кожаные куртки, граффити на стенах и джаз в подвалах, где сигаретный дым имел куда больший вес, чем нормы морали.
Лос-Анджелес напоминал мираж, залитый солнцем. Он не давил. Он обманчиво мягко обволакивал, не корил за грехи, а подталкивал к тому, чтобы попробовать в этой жизни всё. В Лос-Анджелесе мечта была товаром первой необходимости, а реальность — лишь временной помехой. Океан, пальмы, бары, хайвэи, бесконечные закаты… Всё казалось настолько ярким, что требовалось прилагать усилие, чтобы не потерять самого себя. Лос-Анджелес любил тех, кто умел прятать раны за золотистым загаром и улыбкой.
Нью-Йорк молча смотрел в глаза и ждал, пока ты не признаешься, кем являешься на самом деле.
Лос-Анджелес улыбался и спрашивал: «Кем ты хочешь притвориться?»
И оба — лгали.
Но Лос-Анджелес делал это красивее.
Эксл почти не помнил, как прошёл перелёт из солнечной Калифорнии в унылую осеннюю серость побережья Атлантического океана. Он проспал весь рейс, прислонившись виском к иллюминатору, пока Стефани старательно глотала предложенное стюардессами шампанское.
Они не говорили о том, что произошло две недели назад.
Стефани было не до того. Её ждала Неделя моды — с бесконечными показами, фотосессиями, лживыми улыбками и отнюдь не фальшивым блеском, — накануне которой серьёзно простыл Дилан. И Стефани, как и любой нормальной матери, пришлось разрываться между необходимостью быть со своим ребёнком и пониманием того, что не лететь в Нью-Йорк было никак нельзя. Поэтому ей пришлось оставить Дилана с бывшим — с отцом — в Лос-Анджелесе.
А Эксл предпочёл сделать вид, что ничего и не было.
Поэтому можно было считать, что они всё уладили. Молча. Без извинений.
Просто взялись за руки. Просто примирительно переспали. И, как ни в чём не бывало, вновь счастливо улыбались в объективы камер, встретивших их сначала в аэропорту, а затем и на открывающем модельном мероприятии.
Всё это безобразие должно было продлиться ровно неделю. Разогрев, показ, афтерпати, а на следующий день — по новой, с теми же лицами, но с иной концепцией. И повсюду глянец, вспышки, софиты. Эксл, привыкший быть в центре внимания, ощутимо оказывался на вторых ролях, и ему это нравилось. Нравилось, как они смотрелись со Стефани. Как идеальная иллюстрация, которую хотел бы заполучить любой журнал, чтобы испортить её каким-нибудь нелепым заголовком.
Эксл чувствовал себя декорацией. Ярким, громким, но всё же фоном. И в этом была странная свобода, шанс вырваться и хоть на время притвориться, что абсолютно всё в его жизни было в относительном порядке. Потому что пока все смотрели на Стефани, на её фигуру, походку, на приклеенную к лицу улыбку, Эксл мог позволить себе просто дышать.
И он дышал.
Он не проснулся, когда в полшестого утра у Стефани зазвонил будильник и она, превозмогая желание послать всё к чёрту, поплелась в ванную, чтобы начать готовиться к новому показу, до начала которого было ещё больше десяти часов.
Он не слышал, как она тихо выругалась, стукнувшись коленкой о бортик ванны после того, как приняла душ, и не видел, как отчаянно принялась тереть кожу, будто это могло уберечь от синяка.
Зато, когда Стефани распахнула форточку и впустила в гостиничный номер прохладный запах сентябрьского дождя, Эксл невольно вдохнул полной грудью и сонно приоткрыл глаза.
— Отойди от окна, Стеф, — пробормотал он. — Ты заболеешь.
Она стояла в одном халате, навалившись на подоконник, и разглядывала улицу, как будто в этот ранний час там могло происходить что-то интересное.
— Я думала, ты спишь, — обернувшись к нему, мягко заметила она.
— Может, и сплю, — лениво усмехнулся Эксл. — Тогда это значит, что ты мне снишься.
Она улыбнулась. Той тихой, утренней улыбкой, в которой не было ни капли притворства. Потом подошла к кровати, и он, не говоря ни слова, потянул её за запястье. Халат плавно сполз с одного плеча, обнажив кожу, ещё влажную и тёплую после душа.
Стефани не сопротивлялась. Она легла на постель, осторожно прижалась к груди Эксла и положила голову ему на плечо. А он обнял её, скользнув руками по спине. Не настойчиво, не требовательно. Просто чтобы чувствовать.
— Это хороший сон? — прошептала она.
— Чертовски хороший, — подтвердил он, зарывшись носом в её волосы. — А знаешь, что могло бы сделать его ещё лучше?
Стефани приподняла голову и вопросительно изогнула бровь, заглянув Экслу в глаза, сиявшие хитрым, совсем лисьим блеском, несмотря на туманную сонливость, застывшую в серо-зеленоватых радужках.
— У нас есть пятнадцать минут? — пробормотал Эксл, уже зная, что его ждал отрицательный ответ. Но он всё равно провёл ладонью по её ноге и настойчиво забрался под халат. — Хотя бы пятнадцать минут, Стеф…
Он почувствовал, как под его пальцами задрожало её тело. Как её дыхание стало чуть глубже. А ещё увидел, как беззвучно распахнулись её губы.
Эксл не собирался медлить. Он мягко скользнул языком вдоль изгиба её ключиц, коснулся носом ярёмной ямки, где бешено бился пульс, пока его ладони продолжали блуждать по её бёдрам, по талии, по спине, оставляя за собой следы из мурашек и мало контролируемого жара.
Этого было достаточно, чтобы Стефани протяжно вздохнула. Тихо и требовательно. Будто забывшись. Будто на мгновение решив поддаться. Но когда Эксл коснулся её коленей и попытался развести их в стороны, Стефани предупреждающе перехватила его запястья.
— Не надо, Эксл, — попросила она и, пока он не успел возразить, коротко поцеловала его в висок. — Я знаю твои «пятнадцать минут». Потом мне потребуется ещё час, чтобы привести себя в порядок. А к этому времени за мной уже приедет машина…
— К чёрту эту машину. Пусть подождут, — хрипло отозвался он и отчаянно прижался лбом к её шее. — А если я пообещаю уложиться в десять минут? Пять — на подготовку, пять — на самое главное.
Стефани засмеялась — тихо, почти беззвучно. И это можно было бы назвать капитуляцией, если бы она всё же не вывернулась в его руках, соскользнув босыми ногами на пол, и не запахнула халат.
Эксл не стал её удерживать. Он глубоко вздохнул, перекатился на живот, пытаясь унять напряжение в мышцах, и крепко стиснул в пальцах простынь.
— Ты жестокая женщина, Стефани Сеймур, — ткнувшись носом в подушку, глухо пробормотал он.
— Я постараюсь исправить это вечером, — хмыкнула она и наклонилась к нему, когда Эксл повернулся к ней лицом. Её губы замерли в сантиметре от его рта — достаточно близко, чтобы почувствовать тёплое дыхание, но не коснуться. Она улыбнулась — чуть шире, чуть опаснее — и провела по его щеке пальцем, царапнув кожу кончиком ногтя. — У меня только одно условие, милый.
Эксл заинтересованно замер.
— И какое же? — спросил он.
— Там, на показе, ты будешь смотреть только на меня. Обещаешь?
— Обещаю, — без колебаний согласился Эксл.
Глаза Стефани удовлетворённо сверкнули. Но вместо того, чтобы, наконец, прижаться к его губам, она скользнула мягкими поцелуями вдоль его скулы.
Тихое, недовольное шипение Эксла заставило её дрогнуть в лёгкой усмешке. И Стефани играючи прикусила мочку его уха. А затем быстро скрылась в ванной комнате, пока эта провокация не переросла в нечто, что действительно заставило бы машину ждать.
***
Эксл выбрался из постели только около десяти. К этому времени Стефани уже давно уехала, оставив в комнате лёгкий шлейф приторных цветочных духов и недосказанности. Нью-Йорк больше не спал. Шум дождя сменился обычными звуками мегаполиса с его беспрерывными потоками автомобилей и гулом жизни, не знающей усталости. И город без лишних сомнений впустил Эксла в это бурление, когда тот, предоставленный самому себе до самого вечера, вышел на улицу вместо того, чтобы бесцельно торчать в номере и смотреть в потолок. Лос-Анджелес не научил Эксла прятаться. Это было глупо в месте, где любой мог оказаться по-своему знаменит. Эксл знал многих — тех, чья музыка гремела вдоль всей Сансет-стрип, тех, кто без устали улыбался с экранов телевизоров по всему миру, тех, кто толкал дурь в подворотнях, и тех, кто их ловил. В Лос-Анджелесе можно было прятаться только от самого себя. Но здесь, в Нью-Йорке… Эксл перевернул привычно надетую козырьком назад кепку и поплотнее надвинул её на лоб, когда несколько прохожих зацепились за него взглядом и обернулись ему вслед. А потом поправил на переносице солнечные очки, скрываясь от чужого внимания. Он шёл, сам не зная куда, без какой-то цели, но с ощущением, что город уже придумал для него маршрут. Небо всё ещё было затянуто пепельными тучами, но солнце упрямо прорывалось сквозь них, разбрасывая по тротуарам редкие пятна света. Город не останавливался ни на миг. Но Эксл почти не замечал людей — ни спешивших куда-то важных шишек в строгих пиджаках, ни потерянных туристов, сверявшихся с безразмерными картами, ни тех, кто замер, подпирая стены зданий и явно никуда не спеша. Взгляд Эксла скользил по фасадам и витринам, по припылённым вывескам. Ветер, нагло проникавший под полы расстёгнутой куртки, гнал по асфальту цветастые обёртки и обрывки газет. Из-за влажности в воздухе пахло мокрой штукатуркой, а из многочисленных кофеен тянуло свежей выпечкой. Кто-то, проходивший рядом, закурил, добавив так хорошо подходивший к этому всему запах никотина, что Эксл тоже без раздумий вытащил из кармана полупустую пачку сигарет. Он курил и не беспокоился ни о названиях улиц, ни о том, чтобы запоминать повороты или перекрёстки. Он знал все важные адреса и не опасался заплутать, даже несмотря на то, что Нью-Йорк с каждой секундой затягивал его всё дальше и дальше, на маленькие улочки, подальше от суеты широких проспектов. Здесь здания из стекла и бетона сменились кирпичными жилыми строениями, где окна первых этажей были закрыты решётками, а на балконах сохло бельё. Кое-где громко работал телевизор или радио. На одной из улиц два парня в кожаных куртках ругались возле мотоцикла, а старик на скамейке спокойно читал газету, будто ничего не слышал. Эксл чувствовал, как город настойчиво пытался втянуть его в свой ритм — не мягко, как Лос-Анджелес, не соблазняя. И неожиданно встречая свободолюбивое сопротивление. Торопиться было некуда. Эксл свернул в узкий переулок, где балконы домов почти сходились над головой, оставляя лишь узкую полосу серого неба. Здесь было тише. Только плеск воды из переполненного стока и отдалённый лай собак. На стене ещё не до конца засохло недавно нарисованное граффити: женское лицо с закрытыми глазами и надпись, которую Эксл не стал разбирать. Он остановился и глубоко затянулся, выдыхая сигаретный дым в прохладный воздух. Где-то впереди с протяжным скрипом открылась дверь и призывно брякнул колокольчик. Это могло быть что угодно — какая-нибудь книжная лавка, круглосуточный минимаркет или даже бар, неожиданно затерявшийся на задворках жилого квартала. Но, подойдя ближе, Эксл увидел только непонятную вывеску, которая указывала на полуподвальный магазин. Музыкальный, если говорить точнее. На мутном стекле были налеплены выцветшие наклейки с логотипами разных групп, в том числе The Velvet Underground, Aerosmith, Queen и Sex Pistols. В витрине в потрёпанных конвертах лежали винилы, гитарный тюнер с треснувшим циферблатом и пара сломанных микрофонов, выставленных, видимо, ради антуража. Это мало походило на музыкальные салоны, которые можно было найти на центральных улицах. Здесь не было ничего прилизанного, и всё дышало подлинной жизнью. А ещё наверняка пахло пылью, воском, старой бумагой и чем-то давно забытым. Эксл без раздумий толкнул дверь. Колокольчик над косяком вновь звякнул, только на этот раз хрипло, как будто у него пересохло в горле. Внутри царил полумрак. Полки тянулись до самого потолка, уставленные винилами, кассетами, редкими CD — всё вразнобой, без алфавитного порядка, но явно с какой-то внутренней системой. За прилавком, заваленным неразобранным товаром, сидел пожилой мужчина в очках в толстой оправе и в потрёпанной футболке Megadeth. На Эксла он даже не взглянул, продолжив ковыряться в старом проигрывателе со сломанным иглодержателем. — Чем-нибудь помочь? — не отрываясь от дела, бросил он. — Нет, пока просто посмотрю, — ответил Эксл и снял очки, зацепив их дужкой за воротник футболки. А затем огляделся вокруг, раздумывая, с чего бы начать. Здесь, казалось, можно было найти что угодно. И это не было фигурой речи. Эксл заметил классику, почётно расставленную в обратной хронологии, джаз и демозаписи нишевых групп, которые никто и никогда не стал бы крутить на радио, сборники рок-баллад и отборного треш-метала, панка, хип-хопа, блюза и попсы. А ещё альбомы. Множество и множество альбомов в плотных виниловых конвертах и коробках для аудиокассет. Эксл провёл пальцем по краям обложек и замер, когда ему попалась одна совсем уж знакомая. «Appetite for Destruction». С тем самым изначальным рисунком, который вызвал скандал и из-за которого Экслу даже позвонила из Лафайетта мама. А ведь к тому моменту они не разговаривали уже почти полгода. — Если интересует рок, можно порыться тут, — пропыхтел подошедший продавец и поставил большую, явно тяжёлую коробку с запечатанными кассетами на стопку со старыми выпусками Rolling Stone. — Это свежий завоз. Ещё не успел разобрать. А вообще, советую прийти через пару дней. — Почему? — спросил Эксл, пробежавшись взглядом по корешкам с названиями. — Говорят, у Guns N' Roses завтра будет двойной релиз. Так что со дня на день жду большую поставку, — пожал плечами старик и, по-прежнему не обращая на самого Эксла внимание, безразлично добавил. — В два раза больше песен и, если они будут хотя бы наполовину такими же хитовыми, как в «Appetite…», у ребят есть все шансы. Эксл на мгновение замер. Потом медленно, почти неуверенно усмехнулся. — Шансы на что? — переспросил он, едва сумев скрыть напряжение в голосе. — Не развалить группу к чёртовой матери, — насмешливо раздалось в ответ, и Эксл ощутил, как грани конверта с его же собственными песнями впились в ладони. Нью-Йорк над ним издевался. Осторожный кивок был единственным, на что Экслу хватило сил. Он отвернулся от полки со своим альбомом — то ли стыдливо, то ли обиженно — и присел на корточки перед коробкой, наткнувшись на не такую уж новую песню Брайана Адамса, на альбом Metallica с весьма неоригинальным заголовком и на… Эксл скептически хмыкнул, взглянув на название сингла Nirvana, в котором, похоже, не хватало кавычек. Либо же Кобейн действительно имел в виду подростковый дух, а не девчачий дезодорант. — Неплохая, кстати, штука. Особенно если нравится грязный звук, — снова заговорил старик. Но на этот раз Эксл ничего ему не сказал. Он поднялся и провёл ладонью коленям, будто стряхивая невидимую пыль, а затем вытащил из кармана пятёрку с изображением самодовольного Линкольна и сунул её продавцу, сжав в пальцах то, что тот назвал «грязным звуком». Музыка, грязная или нет, была тем немногим, что по-прежнему держало мир на плаву. — Сдачи не надо. В воздухе опять начинал накрапывать мелкий дождь, когда Эксл вышел из магазина и поплотнее запахнул на груди куртку. Холодный ветер тут же попытался проникнуть под воротник, но Эксл не стал застёгивать молнию. Кассета со «Smells Like Teen Spirit» болталась в пустом кармане одновременно очень нужным и бесполезным грузом — у Эксла не было с собой плеера, а в отеле вряд ли нашелся бы магнитофон. И всё же в этом было что-то правильное. Или, по крайней мере, честное. Потому что Экслу хотелось, чтобы жизнь ощущалась так же, как в те времена, когда он был подростком с амбициями и кучей планов, а не уставшим от всего взрослым с их нескончаемыми проблемами. Он не стал возвращаться в номер. Вместо этого его приветливо встретил пустой бар на первом этаже отеля и бутылка бурбона с закусками, ближе к трём сменившаяся на несколько чашек крепкого кофе, который помог замаскировать запах алкоголя и неподходящий блеск в глазах. Во всяком случае, Стефани ничего не заметила или успешно сделала вид, что не заметила, когда Эксл приехал на показ. — Как прошёл день? — спросила она, выйдя из общей гримёрки, и окинула его внимательным взглядом. Эксл тут же натянул улыбку. Ту, что годилась и для толпы, и для прессы, и для бывших любовниц, решивших напомнить о себе в самый неподходящий момент. И, как оказалось, для Стефани тоже. — Отлично, — обронил он и взял её за локоть, чтобы отвести чуть в сторону, подальше от сновавших туда-сюда стилистов и моделей. — Прогулялся. Послушал город. Купил кассету. Пил кофе. Как настоящий турист. И даже переоделся. Стефани с сомнением оглядела не очень-то подходившие случаю неразодранные на коленях, но всё равно нарочно потрёпанные джинсы, белую футболку и пиджак с закатанными до локтей рукавами. А потом с тихим вздохом поправила перекрутившуюся на груди Эксла цепочку с декоративным крестом. — Скоро здесь будет толпа журналистов, — предупредила она. — И? — хмыкнул он, а его ладони мягко легли на её талию. — Просто… Постарайся не вляпаться в какой-нибудь скандал. Эксл рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, прижавшись лбом к её виску. От Стефани пахло тональником и лаком для волос. Чем-то, в чём была странная, успокаивающая стабильность, которой так не хватало им обоим и тому, что между ними было. — Я знаю, что скандалы — это часть твоей натуры, Эксл, — шепнула она ему на ухо, и её губы, аккуратно подведённые пыльно-розовой помадой, почти коснулись его кожи. — Но, пожалуйста, хотя бы сегодня… Она не договорила. Эксл впился в её рот жёстким поцелуем. Это был жадный, голодный поцелуй. Почти отчаянный. В котором не было места даже быстрым фразам между касаниями губ. Были только языки, зубы, дрожь в его пальцах, вцепившихся в её талию, и глухой стон, вырвавшийся из груди. Вокруг мелькали люди и слышались голоса, но всё это исчезло, растворилось в мгновении — в её помаде на его губах, в её ладонях, скользнувших на его плечи, в горячем, прерывистом дыхании между укусами и вздохами. Когда он, наконец, отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, Стефани дышала часто, губы её были слегка припухшими, взгляд — мутным и чуть растерянным. — Не говори этого, — прохрипел Эксл, спрятав лицо в её волосах. — Не говори мне, что я должен быть хорошим. Я не умею. Стефани не ответила. Она провела кончиками пальцев по его щеке и уголкам рта, чтобы стереть размазанную помаду, а затем разгладила лацканы пиджака. А за их спинами тем временем зашуршали ткани, зазвенела фурнитура, кто-то резко рассмеялся. Реальность возвращалась настойчиво, будто напоминая: вы не одни, вы — часть представления, которое должно вот-вот начаться. Но на этот раз Эксл не планировал солировать. — Иди, тебе пора, — пробормотал он, отступив на пару шагов. Его руки всё ещё слишком хорошо ощущали фантомное напряжение, застывшее под её кожей. И сейчас Эксл бы с удовольствием ушёл туда, где никто не сновал бы мимо, и прихватил бы Стефани с собой. Просто чтобы напомнить — он не был хорошим. Он запросто мог бы затащить её в грязную подсобку, прижать к стене и дёрнуть молнию платья так, что дорогая ткань, вручную расшитая бисером, разъехалась бы по шву. Он мог бы. Но в этом порыве, грубом и жадном, он бы не нашёл того, что искал. Ни облегчения, ни покоя. Только ещё одну трещину в том, что он пытался сохранить целым. — Иди, Стефани, — упрямо повторил он, едва она открыла рот, чтобы что-то сказать. Ей нужно было успеть привести себя в порядок до начала шоу. Как минимум — поправить помаду и заново уложить волосы, измятые неосторожными прикосновениями его пальцев. А ещё лучше, конечно, было бы принять душ, чтобы смыть с кожи жёсткие прикосновения и оставить под струями воды всё, что не должно было случиться за час до выхода на подиум. Но времени на это не было. Ни на душ, ни на передышку, ни даже на то, чтобы спокойно вдохнуть и выдохнуть. Вместо этого Стефани лишь на секунду зажмурилась, прижав ладони ко лбу, будто пытаясь утихомирить собственные мысли, и шагнула обратно в гримёрную, где её уже наверняка ждали стилист с расчёской в руках и визажист с набором кистей. А Эксл остался там, где стоял. И резко провёл костяшками пальцев по губам, убирая последние липкие следы помады. Он знал, что уже можно было идти в зал. Где-то там давно заняли свои места фотографы, а команда осветителей занималась последними приготовлениями, настраивала софиты и лампы, пока гости пытались разобраться по табличкам, расставленным на стульях, кому и с кем предстояло провести рядом ближайшие часы, практикуясь в искусственной доброжелательности. Это был прилизанный мир, где любой недостаток маскировался, а недочёт ретушировался, словно не имея права на существование. Грязь пряталась глубже — под толстым слоем макияжа и фальши, там, где сначала нужно было расковырять, прежде чем вытянуть наружу никому не нужную правду. Эксл медленно пошёл в сторону зала. В коридоре мелькали силуэты в костюмах и вечерних платьях, раздавался взволнованный шёпот ассистентов, звон бокалов, спешно наполняемых кислым шампанским, и запах дорогих духов. Где-то играла ненавязчивая приглушённая музыка. Всё было как надо: размеренно, дорого, правильно. И именно в этот момент Эксл особенно остро ощутил, как грудную клетку сжала странная тоска — по Лос-Анджелесу, по сцене, по саундчекам и гостиничным номерам. По тому, что не было чужим, даже если казалось отвратительным или неловким. Он остановился у арки, которая вела в зал, к ровным рядам кресел и подиуму. Здесь нельзя было курить. Зато можно было с чистой совестью проигнорировать репортёра, вынырнувшего из-за угла с блокнотом и вопросом на губах, от которого, быть может, зависели завтрашние заголовки в таблоидах. Эксл не придал этому значения. Он просто сунул руки в карманы джинсов и прошёл мимо, на своё место, будто нарочно скрытое в тени. Огоньки под потолком заблаговременно мигали, настраивая всех на нужный лад. Но на них смотрели только те, кто ждал начала показа в одиночестве. Остальные были заняты разговорами. Эксл увидел дизайнеров, с которыми у Стефани были общие фотографии, и парочку бывших моделей, давно отшагавших своё на высоких шпильках, а чутьё подсказало ему, кто из приглашённых толстосумов был в числе важных шишек, с которыми лучше было не иметь ничего общего. Зато, когда зал, наконец, погрузился в многообещающий полумрак, Экслу стало плевать — на остальных, на собственную непонятную хандру и мысли о том, как сильно ему хотелось сбежать. Потому что он слишком хорошо знал, как выглядела Стефани, когда отключала эмоции. Потому что предвкушение, прокатившееся по позвоночнику, оказалось сильнее. Потому что, что бы там ни было, Стефани была его — его болью, его светом, его тоской и жаром. Просто его, без лишних формальностей. Она появилась на подиуме только спустя двадцать минут. Вынырнула из кулис — плавно, с холодной грацией, которая требовала, чтобы каждый шаг был выверенным и чётким. На ней было платье. Чёрное. Открытое. Эксл не мог понять, за счёт чего держался лиф, прикрывавший грудь. Глубокий вырез, шедший от обнажённых плеч практически до середины живота, напоминал расщелину в скале — манящую и опасную. Зато юбка плотно облегала бёдра и скрывала ноги, оставляя простор для воображения. Её кожа блестела под светом софитов, как будто её посыпали измельчённым перламутром. Губы горели, глаза были скрыты тенью, но взгляд был прямым, упрямым, устремлённый вдаль. Эксл смотрел. С лёгкой гордостью, с привычным восхищением, с той самой хищной, почти собственнической ноткой, которая всегда присутствовала в их отношениях. Он понимал, что сейчас к ней были прикованы сотни глаз. И всё же только его взгляд должен был иметь какое-либо значение. Стефани знала, что он смотрел на неё. Не смотреть мог разве что слепой или идиот. Эксл не был ни первым, ни вторым. Он почувствовал, как по телу медленно пошла лёгкая волна. Сначала стало чуть теплее в груди. Потом это ощущение усилилось и засвербело под рёбрами. А затем оно превратилось в тихий, настойчивый жар, который свернулся в клубок и спустился ниже. Пальцы сами собой сжались в кулаки. В горле резко пересохло, и Эксл тяжело сглотнул, попытавшись вернуть себе контроль за собственным дыханием, которое стало тяжелее и глубже. Не от восхищения. От желания. От странного, почти болезненного контраста между тем, что было перед ним, — глянцевая, недосягаемая, идеальная Стефани Сеймур, — и тем, что возникло в голове: Стеф, в гостиничном халате, с мокрыми, растрёпанными волосами, ленивым взглядом и дрожью в руках. Он на мгновение закрыл глаза. Только чтобы успокоиться и собраться. Но в темноте за веками образ стал чётче. И это было чертовски невовремя… Когда он вновь взглянул на неё, Стефани уже заканчивала свой проход. Она не замедляла шаг, не останавливалась у края подиума. Просто шла, глядя прямо перед собой. Но Эксл знал, как быстро колотилось её сердце. И как оно продолжало взволнованно биться у неё в груди даже после того, как Стефани исчезла в закулисье. Эксл не хотел больше ждать. Ожидание выводило из себя похлеще любого чужого неосторожного замечания. И он резко поднялся с места, не собираясь сидеть до окончания показа. Кто-то бросил на него удивлённый взгляд, но Эксл не обратил внимания. Он двигался быстро, уверенно, будто знал каждую дверь, каждый поворот, каждую лестницу, ведущую к гримёркам. Просто немного наглости и везения. Узкие коридоры за сценой были переполнены людьми, а царившая кругом суматоха напоминала гудящий пчелиный улей. Ассистенты с булавками в зубах метались между моделями, стилисты выкрикивали едва различимые в общем гаме указания, модели проходили мимо, беззастенчиво обнажённые до пояса. Воздух был плотным от пота, лака и напряжения. И среди всего этого хаоса была Стефани. Она стояла около зеркала в углу общей гримёрной, спиной к какой-то двери, и пыталась поправить прядь волос, выбившуюся из причёски. Её лицо было спокойным, даже почти безмятежным, если бы не едва заметное напряжение в скулах. Стефани заметила Эксла в отражении раньше, чем он успел сказать хоть слово. И вопросительно вскинула бровь, а потом мягко покачала головой. — Ты не должен здесь быть, — не оборачиваясь, спокойно сказала она. — Я знаю, — ответил Эксл. Она шумно вздохнула, но в этом не было ни раздражения, ни страха. Только усталость и невысказанное понимание. — Ты опять всё испортишь, — прошептала она. — Может быть, — согласился Эксл и отступил в сторону, когда на него едва не налетел кто-то из вспомогательного персонала. — А, может, я всё исправлю. Он подошёл ближе. Его пальцы едва успели коснуться её запястья, чтобы удержать, чтобы дёрнуть на себя и не отпускать, когда Стефани сама схватила его ладонь и, нащупав ручку двери у себя за спиной, не глядя переступила порог, а потом втянула Эксла внутрь. Это была маленькая, тесная комнатка, которую явно планировали приспособить под гримёрку, но потерпели неудачу. Под потолком болтался шнур для лампы, но единственным источником света была узкая полоска в щели у самого пола, отражавшаяся в криво привинченном к стене зеркале. — Запри дверь, — велела Стефани, и Эксл послушно дёрнул рычажок щеколды, старательно щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то ещё. Звуки стали тише и приглушённее. Как будто их двоих, запертых изнутри, отделяла от остального мира не гипсокартоновая стенка, а добротная кирпичная кладка. — Обещаешь быть тихим? — шагнув в руки Эксла, шепнула Стефани. Он невнятно пожал плечами, а затем его пальцы прошлись по краю выреза платья и сиплый вздох, вырвавшийся изо рта Стефани, был красноречивее любых слов. — За меня можешь не переживать, — прижавшись губами к её уху, жарко хмыкнул он. — Но вот ты сама… Этого я не гарантирую. — Ты идиот, — выдохнула Стефани ему в губы. — Но я твой идиот, — парировал он. — Стеф, мне нужно… — Мне тоже, — перебила она. И схватила его за воротник пиджака, чтобы впиться в губы с такой яростью, словно ей хотелось всё стереть — и помаду, и слова, и расстояние между ними. Это был не поцелуй. Это был вызов. Обещание. Всё сразу. Эксл ответил тем же. Его рот накрыл её губы грубо, жёстко. Она не отстранилась. Только сильнее вцепилась в его плечи и притянула ближе. Поцелуи. Пальцы. Руки… Стефани чувствовала, как тушь осыпа́лась с ресниц на её щёки, как щетина Эксла колола кожу, как угрожающе шуршала ткань платья и падали на пол ненадёжно пришитые к подолу мелкие пайетки. Ей не нужно было говорить, чтобы он был осторожнее. Ей не нужно было просить, чтобы он поторопился, пока никто другой не начал дёргать снаружи дверную ручку. Ей не требовалось умолять — Эксл держал её, даже когда начало сводить руки. Он прижал Стефани к стене. Холодное зеркало коснулось обнажённого позвоночника, и она крупно вздрогнула, шумно простонав Экслу в рот. — Тише… — выдохнул он, хотя сам уже едва ли мог сдерживаться. Его ладони скользнули под подол платья, а пальцы дрожали от напряжения. Она запрокинула голову, уткнувшись затылком в зеркало, и прикусила губу, чтобы заглушить очередной стон. А потом Эксл приподнял её над полом, чтобы она, не спрашивая и не сопротивляясь, обвила ногами его бёдра. Было душно. Воздуха едва хватало. Кожа тёрлась о кожу, ткань мешалась под пальцами. Каждое движение отзывалось какими-то звуками: тихим скрипом пола, шелестом платья, глухим стуком сердец, рвавшихся из груди. Стефани не открывала глаза. Она и без того чувствовала всё — каждое прикосновение, дрожь в мышцах его спины под её ладонями, каждый горячий выдох у своей шеи. Это не было нежно. Не было романтично. Это было чем-то настоящим — резким и грубым. — Эксл… — прошептала она, когда он замер на мгновение. Но он ничего не ответил. Только расстегнул джинсы, задрал её юбку и прижался губами к изгибу шеи, где бешено билась жилка. А потом плавно качнул бёдрами. Без предупреждения. Без вопроса. Просто — вошёл. Стефани резко втянула воздух, но не вскрикнула. Только закусила губу настолько сильно, что на языке смешался привкус крови и помады. Она вцепилась в его спину, и ногти царапнули плотную ткань пиджака, а затем зарылась ладонями в его волосы, пропуская медные пряди между пальцами. Он двигался медленно. Слишком медленно для человека, который только что был на грани. Но эта медлительность оказалась ещё большей пыткой. Каждый толчок был ударом по нервам. Каждое прикосновение обжигало. За стеной по-прежнему слышались голоса. Шаги. Смех. Кто-то звал Стефани по имени, но они не собирались обращать на это внимание. Эксл чувствовал, как напряглось её тело, как сжимались мышцы бёдер, как учащалось дыхание. Его горячие ладони скользили по её спине, по обнажённым лопаткам, по пояснице, прижатой к холодному зеркалу. И от этого контраста Стефани задрожала ещё сильнее. — Смотри на меня, — прохрипел Эксл. Она медленно открыла глаза. В полумраке они блестели. Не от слёз. От того самого огня, который горел в них всегда, когда она смотрела на него так, будто видела всё: и боль, и внутренний свет, и даже то, о чём Эксл не догадывался. — Я смотрю, — прошептала она. И тогда Эксл ускорился. Не резко, но уверенно, как будто наконец позволил себе то, чего боялся весь день, всю неделю, может, весь этот проклятый год. Его движения стали требовательными, почти отчаянными. Он больше не пытался сдерживаться. И Стефани не просила. Он заметил, как у неё перехватило дыхание. И прижался к её губам, заглушая стон, потому что не хотел, чтобы кто-то услышал.***
26 сентября 1991 года В репетиционном зале SIR Rehearsal Studios LA было тихо. Если бы не Дуг, который полчаса назад протиснулся в дверь с выражением абсолютной обречённости на лице, это могла бы быть первая за многие месяцы репетиция, когда всё шло хорошо — пусть и не идеально, но хотя бы по намеченному плану. Сорум, Слэш и Дафф были лишь слегка пьяны, Диззи Рид и Гилби Кларк не вызвали никаких нареканий, а Эксл пребывал в том приподнятом расположении духа, когда ему казалось, что он любит весь мир и мир любит его в ответ. Но теперь момент был упущен. Эксл сидел прямо на полу, уткнувшись в принесённую Дугом копию проекта дополнительного соглашения с нью-йоркской концертной площадкой, которая требовала пересмотра условий договора. Рядом, прислонившись к стене, стоял Дафф. Он молча курил, заглядывая Экслу через плечо, и щёлкал пеплом в полупустую банку из-под пива. Слэш, вытянув ноги, устроился на перевёрнутом ящике усилителя и лениво перебирал струны гитары. Он даже не думал заблуждаться на свой счёт. Чтобы вникнуть во всю эту юридическую муть, ему нужно было хорошенько напиться, протрезветь и снова напиться. А потом всё равно, не глядя, вывести безразличную завитушку под тем, в чём он так и не разобрался. Остальные к этому времени уже ушли: парни — потому что знали, что ничего не решали, если речь заходила о делах группы, а Дуг уехал на какую-то срочную встречу, пообещав посмотреть соглашение когда-то позже. Остались только Эксл, Слэш и Дафф. И все трое были от этого не в восторге. Просто пока никто не признался в этом вслух. — Твою ж мать, — процедил Эксл сквозь зубы и раздражённо перелистнул страницу, так и не поняв смысл предыдущей строчки. Мало того, что чернильные буквы то и дело начинали расплываться у него перед глазами, так ещё и, стоило случайно прижать к ним палец, как они размазывались по бумаге, оставляя после себя грязные следы. — Очень ёмко, но справедливо, — хмыкнул Дафф и заметил, как Эксл нервно передёрнул плечами. Он ничего не ответил. Но упрямо продолжил читать, хмурясь всё сильнее и сильнее, пока слова предсказуемо сливались в единый поток, будто бы лишённый смысла. У Эксла совершенно не получалось сосредоточиться. Его отвлекала любая мелочь — то, как Дафф шумно дышал, выпуская из лёгких горький дым, то, как потрескивала неотключённая аппаратура, как тихо тикали на запястье часы… Как Слэш безучастно мучил гриф гитары. Их всех уже давно всё достало. Только каждого по-разному. А Эксл не знал, что с этим делать. И это бесило его ещё больше. Ему не нравились формулировки, шаблонные фразы, будто специально составленные так, чтобы избежать конкретики, а потом толковать их, как вздумается. То есть так, как было выгодно для кого угодно, но только не для интересов группы. Эксл чувствовал, что внутри него начинало закипать что-то тёмное и плотное. Не злость, а какая-то неконтролируемая беспомощность, которую он так часто маскировал под маской гнева, что уже и сам с трудом видел разницу. Потому что он не мог просто подписать. Не мог сказать «чёрт с ним, пусть будет так, как есть». Он больше не доверял. И теперь каждый раз, когда кто-то говорил, что всё было под контролем, он слышал лишь эхо прошлого — голос Стивена, обещавшего, что «героин — это просто для кайфа, я смогу слезть», а потом — пустые глаза, трясущиеся руки, сорванные записи и разрушенную дружбу. — Да блядь! — рявкнул он внезапно, сжав пальцы с такой силой, что побелели костяшки. — Неужели нельзя было написать это по-человечески?! А не так, чтобы приходилось искать смысл между строк?! Он раздражённо швырнул документы на пол, будто надеялся, что они исчезнут. Но листы лишь взметнулись в воздух и испуганно разлетелись в разные стороны. Один из них шлёпнулся прямо рядом с ботинками Слэша, но тот даже не дёрнулся. Он продолжал водить пальцами по струнам. Эксл глухо фыркнул, стиснул зубы и отвернулся. — Мы могли бы просто дождаться, пока всё это дерьмо не посмотрят юристы, а потом подписать и не париться, — нехотя протянул Слэш и вырвал из отключённой гитары последний беззвучный аккорд. — А ты бы подписал? — огрызнулся Эксл. — Вот так, не читая? После всего, что было? После Стива, после… Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что слова застревали в горле, как обломки боли, которые нельзя было выплюнуть, но и не получалось проглотить. Слэш поднял голову. Его глаза — тёмные, глубокие — встретились с холодным взглядом Эксла. И в них не было ни насмешки, ни вызова. Только странное спокойствие. — А почему нет? — ответил он. — Что изменится, если мы потратим кучу времени и бессмысленно проторчим здесь, пытаясь разобраться в том, в чём нихрена не понимаем? Мы уже пробовали. И ты знаешь, как это обычно заканчивается — ты злишься, я молчу, Дафф пьёт, а потом приходит Дуг и говорит, что мы были вообще не правы. Так зачем усложнять? — Затем, что это наша группа! — вырвалось у Эксла, и он упрямо поджал губы. — Или ты думаешь, что кто-то решит все наши проблемы за нас? Он не кричал. Пока нет. Но в каждом слове уже чувствовалась надвигавшаяся дрожь напряжения, будто Эксл стоял на самом краю чего-то огромного и бездонного, а все остальные делали вид, что под ногами был крепкий пол. — Я думаю, что сейчас мне глубоко похер, Эксл, — устало признался Слэш. — У меня раскалывается голова, и я хочу домой. Или хотя бы в бар. Понимаешь? Дафф, всё это время молча слушавший начавшуюся перепалку, затушил сигарету о край алюминиевой банки и бросил в неё окурок. А потом, всё так же не сказав ни слова, опустился на колени и принялся собирать раскиданные по полу листы. — Ну а ты? Ты тоже считаешь, что мы не должны запариваться и можем просто это подписать? — повернулся к нему Эксл, и в его голосе прозвучало неприкрытое раздражение. — По-моему, для начала всем нам нужно выдохнуть и немного расслабиться. А это, — Дафф мотнул головой в сторону бумаг, — может подождать, пока кто-нибудь нам всё не объяснит. — То есть — ждём Дуга? — Нет. То есть мы пойдём напрямую к юристам лейбла. И потребуем, чтобы они впервые за пять лет перевели нам на нормальный язык, под чем мы должны подписаться. Если, конечно, для тебя это так важно, Эксл. Тот задумчиво промолчал. Обычно со всеми подобными делами разбирался Дуг. Он разговаривал с юристами. Он требовал менять формулировки контрактов. Он следил за тем, чтобы нужные подписи стояли там, где надо, даже если при подписании все были пьяными в ноль. А ещё именно Дуг в ответ на вопрос «что там с контрактом?» неизменно заверял, что беспокоиться не о чем — но больше почти ничего не рассказывал. — Представляете себе их лица? — ухмыльнулся Слэш. — Они подумают, что мы окончательно свихнулись. — И будут правы, — сказал Эксл, и по его губам скользнула лёгкая тень улыбки. Слэш весело фыркнул, отложив гитару на пол, расслабленно закинул руки за голову и потянулся с таким наслаждением, что у него звонко хрустнули позвонки. — Вообще, я голодный, — заявил он. — Давайте лучше найдём пиццу и забудем до завтра про всю эту хрень. — Или пойдём в «Rainbow», — предложил Дафф и, подобрав последний лист соглашения, наконец поднялся с пола. — Закажем по бургеру, а потом выпьем за то, чтобы, если что, в психушке нас поместили в одну палату. — Только если палата будет с видом на океан и с баром в соседней комнате. Иначе нахрен вы мне там нужны? — добавил Слэш. И они искренне рассмеялись — все вместе, впервые за последний месяц. Дафф тем временем выровнял документы в единую малосимпатичную стопку и, подумав, ненадолго отложил её на крышку стоявшего в углу рояля, на глянцевой поверхности которого были хорошо заметны следы пальцев Эксла. В том, как он прикасался к этому инструменту, всегда была какая-то особая, странная нежность. — Эй, — всё ещё не отсмеявшись, позвал Слэш, — на что ты там уставился? — Любуюсь отражением, — весело ответил Дафф и, постояв так ещё пару секунд, потянулся за курткой. Вот теперь точно можно было уходить. Репетиция всё равно сорвалась, а бар манил уже самим фактом своего существования. Как и гамбургеры, пиво или пара бутылок Jack Daniel's, если бы захотелось чего-нибудь покрепче. Эксл шумно вздохнул и поднялся с пола, старательно отряхивая джинсы. — Тогда пошли? — уточнил он и повёл плечами, чтобы размять затёкшие мышцы. Спина чуть ощутимо ныла и требовала хоть какого-то движения — чего угодно, лишь бы больше не сидеть здесь, в четырёх стенах, обклеенных акустическим поролоном. — Пошли, пошли, — прихватив с рояля бумаги, хмыкнул Дафф и уже почти шагнул к выходу, задержавшись на миг, чтобы поправить перекосившийся воротник, как вдруг кто-то постучал, и дверь осторожно приоткрылась. Все трое одновременно обернулись. А на пороге замерла Селина Сноудроп. И выглядела она так, будто ошиблась и попала не туда. Хотя бы потому, что плотный конверт с эмблемой юридической фирмы, который напряжённо сжимали её пальцы, совсем не вязался с пропахшим по́том и никотином репетиционным залом. Как и не по-офисному мягкий бледно-розовый кардиган, и надетая под ним майка, и выбившиеся из низкого хвоста пряди волос — словно Селину оторвали от спокойного вечернего отдыха и заставили что-то из себя изображать. — Простите, — сказала она, сделав осторожный шаг внутрь, а в её глазах, быстро и внимательно осмотревших комнату, проскользнула усталость. — Мне нужен мистер Голдштейн. В студии сказали, что он должен быть здесь. И лицо Эксла, ещё мгновение назад расслабленное, с лёгкой тенью недавнего смеха в уголках глаз, мгновенно ожесточилось. Потому что внештатные юристы могли искать Дуга только в одном случае — это касалось Стива. И Эксл почувствовал, как всё внутри него сжалось от раздражения — глухого, упрямого, как будто его потащили за шиворот туда, куда он не хотел возвращаться. Туда, где Стивен захлёбывался в героиновом бреду. Туда, где Иззи сбежал в Индиану, лишь бы не видеть никого из группы. Туда, где только они втроём — Эксл, Слэш и Дафф — пытались держать корабль на плаву, хотя половина досок уже давно прогнила. И где бывший друг подал на него в суд. — Ты опоздала. Дуг уже уехал, — буркнул он и сунул ладони в карманы джинсов. Во взгляде Селины на секунду мелькнуло разочарование. Но она тут же взяла себя в руки и приподняла подбородок. — Тогда можно я оставлю документы вам? Нужно просто передать, ничего больше. — Давай, — насмешливо отозвался Дафф и, подойдя ближе, протянул ладонь. — Только вместе с конвертом, если не возражаешь. А то я как раз думал, куда бы сунуть эти… Он резко замолчал на полуслове и взглянул на соглашение с концертной площадкой, которое по-прежнему держал в руках. — …бумаги, — закончил он медленно, будто что-то вдруг щёлкнуло у него в голове, и перевёл взгляд на Селину, потом — на Эксла, и в его глазах вспыхнуло странное, почти мальчишеское озарение. — Тебя-то мы и ждали! Слова вырвались у Даффа с внезапной, излишне театральной интонацией. И он даже не попытался скрыть ухмылку, которая медленно, но уверенно расползалась по его лицу. А Селина слегка напряглась. Но не отступила. — Это судьба! — заявил Дафф. — Или, по крайней мере, очень удачное стечение обстоятельств. Селина нахмурилась, явно не понимая, к чему он вёл. — О чём вы? — осторожно уточнила она. И недоумённо посмотрела сначала на Эксла, стоявшего неподалёку с непроницаемым выражением лица, а потом и на Слэша, который лениво поднялся с усилителя и заинтересованно сощурился. — Ты ведь юрист, — продолжил Дафф и без раздумий сунул ей соглашение. — Можешь взглянуть и сказать, чего от нас хотят? Потому что мы просидели над этой штукой почти полчаса и ни чёрта не поняли. — Поправка. Вы с Экслом ни чёрта не поняли, — возразил Слэш. — А ты даже не пытался, — отмахнулся от него тот и вытащил из кармана сигареты. — Это потому, что контракты зачастую пишутся не для вас, а для суда. На случай, если что-то пойдёт не так, — вздохнула Селина. — Почему вы вообще занимаетесь этим сами? Это должны смотреть юристы вашего лейбла. — Потому что они считают нас идиотами, — хмуро ответил Эксл. — И вместо того, чтобы хоть что-то нам объяснить, они просто скажут, где поставить подпись. — Или подпишут всё вместо нас, — добавил Дафф. Он видел, что Селина сомневалась. Задерживаться после рабочего дня в компании трёх проблемных рокеров наверняка было последним, чем ей хотелось бы заниматься. Но Дафф всегда умел быть убедительным — не напором, не давлением, а странной, хотя и не обязательно искренней мягкостью, которая, казалось, противоречила его внешности, но работала безотказно. — Пожалуйста, Селина, — сказал он, и она едва заметно вздрогнула, будто не думала, что кто-нибудь из них мог запомнить её имя. Она колебалась ещё секунду — может, две. Потом опустила плечи, словно окончательно смирившись с тем, что вечер всё равно будет испорчен, и кивнула. — Хорошо, — тихо произнесла она. И Дафф торжествующе усмехнулся. А Селина начала читать. На первой странице соглашения не было ничего существенного. Эксл, сжавший в губах сигарету, полагал, что Селина перелистнёт её так же быстро, как это ранее сделал он сам. Только вот вместо этого, едва пробежавшись взглядом по нескольким строчкам, она вдруг поджала губы, и её брови чуть недоумённо приподнялись. — Что? — моментально насторожился он. — Это не слишком критично, но… — пробормотала Селина, а затем неожиданно усмехнулась. — Тот, кто составлял проект соглашения, опечатался и поменял местами наименования сторон в преамбуле. — В каком смысле? — нахмурился Дафф. — Ваша группа указана в качестве исполнителя. — А мы кто, по-твоему? — сарказма в голосе Слэша было хоть отбавляй. — Конечно, мы исполнители. Мы же играем. — В музыкальном плане — да. Но не в контексте соглашения, — мягко возразила Селина. — Вы — заказчики. Площадка — исполнитель. Она оказывает услуги. В воздухе повисла тишина. Слэш хмыкнул. Сначала тихо, потом громче — и внезапно он расхохотался. Не вежливо, не сдержанно, а хрипло и громко, запрокинув голову к потолку. — Вашу ж мать, парни! — выдохнул он, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони. — Вы столько сидели над этой хренью и ничего не заметили? — Ой, да заткнись ты, — буркнул Эксл, но уголок его рта всё же дрогнул. Он не хотел этого признавать, но Слэш оказался прав — им было совершенно не на что рассчитывать, если они не обратили внимание даже на такую ерунду. — Я могу отметить, что сюда нужно внести правки. Если, конечно, хотите, — предложила Селина. Эксл коротко кивнул. А она, осмотревшись по сторонам, увидела только заваленный музыкальным хламом диван и низкий, совершенно не предназначенный для работы столик, и неуверенно указала на рояль. — Можно? — Делай, что хочешь, — махнул рукой Эксл. Да так, что с кончика его сигареты посыпался пепел. Этого разрешения было достаточно. И по залу тут же звонко застучали каблуки. Селина подошла к роялю, осторожно положила документы на его крышку, будто боясь поцарапать лакированную поверхность, и достала из сумки карандаш — простой, острозаточенный, с истёртым ластиком на конце, — которым она уверенно перечеркнула первую ошибку. Эксл наблюдал. Чёрт, да они все наблюдали, словно в этом было хоть что-то интересное — в том, как карандаш невесомо полз по строчкам, как Селина беззвучно проговаривала себе под нос мудрёные положения, не просто читая, а вникая в каждую фразу. Её пальцы, длинные и аккуратные, с едва заметными следами порезов от бумаги, осторожно отбивали по крышке рояля какой-то ритм. Она читала не по диагонали — взгляд медленно скользил по тексту, по каждой отдельной строчке. Изредка она что-то подчёркивала или обводила. А иногда, прежде чем быстро вписать что-нибудь на полях, листала уже просмотренные страницы и хмурилась, машинально поправляя челку. Эксл следил и за этим. А ещё за тем, как Дафф, подкравшись ближе, уставился не в текст, а в вырез её майки. Потому что умение читать договоры было явно куда менее интересным, чем пара сантиметров кожи. И всё же, сегодня Селина казалась какой-то… хрупкой. Возможно, из-за кардигана — слишком мягкого для этого помещения, слишком домашнего среди усилителей и кабелей. Возможно, потому что она то и дело переминалась с ноги на ногу или перекатывалась с пятки на носок, будто пытаясь снять напряжение в мышцах. Туфли с таким, пусть и не слишком высоким, каблуком явно не предназначались ни для продолжительных прогулок, ни для того, чтобы долго стоять. И то, как из-за этого она ёрзала на месте, перенося вес с одной ноги на другую — бесило. Бесило — и в то же время заставляло смотреть чуть дольше, чем следовало. Ей наверняка было неудобно. Очень неудобно. Так же, как Стефани — с её вечными шпильками, которые она носила всегда, даже если ненадолго выходила из дома. «Красота требует жертв», — говорила она. А потом едва не стонала от облегчения, когда избавлялась от туфель. — Сними их, — сказал вдруг Эксл. Селина обернулась. — Что? — Туфли. Сними их, если тебе больно. Мы не на приёме в Белом доме. Тебе совершенно необязательно казаться лучше, чем ты есть. Селина замерла. Карандаш завис над листком. А она посмотрела на Эксла, и глаза у неё по-прежнему были серыми и прозрачными, но теперь где-то в самой их глубине бликовал свет лампочек. Эксл и не подумал отводить взгляд. Он стоял, сложив руки на груди, и почти не моргал. Просто ждал, пока Селина молчала и как будто оценивала, взвешивала все «за» и «против», пытаясь понять, сколько было в прозвучавшем предложении искренности, а сколько — издёвки. Только вот он не издевался. По крайней мере, не так, как обычно. В его словах не было яда, не было сарказма, который он любил выливать на всех подряд, особенно когда был пьян или зол. Это было почти… дружелюбно. Хотя и обёрнуто в ту же колючую оболочку, за которой Эксл прятал всё, что не хотел показывать миру. Селина медленно опустила карандаш на крышку рояля. Потом перевела взгляд на свои ноги — на чёрные лодочки на тонком каблуке — и глубоко вздохнула. Туфли, глухо стукнувшись набойками о паркет, оказались аккуратно отставлены в сторону. А Селина, оставшись стоять на пыльном полу в тонких капроновых колготках, сразу стала на несколько сантиметров пониже. — Лучше? — спросил Эксл. Она кивнула. — Да, немного. — Отлично, — бросил Эксл, и в его голосе прозвучало что-то почти похожее на удовлетворение. Он не улыбнулся. Не стал бы, даже если бы захотел. Но в уголках его глаз появились тонкие морщинки. И Селина снова опустила взгляд на бумаги. Она читала дальше — медленно, вдумчиво. Будто весь мир вокруг замер. Даже Слэш перестал перебирать струны. Он просто сел обратно на усилитель, наблюдая за ней со странной смесью насмешки и интереса. Так прошло, наверное, ещё минут десять. Иногда тишина в зале прерывалась тихим шуршанием бумаг, поскрипыванием карандаша и редкими, чуть слышными вздохами Селины, когда она перечитывала особенно запутанные пункты. Эксл всё это время находился рядом, лениво устроившись на банкетке у рояля, и изредка позволяя себе касаться клавиш. Но его взгляд не отрывался от неё. Наконец она отложила карандаш, аккуратно собрала листы и выровняла их по краям — так, будто каждая страница была чем-то ценным. — Если в общих чертах, — начала она, и взгляд Эксла мгновенно стал острым и внимательным, — концертная площадка хочет зафиксировать больше гарантий того, что ваше выступление пройдёт, как надо. Без всяких непредвиденных инцидентов. В том числе — с вашей стороны. Эксл напрягся. И медленно закрыл клавиатурный клап. — А конкретнее? — спросил он, и в его голосе уже слышалась хрипловатая жёсткость — та, что появлялась, когда он чувствовал, что его пытаются загнать в угол. — Они предлагают запретить применение пиротехники, легковоспламеняющихся жидкостей и открытого огня. Вы вообще используете что-то подобное? Слэш фыркнул и откинулся назад, едва не свалившись с усилителя. — Нет, — ответил Эксл, но в его глазах мелькнуло раздражение. — Но я, кажется, догадываюсь, в чём причина. — Я не виноват, что в тот раз что-то загорелось! — вмешался Дафф. — Ага, конечно, — хмыкнул Слэш, глядя на него с ехидной ухмылкой. — Просто ты был пьяный в хлам и случайно плеснул на пол полбутылки виски. А потом неудачно чиркнул зажигалкой. Дафф закатил глаза, но не стал спорить. Только пробурчал себе под нос: — Это был один раз. Один. Чёртов. Раз. Селина улыбнулась — совсем чуть-чуть — и перевела взгляд обратно на документы. — На самом деле, этот пункт означает кое-что ещё, — сказала она тихо. — Что? — насторожился Эксл. — Формально… вы не сможете курить на сцене. Да и за сценой тоже. И если вы подпишете соглашение без оговорок, то даже зажжённая сигарета в гримёрке может стать основанием для штрафа. На секунду в зале повисла тишина. Слэш вытащил изо рта недокуренную сигарету и посмотрел на неё так, будто видел впервые. А потом недоумённо уставился на Селину. — Ты, должно быть, шутишь. — Нет, мистер Хадсон, — она помотала головой. — Я бы пошутила, если бы могла. Но это реальный риск. Особенно, если учесть, что вы… — Селина замялась и кивнула в сторону переполненных пепельниц и разбросанных пустых сигаретных пачек, — … что вы, судя по всему, курите постоянно. — Это просто привычка, — пожал плечами Дафф. — Кому от этого плохо? — Вопрос в другом, — нахмурился Слэш. — Мы? Без сигарет? Ну и как они себе это представляют? Я не собираюсь отказываться от курева только потому, что какой-то менеджер боится, что я подожгу его драгоценный линолеум!.. — Поэтому я и предлагаю указать в соглашении оговорку, — поспешно перебила Селина. — Что-то вроде «…за исключением табачной продукции». Или в целом убрать упоминание огня и оставить только то, что касается пиротехники и горючих жидкостей. — А алкоголь? — с подозрением протянул Дафф. — Жидкость. Горит. Селина покачала головой. — Здесь имеются в виду технические составы. Бензин, промышленный спирт, жидкий парафин, что-то ещё. Бутылка виски на столе — это напиток. Если у площадки есть претензии к алкоголю, она должна была прямо прописать запрет, а не прятать его за формулировками про пожарную безопасность. Эксл промолчал. Он поднялся с банкетки, чтобы подойти ближе. И теперь, когда между ними оставалось около метра, его лёгкие наполнил едва уловимый запах вишни. Опять. Только на этот раз Эксл был уверен, что ему не показалось. Он забрал из рук Селины соглашение, и его пальцы скользнули по страницам, будто проверяя, не исчезли ли карандашные пометки. Но они остались — чёткие, аккуратные. Как будто она не просто исправляла чужие ошибки, а пыталась восстановить порядок в хаосе, который даже не создавала. — Что-то ещё? — Я бы поправила раздел о форс-мажоре. Вот здесь, видите? — сказала она и провела пальцем по нужной строчке. — «Любые обстоятельства, препятствующие выполнению обязательств». Проблема в слове «любые». И в отсутствии конкретики, — Селина чуть наклонила голову к плечу. — Сейчас это звучит так, что под это можно подвести всё, что угодно. Поэтому нужно заменить на «обстоятельства непреодолимой силы, не зависящие от воли сторон» — и перечислить. Указать пожар. Наводнение. Запрет властей. Всё, что нельзя предвидеть и предотвратить. И когда Селина замолчала, машинально мучая истёртый ластик на конце карандаша, Эксл ещё раз пробежался по страницам, исчерченным какими-то другими её пометками. — Я оставила ещё пару комментариев для ваших юристов, но там нет ничего существенного, — успокоила она, уловив невысказанный вопрос, застывший в уголках его губ. И вдруг неуверенно добавила — а карандаш дрогнул в её пальцах. — Только… пусть они всё за мной перепроверят. Я могла что-то упустить. — Ты? Упустить? — Эксл поднял бровь, и в его голосе прозвучало не столько сомнение, сколько странное, почти непривычное уважение. — Побольше уверенности. Этот город любит наглых. Она коротко вздохнула. И на секунду закрыла глаза. — Хорошо, мистер Роуз, — не стала возражать она. Дафф тем временем достал из кармана кошелёк, пересчитывая мелочь и купюры. — Сколько мы тебе должны? — спросил он. — О, нет, ничего не надо, — помотала головой Селина и отступила, будто Дафф предложил ей что-то неприличное. — Почему? — удивился он. — Ты нам помогла, потратила время… — Потому что я работаю с вашим делом. А это — без официального договора может быть воспринято как подкуп, мистер Маккаган. Понимаете? — и Селина слабо улыбнулась. — К тому же, вы ведь и так мне платите. — Не за то, чтобы ты задерживалась после работы и разбиралась в наших контрактах, — попытался возмутиться Дафф. — Тогда давайте притворимся, что это так. Эксл хмыкнул. Тихо, почти беззвучно. — Ты слишком честная, — сказал он вдруг. — И знаешь, что? С этим тебе будет тяжело по жизни. — Я знаю, — спокойно отозвалась она, словно и не искала чужого одобрения. — Тогда… Просто спасибо, — вздохнул Эксл, и она приподняла уголки губ. Этого было достаточно. Они вышли из репетиционного зала все вместе, когда Селина надела туфли и невозмутимо поправила воротник сползшего с плеча кардигана. За дверью их встретил поздний, прохладный вечер. На небе не было видно ни единой звезды — городской свет поглотил их все, оставив лишь тусклую, янтарную дымку над горизонтом. Только в воздухе слабо пахло отцветавшими хризантемами, выхлопами и далёким океаном — той самой смесью, которая делала Лос-Анджелес таким обманчиво мягким, будто он прощал всё. Дафф прихватил с собой все документы, уже предвкушая реакцию Дуга на то, что они — пусть и с определённой оговоркой — смогли справиться без него. Слэш теперь настаивал на том, что одним бургером было не обойтись. А Эксл… Эксл снова курил. Будто назло той самой строчке соглашения, которую ещё предстояло исправить.
