Mea Culpa

— Теперь готов пообщаться? Довольное морщинистое лицо закрыло собой вид грязных, заляпанных красным стен подвала. Этот вопрос звучал уже шестой раз за сегодня, если это вообще был всё тот же день. Окон в помещении не было, а возможность посмотреть на часы осталась где-то далеко, но миска с застывшей кашей сегодня уже звенела железными бортами по бетонному полу, а значит пошли пятьдесят восьмые сутки. В последнее время довольного старика в неизменно лиловой мантии интересовало, чем пленник занимался во время войны. Казалось, он хотел узнать о каждом дне недолгой жизни, однако привязанный к стулу мужчина уже перестал быть таким покладистым, как в первую неделю его пребывания в этом месте. Он устал от пыток и искренне надеялся, что рано или поздно сам «лиловый» или кто-то из его помощников разозлятся настолько, что наконец убьют его. Лучше бы, конечно, рано. Разум держался на тонких нитях воли, а уйти к предкам хотелось в своём уме. — Что ты делал, когда ублюдок упивался властью? — Сухая рука ударила некогда привлекательное лицо, и голова пленника тяжело опустилась. Взгляд упал на отрубленный палец, валяющийся в ногах. — Какой год тебя интересует? — Голос скрипел и напоминал звуки наждачной бумаги, прошедшей по стеклу. Вряд ли голосовые связки когда-нибудь восстановятся. — Очнулся, значит. Девяносто седьмой, мальчик. Чем ты занимался вместо учебы? — Старик говорит ласково и похлопывает пленника по щеке. — Девяносто седьмой? — Язык быстро смачивает губы, на которых запеклась кровь. — Знаешь, это был, — мужчина замолкает, подбирая слово, — активный год. У меня было много дел, был занят, выполняя поручения Повелителя, но точно помню, что после смерти Дамблдора я пошёл к твоей жене. Она так сладко стонала на моем… — оглушительный крик тут же срывается с сухих губ, а хруст костей стоит в ушах. Еще один палец падает на пол, забирая с собой фамильный перстень. — Подумай ещё, я скоро вернусь. — Лиловая мантия медленно удаляется, смутно слышен приказ не оказывать лечение, и боль занимает своё насиженное место.