надежда мертва. и это хорошо.

ты сидишь на корточках в углу своей серверной будки, пальцы бесцельно перебирают пучок спутанных, грязно-чёрных волос, свисающих до самого бетонного пола, пропитанного маслом и пылью. они похожи на свалявшуюся мочалку, впитывающую всю серость этого мира. воздух гудит от десятков серверов, их вентиляторы режут горячий воздух лопастями, звук сливается в монотонный, давящий гул, отдающийся в твоих висках. перед тобой, прикованный к стулу толстыми медными проводами, обвитыми вокруг его тощего туловища и чешуйчатых запястий, сидит кронус. его кровь уже запеклась тонкими дорожками под ноздрями, где ты ударил его рукояткой гаечного ключа за слишком громкие стоны. его плавники по бокам головы беспомощно трепещут, как пойманная рыба на воздухе. ты смотришь на его широко раскрытые, жалкие глаза — в них мечется надежда, смешанная с животным ужасом. это раздражает. — алмёша... п-пожалмуйста... — его голос — скрипучий шепот, прерываемый хрипом. он пытается улыбнуться, показать тебе свои, пока еще целые, но уже шатающиеся зубы. — я... я записалм новую песню... хотелм тебе... ты не даешь договорить. твоя рука, костлявая и длинная, как паучья лапа, с размаху бьет его по лицу тыльной стороной. звук — глухой, влажный щелчок. голова кронуса дергается в сторону, пурпурная струйка вырывается из разбитой губы, капает на его белую, уже испачканную футболку. один из его зубов, резец, с легким щелчком отлетает и падает в пыль у твоих босых ног. ты поднимаешь его, рассматриваешь под светом тусклой лампочки. маленький, острый, с каплей крови у корня. ты отбрасываешь зуб в сторону. твои пальцы скользят по столу, заваленному железным хламом — обрезками проводов, паяльником, старыми жесткими дисками. твой взгляд падает на кочергу. она старая, чугунная, тяжелая. ты брал ее когда-то растапливать печь в этой конуре. сейчас она холодная, покрытая слоем пыли и окиси. но это поправимо. ты берешь ее, ощущая приятную тяжесть в руке. металл твой друг. он не предаст. в отличие от этого жалкого барда надежды, который вечно лез с ненужным вниманием, с дурацкими песнями, с угрозами повеситься, лишь бы кто-то посмотрел в его сторону. раздражал. как назойливая муха. ты подходишь к маленькой печурке в углу. раздуваешь угли паяльной лампой. синее пламя с шипением вырывается из сопла, лижет чугун. сначала медленно, потом все быстрее. кочерга начинает темнеть, потом на ее поверхности появляются пятна вишневого свечения. они расползаются, сливаются. металл поет тонким, злобным звоном, расширяясь от жара. воздух над ним колышется, как над раскаленным асфальтом. запах — раскаленного железа, пыли, готовой вспыхнуть. ты поворачиваешься к кронусу. его глаза, и без того огромные от страха, становятся просто чудовищными. он понимает. он пытается дернуться, но провода впиваются в его чешую, удерживая с железной хваткой. из его горла вырывается нечеловеческий визг, предвосхищающий боль. — нет! нет! я сделмаю всё! я уйду! я залмолмчу навсегда! п-пожалмуйста! ты молча подходишь. жар от кочерги обжигает твою серую кожу лица, высушивает слезы, которые даже не успели навернуться на твои огромные, ввалившиеся глаза с синими кругами под ними. ты смотришь на его открытый рот — влажный, дрожащий. идеальная мишень. ты вкладываешь всю свою ярость в удар. кочерга входит. не просто в рот. ты целишься глубже. в глотку. раскаленный докрасна конец с тупым скрежетом пробивает мягкие ткани, с хрустом ломая тонкие хрящики гортани. звук шипящего мяса оглушителен. запах мгновенно заполняет будку — сладковато-приторный, отвратительный запах паленого мяса и горелой рыбы. пурпурный дымок, смешанный с паром, вырывается из его ноздрей и краев рта, обжигаемых раскаленным металлом. кронус бьется в проводах, как рыба на крючке. его тело выгибается неестественной дугой, ноги бьют по полу в конвульсиях. перечеркнутые лопнувшими сосудами глаза закатываются. изо рта, облепившего раскаленный металл, течет не только кровь, но и пена, слюна, куски обугленной ткани. ты чувствуешь, как кочерга упирается во что-то твердое — позвоночник? ты с остервенением давишь сильнее, ввинчивая раскаленное жало глубже в его нутро. металл шипит, остывая в потоках крови, но ты подносишь паяльную лампу вглубь рта. синее пламя лижет металл, снова раскаляя его докрасна прямо внутри него. его вопль превращается в булькающий, захлебывающийся хрип. тело дергается реже, слабее. ты выдергиваешь кочергу. с мокрым, отвратительным чваканьем. на конце — куски обугленной плоти, прилипшей к металлу. кронус задыхается, хрипит, пена пузырится на его губах. но он еще жив. его глаза, полные непонимания и запредельной муки, смотрят на тебя. ты видишь в них вопрос: за что? но ты не отвечаешь. ты отбрасываешь кочергу, она падает на бетон с глухим лязгом, разбрасывая искры. твой взгляд падает на его руки. они все еще сжаты в кулаки, притянутые проводами к подлокотникам стула. кожа на них покрыта мелкой, переливающейся на тусклом свете чешуей. как у ящерицы. завораживающе красивая. не для него. ты берешь со стола острый, как бритва, скальпель для разделки проводов. подходишь. кронус, чувствуя приближение, пытается отдернуть руки, но провода держат мертво. ты начинаешь с запястья. острие скальпеля легко входит под чешуйку у края. она тонкая, полупрозрачная. ты поддеваешь ее, как открываешь консервную банку. с легким, сухим щелчком она отрывается. под ней — нежная, розовая кожа, мгновенно выступающая каплями пурпурной крови. кронус взвизгивает, высоко и тонко. ты кладешь чешуйку на стол рядом — маленький, переливающийся лоскуток. затем следующую. и еще. методично, не спеша. скальпель скользит под чешую, подцепляет, срывает. каждая — новый вздох, новый стон, новая дрожь в его измученном теле. кровь начинает сочиться по руке, стекать каплями на пол. ты срываешь чешуйки по одной, создавая на его предплечье кровавые, оголенные дорожки. розовая кожа под ними выглядит невероятно уязвимой, живой. как у только что ощипанной птицы. запах крови — медный, тяжелый — смешивается с запахом горелого мяса, стоящим в воздухе. ты переходишь на тыльную сторону кисти. здесь чешуйки мельче, их больше. работа кропотливее. каждая оторванная чешуйка — это микроскопический щелчок и новая пурпурная росинка на розовой плоти. кронус уже не кричит, он плачет. тяжелые слезы катятся по его щекам, смешиваясь с кровью и пеной у рта. его дыхание хриплое, булькающее. ты откладываешь скальпель. оголенные участки на его руках мокрые, блестящие от крови. но этого мало. это только поверхность. ты хочешь глубже. взгляд падает на его лицо, на рот, из которого сочится пурпурная жижа. зубы. они все еще в основном целы. белые, острые. слишком острые для такого жалкого рта. ты берешь маленький, но увесистый молоток и тонкое долото. подходишь. кронус зажмуривается, ожидая удара. ты не бьешь. ты аккуратно вставляешь острие долота между его передними зубами и десной сверху. он чувствует холод металла и скулит. ты приставляешь молоток к рукояти долота. легкий удар. долото входит глубже под десну. кронус дергается. второй удар, сильнее. зуб шатается. третий удар. зуб, резец, вылетает, отшвырнутый ударом, и падает на пол. кровь хлещет из лунки. ты повторяешь. долото под следующий зуб. удар. удар. еще один зуб летит в пыль. рот кронуса превращается в кровавое месиво. он захлебывается кровью, кашляет, разбрызгивая пурпурные капли. ты выбиваешь еще три зуба сверху. теперь его улыбка стала бы жуткой дырой, если бы он мог улыбаться. он только хрипит и плачет. ты откладываешь молоток и долото. на столе лежат гвозди. обычные, строительные, ржавые. ты берешь пассатижи. выбираешь гвоздь покрупнее. подходишь к кронусу. он смотрит на гвоздь, потом на тебя, его глаза — просто бездны ужаса. ты раскрываешь пассатижи, хватаешь ими гвоздь за шляпку. другой рукой ты грубо хватаешь его за подбородок, заставляя открыть кровавый рот. он сопротивляется слабо, безнадежно. ты вставляешь острый конец гвоздя в свежую, кровавую лунку только что выбитого зуба. кронус замирает. ты приставляешь плоскую часть пассатижей к шляпке гвоздя и с силой нажимаешь. гвоздь входит в челюстную кость. кронус взвывает, его тело бьется в последних судорогах сопротивления. кровь брызгает из лунки вокруг гвоздя. ты вставляешь следующий гвоздь в другую лунку. затем еще один. вместо трех верхних зубов торчат три ржавых гвоздя, как жуткие металлические клыки. пурпурная кровь стекает по ним, капая на грудь. ты делаешь тоже самое на нижней челюсти, выбив два зуба и вогнав туда гвозди. его рот теперь — капкан из ржавого металла и запекшейся крови. ты отходишь, разглядывая свою работу. он почти недвижим, только слабо дергается, пена пузырится в его разрушенном горле и вокруг гвоздей. его руки, частично лишенные чешуи, окровавлены. но ты видишь кожу. она все еще цела под кровью. цела и раздражает. ты хочешь глубже. до мяса. ты берешь скальпель снова. подходишь к его правой руке. выбираешь участок, где чешуи больше нет, где розовая кожа обнажена. острие вонзается у запястья. неглубоко, только под кожу. кронус стонет. ты ведешь лезвие вверх, к локтю. плавно, методично. кожа расходится, как тонкая ткань, обнажая подкожный слой — желтоватую клетчатку, пронизанную тонкими сиреневыми сосудами. затем — темно-лиловые мышечные волокна. они блестят на тусклом свете, влажные, живые. кровь не хлещет, а сочится, густая и медленная. ты делаешь еще один надрез, параллельный первому, сантиметра на четыре левее. затем соединяешь их поперечным надрезом у запястья. теперь у тебя прямоугольный лоскут кожи, прикрепленный только вверху, у локтя. ты поддеваешь его скальпелем, оттягиваешь. он отрывается с влажным, отвратительным звуком, как снимают перчатку. ты бросаешь лоскут кожи в угол. перед тобой — обнаженные мышцы предплечья кронуса. они лежат слоями, с белесыми прожилками фасций, пульсирующие от каждого его слабого вздоха. кровь сочится по краям раны, стекает вниз. ты смотришь на эту влажную, живую массу. затем медленно, почти нежно, кладешь свою руку на оголенные мышцы. твои пальцы, холодные и костлявые, впиваются в мышечную ткань. кронус взвывает, выгибаясь на стуле, провода впиваются в его тело. ты чувствуешь под пальцами упругое сопротивление, тепло, пульсацию крови в глубине. ты начинаешь сжимать. медленно, с нарастающей силой. твои пальцы погружаются в податливую плоть, сминая мышечные волокна, сдавливая сосуды. ты разминаешь его мышцы, как тесто, но с жестокой, иссушающей силой. слышишь, как под твоими пальцами лопаются отдельные волокна, как хрустят пережимаемые капилляры. кровь вытекает обильнее, покрывая твою руку теплой, липкой слизью. ты массируешь его оголенную плоть, выворачивая ее, растягивая, сжимая в кулак. это не просто боль. это ощущение глубокого, интимного осквернения, проникновения в самую суть его плоти. кронус издает звуки, уже не похожие на человеческие — хриплый вой, переходящий в бульканье кровью. его глаза закатываются, тело обмякает, но ты продолжаешь. твои пальцы скользят по мокрым, окровавленным мышцам, нащупывая более глубокие слои, сухожилия у локтя. ты сжимаешь их, пытаясь разорвать. он дергается, как на токе. внезапно твой взгляд падает на его рога. два небольших, острых рожка, торчащих из вязких, темных волос. гнев, холодный и бездонный, поднимается в тебе. почему у него оба целы? почему он смеет? ты отрываешь свою окровавленную руку от его мышцы. берешь со стола мощные плоскогубцы с рифлеными губками. подходишь к его голове. он в полузабытьи, но чувствуя приближение, пытается отдернуться. ты хватаешь его за волосы, слипшиеся от крови и пота, и резко запрокидываешь его голову назад, прижимая к спинке стула. твоя металлическая рука сжимает плоскогубцы. ты накладываешь губки на основание его правого рога. кронус замирает, понимая. в его глазах — последняя искра животного ужаса. плоскогубцы сжимаются. хруст! звук ломающейся кости, хряща, кожи. невыносимо громкий в тишине будки, нарушаемой только гулом серверов. рог отламывается с куском скальпа. пурпурная кровь хлещет фонтаном из раны, заливая всё вокруг. крик кронуса — пронзительный, раздирающий, полный абсолютной, запредельной агонии — режет воздух, но тут же обрывается булькающим хрипом. ты держишь в плоскогубцах его рог. окровавленный, еще теплый. разглядываешь его. тупой конец обломка кости острый, неровный. ты подходишь к его животу. его белая футболка пропитана кровью, желчью, потом. ты не утруждаешь себя ее снятием. ты просто приставляешь острый конец отломанного рога к животу, чуть ниже ребер. кронус смотрит на тебя. в его глазах уже нет страха. только пустота. предсмертная пустота. ты вкладываешь всю силу своего отчаяния в удар и бьешь по основанию рога, зажатого в плоскогубцах. острый костяной обломок легко пробивает ткань футболки и вонзается в мягкие ткани живота. не глубоко. но достаточно. ты бьешь снова. глубже. пурпурная кровь разливается вокруг раны. ты бьешь третий раз. рог входит по самое основание. ты отпускаешь плоскогубцы. они падают на пол со звоном. сам рог глубоко в его нутре. кровь течет по брюху, пропитывая штаны, капая на пол. кронус не двигается. его грудь еле заметно вздымается. глаза остекленели. дыхание — редкое, прерывистое, булькающее через кровавую пену вокруг гвоздей. он еще не мертв. но он уже здесь. на краю. ты смотришь на него. на свое творение. на оголенные, измятые твоими пальцами мышцы руки. на рот, уродованный ржавыми гвоздями. на живот, из которого торчит обломок его собственного рога. на лицо, залитое пурпурной кровью из раны на голове. на жалкие, трепещущие плавники. гул серверов кажется похоронным маршем. ты подходишь к своей старой, заезженной пластинке с классикой, стоящей на полке. ставишь ее. игла опускается с шипением. из колонок льются первые, печальные аккорды. ты поворачиваешь громкость на максимум. мощный, чистый звук скрипок и виолончелей заполняет серверную, заглушая последние хрипы кронуса, смешиваясь с гудением машин. симфония боли и железа. ты садишься на корточки напротив умирающего барда надежды, уткнувшись подбородком в колени, и смотришь, как последняя искра жизни покидает его жалкие, преданные тобой глаза, пока рояль играет финальный, скорбный пассаж. его плавники дернулись в последний раз и замерли. ты слышишь, как последний хриплый выдох кронуса сливается с затихающим аккордом. тишина наваливается тяжелее бетонных стен будки, прерываемая только навязчивым гулом серверов и потрескиванием остывающей кочерги в углу. пурпурная лужа под стулом медленно расползается, впитываясь в пыль и масляные пятна. апатия, как тяжелый плащ, обволакивает тебя, но под ней копошится что-то иное — холодное, неутолимое. пустота после завершенного действа требует заполнения. труп еще теплый. ты медленно, как автомат со сбившимися шестернями, опускаешься с корточек. твои длинные, костлявые руки упираются в липкий от крови и грязи бетон. холод пола проникает сквозь кожу ладоней. твои колени, острые под серой тканью рваных штанов, тоже касаются земли. вот так, на четвереньках, как зверь в берлоге, ты чувствуешь себя... правильным. гора спутанных, грязных волос волочится за тобой, сметая пыль и крошечные осколки зубов, превращаясь в окровавленный шлейф. ты подползаешь к стулу. провода, все еще туго обвивающие бездыханное тело, змеятся по серому пластику. твои пальцы с мертвой хваткой впиваются в лодыжку кронуса. кожа под твоими ногтями уже прохладная. чешуйки, оставшиеся нетронутыми, шершаво царапают ладонь. ты дергаешь. тело неохотно соскальзывает с сиденья, тяжелое, обмякшее. голова с глухим стуком бьется о бетон, отчего из прожженного горла выплескивается последняя порция пурпурной пены. оно падает плашмя, раскинув руки, взгляд остекленевших глаз устремлен в ржавые балки потолка. ты игнорируешь иглу проигрывателя, которая, дойдя до конца пластинки, с шипением вернулась на начало. тишина. потом — первые, чистые, неземно-печальные ноты фортепиано. piano concerto no. 21 in c major, k. 467. II. andante. струнные вступают тихо, нежно, как прикосновение к ране. мелодия льется — бесконечно грустная, бесконечно красивая, заполняя удушливую атмосферу будки чем-то невыносимо чужим, чистым. контраст с лежащим перед тобой месивом из крови и плоти — оглушителен. ты ползешь вокруг трупа. твой взгляд скользит по его руке — той самой, с которой ты содрал кожу и мял мышцы. оголенная плоть уже темнеет, подсохшая кровь образует корку. но рядом — другая рука. относительно целая. лишь несколько содранных чешуек да синяки от проводов. это раздражает. незавершенность. под печальный плач скрипок ты подползаешь к этой руке. твои пальцы, все еще липкие от его крови и тканей, сжимают его запястье. кожа здесь серая, прохладная, с легким перламутровым отливом чешуи. ты прижимаешь его ладонь к бетону, растопыривая пальцы. берешь со стола, не вставая, тяжелый молоток. его рукоять знакома, успокаивающе тяжела. первый удар приходится по суставу указательного пальца. хрящ крошится с тихим хрустом. палец неестественно загибается. мелодия рояля льется, печальная и невозмутимая. второй удар по среднему пальцу. третий — по безымянному. каждый удар — метроном под эту чужеродную красоту. ты методично превращаешь его кисть в бесформенную массу раздробленных костей и сине-пурпурной гематомы под кожей. последний мизинец ты просто прижимаешь к полу молотком и давишь всем весом, вертя рукоять. чувствуешь, как ломаются фаланги, как рвется кожа. рука теперь — мешочек с осколками, прикрепленный к запястью. ты бросаешь молоток и снова ползаешь вокруг трупа. останавливаешься у его головы. твое дыхание ровное. его лицо залито запекшейся и свежей кровью, смешанной с желчью и пеной. один глаз приоткрыт, остекленевший. другой затянут коркой. ржавые гвозди торчат из десен, как жуткие металлические клыки. ты поднимаешь свою костлявую руку. не спеша. твой указательный палец с грязным, обломанным ногтем приближается к его открытому глазу. касается мутной роговицы. уже холодной. влажной. ты надавливаешь. слегка. глазное яблоко податливо прогибается под твоим пальцем. ты давишь сильнее. чувствуешь, как оно смещается в орбите. хлюп. палец погружается в студенистую массу. сквозь роговицу, сквозь влагу. ты чувствуешь под ногтем сопротивление — это зрительный нерв? ты ковыряешься. медленно. методично. выковыриваешь глазное яблоко из орбиты, как вареное яйцо из скорлупы. оно висит на кровавых, порванных мышцах и нервах, как на нитках. ты отрываешь его окончательно. чвяк. маленький, мутный шарик в твоей руке. ты разглядываешь его, перекатывая на ладони. потом бросаешь через плечо. он падает в угол с тихим шлепком. струнные играют пиццикато — легкие, отстраненные щипки. твой взгляд вновь падает на его лицо. на торчащие изо рта ржавые гвозди. на пустую глазницу. тебе нужно что-то... вставить туда. ты озираешься. провода. повсюду провода. толстые, медные, в пластиковой изоляции. ты ползешь к ближайшему серверу, хватаешь кусачки. перекусываешь толстый пучок проводов. искры на миг озаряют тень под стеллажом. ты тащишь отрезанный жгут обратно к трупу. провода еще теплые от тока, пахнут озоном и пластмассой. под грустное соло фортепиано ты берешь кусачки снова. откусываешь от жгута кусок провода длиной сантиметров пятнадцать. сдираешь с одного конца изоляцию пассатижами, обнажая пучок тонких медных жил. они блестят, как щупальца. ты подползаешь к голове кронуса. грубо хватаешь его за волосы, оттягивая голову назад. твои пальцы лезут в пустую, кроваво-слизистую глазницу. ты проталкиваешь внутрь оголенный конец провода. он входит легко, слишком легко, проваливаясь в холодную, темную влагу. засовываешь его глубже, пока медь не упрется во что-то твердое. потом берешь другой конец провода, все еще в изоляции, и с силой вставляешь ему в разбитый, обожженный рот, между ржавых гвоздей. провод торчит из глазницы и изо рта, как абсурдная перемычка. ты отползаешь, разглядывая. да. лучше. музыка набирает силу, струнные вступают полным составом, но их звук по-прежнему прозрачен, как слеза. ты смотришь на его ноги. на дешевые кроссовки. они такие... обыденные. неправильные. ты ползешь к верстаку, волоча за собой волосы-мочалку. там лежит газовая горелка. ты включаешь ее. синее пламя с шипением вырывается из сопла. ты ползешь обратно, держа горелку в одной руке, опираясь на костяшки другой. поднося пламя к его кроссовку, ты начинаешь жечь. резина плавится мгновенно, с едким черным дымом и противным запахом. ткань вспыхивает ярким пламенем. огонь лижет штанину, прожигая дыру, обугливая серую чешую на голени. кожа под ней пузырится, лопается, обнажая темно-лиловое мясо. ты водишь пламенем по стопе, превращая кроссовок и часть ноги в дымящийся, обугленный комок. запах горелой плоти и резины перебивает запах крови. потом вторая нога. пламя пляшет под печальные переливы рояля. когда горелка выжгла все, что могла, ты выключаешь ее. от ног остались обугленные, дымящиеся культи с обнажившейся костью в одном месте. тело лежит обезображенное. но музыка... она продолжается. такая плавная. такая... танцевальная. в голове, затуманенной чем-то темным, рождается мысль. искривленная, как твой металлический рог. ты подползаешь к трупу. хватаешь его под мышки, твои пальцы впиваются в ребра. с трудом, волоча его по бетону, оставляя широкий пурпурный след, ты приподнимаешь верхнюю часть его тела. он безвольно опрокидывается вперед, его лоб с глухим стуком бьется о твое плечо. ты изо всех сил поднимаешься, держа и собственный вес, и вес тела. голова кронуса безвольно запрокинута, рот с торчащими проводами и гвоздями открыт, единственный глаз смотрит в никуда. твои руки обхватывают его туловище — липкое от крови, с торчащими из живота плоскогубцами. и ты начинаешь качаться. медленно. в такт. в такт этому проклятому, прекрасному анданте. вперед-назад. вперед-назад. его шея болтается, обугленные ноги волочатся по полу. ты прижимаешь его холодное, обезображенное лицо к своей грязной шее, чувствуя шершавость уцелевшей чешуи на его щеке. ты качаешься, будто убаюкиваешь большого, непослушного ребенка. твои длинные, грязные волосы падают на него, смешиваясь с его запекшейся кровью. ты что-то бормочешь себе под нос — бессвязные звуки, обрывки слов. может, это слова песни? его песни, которую он так и не сыграл? или это просто стон твоей собственной опустошенности? фортепиано ведет мелодию, такая нежная, такая далекая от этого ада. струнные подхватывают, их голоса переплетаются в печальном танце. ты качаешься сильнее, почти с яростью. кусок провода между глазницей и ртом болтается. его раздробленная рука хлопает по твоей спине тряпичной перчаткой. ты зажмуриваешь свои огромные глаза. в ушах — только музыка моцарта и твой собственный хриплый шепот. и гул. вечный гул серверов. музыка приближается к кульминации. звук нарастает, наполняясь скорбным величием. ты впиваешься пальцами в его спину, чувствуя под ногтями холодную плоть и ребра. твое качание становится почти неистовым. вперед-назад! вперед-назад! как маятник, отсчитывающий последние секунды чего-то. и когда последние, мощные, пронзительно-печальные аккорды оркестра заполняют будку, ты резко отталкиваешь от себя труп. он падает на спину с глухим ударом. рука с раздробленной кистью отбрасывается в сторону. голова отскакивает от пола и замирает, смотря в потолок единственным мутным глазом. провод между глазницей и ртом натягивается. плоскогубцы в животе дрогнули. последний аккорд растворяется в тишине, оставляя после себя только шипение иглы в конце пластинки и гудение машин. ты сидишь на корточках над ним. твое дыхание ровное, но глубокое. твой взгляд блуждает по обугленным ногам, раздробленной руке, животу с торчащим рогом, лицу с проводами и гвоздями. по пурпурному озеру, в котором все это лежит. на лице нет ни удовлетворения, ни отвращения. только пустота. глубокая, как космос, пустота. ты медленно, как в замедленной съемке, протягиваешь руку. не к оружию, не к инструменту. ты берешь его уцелевшую, но изуродованную руку. твои пальцы смыкаются вокруг запястья. кожа здесь все еще целая, чешуйчатая, прохладная. ты держишь ее. просто держишь. как держал бы руку спящего. или мертвого. что, в сущности, одно и то же. потом ты отпускаешь. медленно поднимаешься с четверенек. твои суставы скрипят. ты стоишь над ним, огромный и худой, как журавль на свалке. твои волосы-мочалка касаются пола, впитывая пурпур. ты смотришь вниз. на барда надежды. надежды больше нет. только тишина, гул серверов и сладковато-горький запах смерти, въевшийся в стены твоей бетонной коробки. ты разворачиваешься и, не оглядываясь, шаркая босыми ногами по кровавому полу, идешь в темный угол, где стоит твое единственное тряпье, служащее постелью. чтобы снова свернуться калачиком. чтобы слушать гул. и ждать. ждать, пока игла не доползет до начала пластинки снова. чтобы опять услышать первые ноты анданте. и вспомнить этот танец. надежда мертва. и это хорошо.